Часть 30

Квартира тети Липы, где временно проживали Аня и Мария Тимофеевна сегодня напоминала муравейник перед дождём. Повсюду стояли картонные коробки, скреплённые скотчем, свёртки в одеялах, стопки книг. Воздух пах пылью, старыми газетами и грядущими переменами. Яков, засучив рукава, ловко складывал в коробку фарфоровые чашки, обёрнутые в газету. Он чувствовал себя всемогущим. Вернуться в Москву, где за каждым углом не таится тень маньяков Липских, было сродни выходу на свежий воздух после долгого заточения. Он дышал полной грудью, шутил, и сама мысль о том, чтобы беречься, казалась абсурдной.Чувствовал себя прекрасно. — Яков Платонович, не надо, я сама! — Мария Тимофеевна пыталась отнять у него тяжёлую стопку книг по сестринскому уходу. —Мария Тимофеевна, успокойтесь, — улыбался он, легко перекладывая книги в коробку. — Это же не гири. Да и какой из меня мужчина, если не могу помочь будущей тёще с переездом? Он поймал взгляд Ани, которая перебирала одежду в шкафу. Она улыбнулась ему, но в её глазах мелькнула лёгкая тень беспокойства. «Не перетрудись», — словно говорил ее любящий взгляд. Штольман в ответ бодро подмигнул: «Всё в порядке». И правда, всё было в порядке. Яков таскал не тяжёлые коробки вместе с грузчиками, двигал лёгкую мебель, спускался и поднимался по лестнице к лифту, помогая выносить вещи к машине. Адреналин от активности, радость от простого, мирного труда заглушали тихие сигналы усталости. Сегодня он был просто Яков — сильный, нужный, способный. — Ну что, капитан погрузки, — сказал его товарищ Андрей, организовавший машину и завязывавший последний мешок с мягкими игрушками Аниного детства. — Основное готово. Остались мелочи. Ты герой, даже глазам не верится. Яша, ты бы не особенно бегал, страшно за тебя. — Пустяки, — отмахнулся Яков, смахивая со лба капельку пота. Он чувствовал приятную мышечную усталость, знакомую по тем временам, когда мог часами играть в баскетбол или бродить по городу. Это была «хорошая» усталость. Он почти поверил, что она и есть норма. Когда машина Андрея, гружённая до предела, уехала к новой квартире, Яков вздохнул с облегчением и обнял Аню за плечи. —Видишь, Анюта? — сказал он. — Ничего страшного. Организм в тонусе. А теперь давай как договорились — награда. Прогулка в парк. Настоящая, без оглядки на усталость. Морозный январский воздух Парка Горького был искристым и пьянящим. Аня шла, прижавшись к Якову, её щёки горели румянцем, глаза сияли. —Представляешь, мама наконец-то в своей квартире! И я больше не буду волноваться ни за неё, ни за себя. Это же счастье! — Это больше чем счастье, — тихо ответил Яков, вдыхая холод. — Это норма. То, чего нам всем так не хватало. Первые полчаса были волшебными. Яков рассказывал ей об изменениях главного входа, о том, как парк менялся за последние десятилетия. Шёл легко, почти не замечая трости, которая больше служила ему точкой опоры для жестов, чем необходимостью. Трость настояла взять Аня. Но постепенно волшебство стало рассеиваться. Откуда-то из глубины, будто из другого измерения, начала подниматься знакомая Якову, тупая тяжесть в пояснице. Та самая, что он игнорировал последние часы, заглушая её движением и адреналином. Она росла с каждым шагом, уплотняясь в тугой, болезненный комок. «Ерунда, — думал Штольман, стиснув зубы. — Просто устал. Всегда проходила и сейчас пройдет. Сейчас сядем, отдохнём». — Яша, смотри, каток! — Аня потянула его за рукав. На лёд выходили парочки, дети с родителями, смех звенел, как колокольчики. Лицо Ани озарилось таким детским восторгом, что у Штольмана сердце ёкнуло от нежности