Часть 33

За окном медленно смеркалось, февральский день рано сдавал позиции. Яков отложил в сторону распечатанное письмо от профессора Вебера и устало потёр переносицу. На столе была не груда бумаг, а логично разложенные стопки: свежие медицинские документы, финансовые выписки, варианты аренды. Яков был в неплохой форме. Настроение приподнятое. Он чувствовал себя хорошим инженером, наконец-то получившим точные чертёжи для починки самого сложного механизма — собственного тела. Шаги любимой в коридоре были лёгкими, но смутно ощущались какой-то усталой поступью. Штольман обернулся и улыбнулся. Аня стояла на пороге, в больших тёплых носках, с чашкой чая в руках. — Опять зарылся в бумаги, Яша? — спросила она, ставя чашку рядом с ним. — Не «зарылся», а систематизирую, — поправил Яков, отодвигая ноутбук, чтобы дать ей место. — Присаживайся, дорогая. Думал, как нам лучше всего выстроить ближайшие три месяца. Аня присела на широкий подлокотник его кресла, а он придвинул к ним листок с графиком. — Смотри. Десятое марта, рейс SU-2609, «Аэрофлот», вылет в 11:50. Конечно, с пересадкой по нынешним реалиям. Я уже взял билеты с расширенным пространством для ног. Одиннадцатого утром мы уже должны быть в клинике «Виктория-Августа» в Бад-Вимсбахе (Bad-Wimsbach). Первый день — формальности: размещение, история болезни, знакомство с лечащим врачом. Ты будешь со мной? — Конечно, буду, — тихо сказала Аня. — Хорошо. Потом начинается неделя обследований. Они хотят сделать своё, свежее МРТ, рентген, много анализов. Я буду почти всё время занят. А у тебя… — он взял её руку и поцеловал запястье, — у тебя будет время освоиться. Прогуляться, найти для нас ближайший супермаркет, аптеку. Осмотреться. Чтобы потом, когда я буду уже после операции, ты не чувствовала себя потерянной. — А если мне что-то нужно будет спросить? — в голосе Ани послышалась нотка робости. — Вот для этого тебе и нужен базовый немецкий, — Яков улыбнулся ободряюще. — Не для философских дискуссий, а для быта. Чтобы ты могла спросить: «Entschuldigung, wo ist der nächste Supermarkt?» (Извините, где ближайший супермаркет?) или «Kann ich bitte stilles Wasser haben?» (Можно мне, пожалуйста, негазированной воды?). Язык — это ключ от самостоятельности там. Я буду при тебе, но не 24 часа в сутки. Особенно когда начнётся реабилитация, и я буду целыми днями на процедурах. Яков говорил спокойно, логично, рисуя картину не тягостной обязанности сиделки, а общего, почти авантюрного предприятия. — Я записал тебя на курсы. Неподалёку, два раза в неделю. Начнёшь завтра. К нашему отъезду будет уже какой-то базис. А я буду помогать. Я же твой личный репетитор-носитель немецкого языка, — Яков подмигнул ей, стараясь развеять тень странного беспокойства на её лице. Аня кивнула, но взгляд её был где-то далеко. — Хорошо. Я попробую. — Не «попробую», а сделаешь, — Штольман мягко поправил, проводя пальцем по её ладони. — Ты у меня самая способная. Помнишь, как ты римское право за пару месяцев нагнала? Ты просто поразила меня своей памятью и трудолюбием. Немецкий проще. Там хоть логика есть. Аня наклонилась, закрыла глаза и прижалась лбом к его виску. Он почувствовал прохладу её кожи и тоже закрыл глаза, вдыхая знакомый запах её шампуня. Всё будет хорошо. У него теперь был план. И Аня была с ним. Казалось, этого достаточно, чтобы все мечты осуществились. Анна вернулась после курсов, когда за окном уже давно стемнело. Яков слышал, как она целую минуту стоит в прихожей, не снимая шубки. Потом — медленные шаги. — Ну как первый бой? — спросил Яков, выходя к ней в коридор. Аня выглядела сильно вымотанной. Она сняла верхнюю одежду, словно та весила центнер, и без сил повесила на крючок. — Бой… больше похоже на избиение младенцев, — Анна попыталась улыбнуться, но получилось ненатурально. — Все такие молодые, быстрые, способные. Одна девушка вообще уже год встречается с немцем и щебетала, как птичка. А я сидела, пыталась запомнить, чем «der» от «die» отличается, и думала… зачем мне это всё? — Чтобы чувствовать себя свободнее, — повторил Штольман свою мысль, помогая Анне снять сапоги. — Чтобы не зависеть от моих переводов в каждой мелочи. Чтобы ты могла, если