и… острой, колющей досады. — Пойдём поближе, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Они подошли к ограждению. Аня, прислонившись к нему, смотрела на катающихся, её взгляд следил за лёгкими, уверенными движениями. Яков стоял рядом, и его мир сузился до двух точек: жгучей боли в спине и сияющего профиля девушки рядом. И тут его взгляд упал на группу молодых людей. Парни, лет по двадцать, в модных пуховиках и ярких шапках, с громким смехом выполняли какие-то незамысловатые пируэты. Один из них, заметив Аню, нарочито лихо проскользил мимо, заложив руки за спину, и бросил в её сторону оценивающий, заигрывающий взгляд. Аня, погружённая в свои мысли, даже не заметила. Но Яков заметил. И в этот момент что-то в нём оборвалось. Боль в спине слилась с другим, более острым чувством — полной, унизительной беспомощности. Он стоял здесь, как старый, сломанный чайник, едва сдерживая стон, в то время как к его невесте, к его яркому, живому солнцу, подкатывали крепкие мальчишки, у которых спина не болела от того, что они помогли перенести пару коробок. Которые могли бы, не задумываясь, взять Анну на руки и пронести через весь парк, смеясь. Которые когда-то, как и он сам когда-то, могли часами носиться на коньках, чувствуя не боль, а только восторг скорости и свободы. Перед его глазами промелькнуло воспоминание-вспышка: он, лет двадцать, на университетском катке. Тёмный лёд, звёзды, пар изо рта. Он не просто катался — он летел, чувствуя каждую мышцу, каждое сухожилие, послушные и сильные. Он мог разогнаться так, что ветер свистел в ушах, и резко, почти без усилия, остановиться, рассыпая веером снежную пыль. Он был хозяином своего тела, своей скорости, своей молодости. Будущее казалось безоблачным, а жизнь прекрасной. Контраст был настолько жестоким, что дыхание перехватило. Он больше не был зрителем в своей жизни. Он был пленником в собственном теле. А тюремщиком была эта тупая, неумолимая боль, которая приходила, стоило ему забыть о своей немощи и просто пожить. — Аня, — голос Якова прозвучал хрипло, не своим. — Я… мне нужно присесть. Сейчас же. Она мгновенно обернулась, и восторг в её глазах сменился тревогой. —Конечно! Я видела лавочку, вон там, за поворотом. Эти сто метров до лавочки стали для Якова самым длинным и унизительным путём в жизни. Каждый шаг отдавался прострелом в пояснице. Он опирался на трость и на её руку, которую сжимал так, что, наверное, причинял ей боль, но отпустить не мог. Его лицо покрылось холодной испариной. Наконец, Яков почти рухнул на холодное дерево скамейки, закрыв глаза, стиснув челюсти. Не от боли. От ярости. На себя. На свою слабость. На своё тело, которое предало его тогда, семь лет назад, и предавало снова сейчас, когда у него наконец-то появилась причина жить по-настоящему. Он сидел, скрючившись, отвернувшись, и думал, что должен что-то сказать. Объяснить. Извиниться за испорченную прогулку. Но слова застревали в горле комом стыда и злости. Яков просто сидел, глядя в снег, и чувствовал, как Аня молча, очень бережно, прижимается к его плечу, деля с ним не прогулку, а эту новую, тихую и такую жестокую реальность. Путь домой был одним сплошным молчаливым мучением. В метро Яков стоял, прислонившись к стеклу, и смотрел в темноту тоннеля, не видя своего отражения. Аня держалась за поручень рядом, её взгляд то и дело скользил по его напряжённому, осунувшемуся за эти часы профилю. Она пыталась поймать его взгляд, улыбнуться ободряюще, но он упорно смотрел в никуда. В подъезде его дома, на 22-м этаже, Штольман несколько секунд не мог попасть ключом в замочную скважину — руки предательски дрожали от усталости и выброса гормонов. Когда дверь наконец открылась, он перешагнул порог, отбросил трость в сторону и, не снимая куртки, двинулся к спальне. Трость, ударившись о ножку консоли, с грохотом упала на паркет. Звук был негромким, но в гробовой тишине квартиры он прозвучал как выстрел. И что-то в Якове сорвалось с цепи. Он не кричал. Он издал какой-то сдавленный, хриплый звук, полный ярости и отчаяния. Развернулся и со всей силы ударил кулаком по дверному косяку. Удар был глухим, но звонко отозвался болью, которая рванулась от костяшек вверх, по руке, и вонзилась иглами в уже и без того раздражённую спину. Он аж присвистнул от неожиданности и боли. — Чёрт! — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. Он тряхнул травмированной рукой, словно отряхивая воду. — Чёрт возьми! До чего же это унизительно! Быть... быть этой развалиной, которая не может даже просто погулять! Аня застыла в прихожей, только что сняв один сапожок. Испуг, острый и леденящий, сковал её. Она видела Якова злым, сосредоточенным, саркастичным. Но такой слепой, животной ярости, направленной вовнутрь, на самого себя — никогда. Его лицо было искажено гримасой страдания и ненависти, и на миг она увидела в нём не своего Якова, а того самого затравленного, отчаявшегося зверя, каким он был в их первую встречу. Аня инстинктивно отпрянула, прижавшись спиной к стене, и это её движение, полное страха, он увидел краем глаза. И всё оборвалось. Мгновенно. Как будто кто-то выдернул шнур из розетки. Ярость схлынула, оставив после себя лишь пустоту, стыд и холодный ужас от того, что он натворил. — Аня... — его голос прозвучал сломанно, тихо. Он тут же, забыв о боли в руке и спине, сделал шаг к ней, но она невольно отступила ещё на сантиметр. Это его добило. — Боже мой, прости... Я не... я не хотел тебя пугать. Прости меня. Это не на тебя. Я бы не посмел. Он стоял перед ней, сгорбленный, с побелевшими костяшками на руке, с глазами, полными такого раскаяния, что её собственный ужас начал таять, уступая место чему-то другому, более горькому. — Это я, — выдохнула Аня, и её голос задрожал. Слёзы, копившиеся с момента той лавочки в парке, хлынули наконец ручьём. — Это я должна просить прощения у тебя. Я эгоистка. Полнейшая, слепая эгоистка. — Что? — не понял Яков, совсем растерянный. — Я видела, как ты сегодня носился с коробками! Видела, что ты устал ещё на лестнице у мамы! — Аня говорила сквозь рыдания, срывающимся голосом, обвиняя себя. — Я должна была остановить тебя. Настоять. Сказать: «Яша, хватит, сядь, отдохни». А я что? Я радовалась! Радовалась, что ты сильный, что ты можешь, что у тебя получается! Я думала только о том, как мне хорошо с тобой, как я горжусь тобой! А о тебе... о том, что тебе потом будет плохо... я не подумала. Вообще не подумала! Она уткнулась лицом в ладони, её плечи тряслись. В её словах была страшная, искренняя детская логика: если любишь — должен предвидеть, должен оберегать. А она не уберегла. Она позволила ему надорваться, потому что ей самой было так сладко видеть его «нормальным». Яков подошёл и, очень осторожно, как к пугливому зверьку, обнял её. На этот раз она не отстранилась, а вжалась в него, прильнув ко груди, заливая слезами его пальто. —Тише, тише, солнышко моё, — шептал Яков, целуя её волосы. — Это чушь. Полнейшая чушь. Ты не виновата ни в чём. Я сам. Я — взрослый человек. Я сам решил таскать эти коробки. Я сам решил идти в парк. Я сам игнорировал все сигналы, потому что... потому что хотел быть для тебя тем, кем был когда-то. Нормальным мужчиной. А не инвалидом с