захочешь, сходить одна в кафе и заказать себе «eine Tasse Kaffee und ein Stück Apfelkuchen» (чашку кофе и кусочек яблочного пирога). Это же приятно. — Наверное, — без энтузиазма согласилась Аня, проходя в гостиную и опускаясь на диван. Яков сел рядом, взял её новый учебник. Там были яркие картинки, простые диалоги. — Давай посмотрим, что вы проходили. Проиграем ситуацию. Вот, смотри: диалог в отеле. Я буду администратором. Ты подходишь и говоришь: «Guten Tag. Mein Name ist Anna Mironowa. Ich habe ein Zimmer reserviert.» (Добрый день. Меня зовут Анна Миронова. Я забронировала номер.) Аня посмотрела на фразу, её губы беззвучно повторили слова. Потом она сказала их вслух, медленно, сжав пальцы. — Gut! — одобрительно сказал Яков. — Очень хорошо для первого дня. Теперь моя реплика: «Ja, natürlich. Ihr Pass, bitte.» (Да, конечно. Ваш паспорт, пожалуйста.) Что ты отвечаешь? Дальше по диалогу. Она замерла, вглядываясь в текст. Прошло несколько секунд. — «Hier… hier bitte», — наконец выдавила Аня. — Правильно! «Hier bitte» (Вот, пожалуйста). Видишь, ты уже можешь поддержать простой разговор! Но энтузиазм с его стороны наткнулся на глухую стену усталости с её. Аня потёрла виски. — Яша, у меня голова кругом идёт. Давай завтра. — Давай ещё одну, самую важную, — настаивал он мягко, но неуклонно. Ему хотелось закрепить успех, дать ей почувствовать уверенность. — Вот ситуация в клинике. Ты подходишь к посту медсестёр и говоришь: «Entschuldigung, mein Mann, Jakob Stolman, hat heute Schmerzen. Können Sie bitte den Arzt rufen?» (Извините, у моего мужа, Якова Штольмана, сегодня боли. Не могли бы вы позвать врача?) Он произнёс фразу чётко, разделяя слова. Аня слушала, но её лицо не выражало сосредоточенности, а лишь нарастающее напряжение и панику. Когда он закончил, Аня резко покачала головой. — Нет, Яша. — Что «нет»? — удивился Штольман. — Я не хочу это учить. Не хочу запоминать эти фразы про боль и врачей. — Голос её дрогнул. Аня отвернулась, сжав кулаки. — У меня в голове и так… Я не могу, понимаешь? Просто не могу сейчас на это смотреть. Аня встала и почти побежала на кухню. Яков остался сидеть с открытым учебником в руках. На странице улыбалась пара туристов, спрашивающая дорогу к замку. Её реакция была не просто усталостью. Это был страх. Глухой, животный страх, который заставлял её отшатываться от самых необходимых, практичных, логичных вещей. Яков отложил книгу и пошёл за ней. Аня стояла у раковины, держась за столешницу, и смотрела в чёрное окно, за которым отражались их смутные тени. — Анечка, — тихо позвал он. Она не обернулась. Яков подошёл вплотную, обнял её сзади, прижал к себе. Аня была напряжена, как струна. — Ладно, — прошептал он ей в волосы. — Никакого немецкого сегодня. У тебя передоз и паника. И завтра тоже, если не захочешь. Я просто… я хотел, чтобы тебе было легче. Чтобы ты не боялась. Аня расслабилась на долю секунды, потом обернулась и совершенно потерянно спрятала лицо у него на груди. Яков чувствовал, как учащённо бьётся её сердце. — Я не языка боюсь, — сбивчиво прозвучал её голос. — Я… Я не знаю, чего боюсь. Всё как-то слишком. Слишком быстро, слишком серьёзное дело предстоит. И эти фразы… они как будто делают всё окончательным. Реальным. Яков понимал. Он сам долго бежал от реальности своей боли. Но ему казалось, они уже прошли этот рубеж. — Всё реально, солнышко, — сказал Штольман, целуя её в волосы. — И операция реальна, и боль реальна. Но реально и то, что я тебя люблю. И то, что мы справимся. А слова… это просто инструменты. Как твой конспект или моя трость. Они не делают беду больше или меньше. Они просто помогают с ней жить. Аня не ответила, лишь крепче прижалась к нему. — И я тебя люблю, — прошептала она. Яков стоял, обнимая её, и гладил по спине, пока дрожь в её плечах не утихла. В тишине кухни было слышно лишь тиканье часов и их дыхание. Любовь была вот здесь, в этой темноте, в этой тишине, в его руках, держащих её. Но между ними висело невысказанное, тёплое и тяжёлое, как это февральское одеяло ночи за окном. Штольман не знал, что это, но чувствовал его вес. И от этого хотелось держать её ещё крепче, чтобы ни одна тревога не могла пролезть в щель между их телами.