лавочки. Он отвёл её в гостиную, усадил на диван, сам опустился рядом, не выпуская её рук. Боль в спине и руке гудела, но теперь это был просто фон, неважный шум. —Ты видишь, в чём проблема? — спросил он уже спокойнее, глядя на их сцепленные пальцы. — Не в том, что ты о себе думала. А в том, что я не могу смириться со своими ограничениями. Я злюсь на себя за эту слабость. А сегодня... сегодня я увидел её особенно чётко. И не смог сдержаться. Прости меня за эту сцену. Это непростительно. — Неправда, — прошептала Аня, вытирая щёки. — Это простительно. Потому что я понимаю. Потому что я видела твоё лицо у катка. Ты смотрел не на меня. Ты смотрел на них. На тех мальчишек. И вспоминал себя. Он кивнул, с трудом сглотнув. Она прочла его как открытую книгу. —Да. И это был худший момент. Хуже, чем боль. Осознать, что ты — зритель в собственной жизни. Что твоё тело — не инструмент, а тюрьма. И что оно может стать... помехой. Для нас. Он произнёс это последнее с огромным трудом, но выдохнул, наконец вытащив наружу самый глубокий, невысказанный страх, который глодал его с того самого дня в парке. Не страх боли. Страх оказаться недостаточно хорошим, недостаточно сильным для молоденькой жены. Обузой. Аня резко встряхнула головой. —Никогда. Ты слышишь? Никогда. Ты — моя опора, а не помеха. Даже с этой болью, даже с этой тростью. Но... — она сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. — Но если эта «тюрьма» так тебя мучает... если она мешает тебе быть счастливым, чувствовать себя собой... значит, с ней нужно что-то делать. Не мириться. Действовать, Яша. Она сказала это не как утешение, а как констатацию факта. Её слёзы высохли, в глазах появилась та самая решимость, которая заставила её когда-то сказать: «Я приду. И останусь». Яков смотрел на неё, и в его измученном лице медленно проступало понимание. Гнев и стыд отступали, уступая место чему-то старому и знакомому — аналитическому, холодному. — Действовать, — тихо повторил он. — Да. Ты права. Он отпустил её руку, потянулся к ноутбуку, стоявшему на журнальном столике. Боль в спине при движении заставила его скривиться, но теперь это была не причина для ярости, а повод для действия. —Значит, нужно составить новый план, — сказал он, и в его голосе снова зазвучали стальные нотки профессора Штольмана, берущегося за самую сложную казуистику. Час спустя они лежали в постели, не спали. Темнота в спальне была мягкой, уютной, укутывающей. Яков лежал на спине, Аня — на боку, прижавшись к нему, её голова покоилась у него на плече, рука лежала на его груди. Она слушала ровный, уже спокойный ритм его сердца. После бури эмоций наступило странное, сосредоточенное затишье. Штольман поглаживал её волосы, его пальцы медленно заплетали и расплетали прядь. —Нужно ехать в Германию, — сказал он тихо, не как предложение, а как констатацию уже принятого решения. — В клинику в Бад-Вимсбахе. Я изучал их исследования ещё год назад, просто… тогда не видел смысла. Они специализируются именно на повторных, сложных спондилодезах. У них цифры возвращения к полноценной жизни — под восемьдесят процентов. А не просто к «меньшей боли». К жизни. Аня немного приподнялась, опершись на локоть, чтобы видеть его лицо в полумраке. Его черты были спокойны и тверды. —Яша… — она начала робко, её голос был чуть выше обычного. — Это же… Это ведь огромные деньги. Я даже не представляю, сколько. Реабилитация, операция, проживание… Мы… Яков повернул голову, и в темноте она увидела, как угол его губ тронула лёгкая, сухая усмешка. —Деньги есть, Анечка. Вернее, они вот-вот будут. Она вопросительно промолчала. —У меня с Ниной, с бывшей женой, до сих пор не разделено кое-какое имущество, — объяснил он просто. — Небольшая квартира в центре, которую мы купили как инвестицию, да вклад в немецком банке. Она всё это время пользовалась всем, пока я… пока я был не в себе. Считала своей по праву сильного. Юридически — нет. Сейчас, когда я снова могу думать как юрист, пора эту оплошность исправить. Это будет не сложно. Штольман говорил об этом без злости, почти с деловым безразличием. —Я свяжусь со своим старым однокурсником, он теперь крепкий адвокат. Думаю, вопрос решится быстро. Ниночка пожила за мой счёт семь лет. Хватит. Теперь эти деньги пойдут на то, чтобы я наконец-то перестал быть её главным жизненным достижением и несчастьем. А стал… твоим мужем. В полном смысле слова. Визгу будет... на всю Москву. Аня слушала, и в её груди что-то болезненно сжалось и тут же отпустило. Это был не просто план. Это было решение Якова. Он хотел освободиться. От боли, от прошлого, от пут, наложенных и болезнью, и людьми. —А если… если она не захочет отдавать? — прошептала она. — Захочет, — уверенно сказал Яков, и в его голосе зазвучали те самые стальные нотки. — Потому что у меня есть неоспоримые доказательства и железная логика. А у неё — только привычка к безнаказанности. Нина не глупая. Но она сдастся без боя, когда поймёт, что игра проиграна. Деньги будут. Хватит на всё: на хорошего хирурга, на лучшую реабилитацию, на то, чтобы ты могла быть рядом, не думая ни о чём, кроме учёбы и меня. Яков замолчал, потом его рука легла на её щеку, повернула её лицо к себе. —Ты только скажи, что ты со мной. Что не испугаешься больниц, гипсов, моей дурной настроенности после наркоза. Что выдержишь этот путь. Он будет долгим. Мне самому не по себе. Аня не ответила сразу. Она придвинулась ближе, так близко, что их дыхание смешалось, и положила ладонь ему на грудь, прямо на сердце. —Я выдержу всё, — сказала она просто. — Ты же выдержал семь лет боли. Выдержал ту беду, что я привела за собой из Минска в твой дом. Сейчас мы просто меняемся ролями. Ты будешь студентом, а я — твоим строгим профессором по реабилитации. Буду заставлять тебя делать упражнения и строго ругать, если будешь лениться. Яков рассмеялся тихим, грудным смехом, который она так любила. —Угроза страшная. Ладно. Договорились. — Он обнял её крепче, прижал к себе. — Значит, план такой. Завтра — звонок адвокату. Параллельно — сбор всех моих медицинских выписок, перевод их на немецкий. Тебе — договариваться в институте о возможности дистанционного обучения на семестр. Ты у нас девочка талантливая, думаю, тебе пойдут навстречу. Как только деньги будут, — бронируем клинику и билеты. Штольман говорил, и его слова выстраивали в темноте не призрачные мечты, а чёткий, ясный план их общего будущего. —А потом… — его голос стал тише, почти мечтательным. — Потом, когда я смогу не просто ходить, а бегать… мы выйдем из той больницы и поедем не в аэропорт. Мы поедем в Шварцвальд. Я покажу тебе самый старый лес в Германии. И мы просто пойдём по тропинке. Без оглядки на время. Без счёта шагам до ближайшей лавочки. Аня закрыла глаза, представляя это. Не парижские огни или венецианские каналы. Старый лес. Тропинка. И Яков рядом — без трости, без этой вечной тени боли во взгляде. Просто Яков. Её Яков. —Это самая красивая поездка, какую я могу себе представить, — прошептала она. Штольман ничего не ответил, только поцеловал её в макушку. Они лежали так, сплетённые в темноте, и будущее, которое ещё час назад казалось тупиком, раскрылось перед ними длинной, трудной, но абсолютно ясной дорогой.