Часть 34

Самолёт парил в молочно-белой пенке над облаками. Аня прижалась лбом к прохладному иллюминатору, но видела не пейзаж, а своё отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами. В ушах, помимо гулкого рокота двигателей, стоял звон от усталости после пересадки и смутного, тошнотворного страха, который она в общении списывала на турбулентность и «гастрит». Рядом сидел Яков, который, несмотря на усталость, был с прямой спиной, что уже было достижением. Перед ним на откидном столике лежала распечатка из клиники — график на немецком. Он изучал его достаточно подробно и вместе с тем нервно. Его пальцы, длинные и ухоженные, сердито водили по строчкам, иногда Яков что-то помечал на полях шариковой ручкой с логотипом авиакомпании. Он был собран, как пружина. — Не хочешь чай? Или сок? — его голос вернул её из оцепенения. Он уже ловил взгляд стюардессы. — Воду. Просто воду, — тихо ответила Аня. Он кивнул и, когда бортпроводница подошла, обратился к ней на беглом, лёгком немецком: «Zwei Flaschen stilles Wasser, bitte. Und eine Decke für die Dame.» («Две бутылки негазированной воды, пожалуйста. И плед для дамы»). Его речь прозвучала для Ани как музыка из другого мира — отточенная, уверенная, без малейшего акцента. Словно Яков не учил язык, а просто вспоминал его. Стюардесса улыбнулась, кивнула и через мгновение принесла воду и мягкий серый плед. Яков накрыл Аню, его пальцы на мгновение задержались на её плече. — Спасибо, — прошептала она. — Пустяки, — он ответил по-русски, и в его глазах мелькнула тень той нежности, что была у них дома. Но тут же Яков снова углубился в бумаги. Когда самолёт начал снижаться, капитан объявил погоду и время. Аня поймала себя на том, что инстинктивно ждёт, когда Яков переведёт. Но он не перевёл. Он просто слушал, слегка кивнув, как будто капитан говорил на родном, русском. Эта его естественность в чужой языковой стихии впервые заставила её остро почувствовать дистанцию. В России она была его спасительницей, его связью с миром. Здесь, едва ступив на землю, она уже стала обузой, непонимающим ребёнком. В аэропорту Франкфурта Аню накрыла волна сенсорной атаки на все органы, чувств. Гул голосов, доносящихся отовсюду, непонятные объявления, лавинообразное количество указателей. Она инстинктивно схватилась за рукав Якова. Он не отстранился, а твёрдо взял её за руку и повёл коротким, уверенным шагом к паспортному контролю. — Geschäftlich oder privat? («Деловая или частная поездка?») — спросил офицер, просматривая его паспорт. — Privat. Zur medizinischen Behandlung. («Частная. Для медицинского лечения»), — ответил Яков, не моргнув глазом. Его тон был спокоен, почти светски безучастен. Он протянул пакет с документами из клиники. Офицер мельком взглянул, кивнул, поставил штамп. Всё заняло минуту. У багажной ленты Яков наконец отпустил её руку, чтобы поймать их чемодан. Аня наблюдала, как он легко, почти небрежно ловит его, и вспомнила, как ещё несколько месяцев назад Яков не мог бы этого сделать. Сейчас он двигался в толпе, как акула в воде — без лишних движений, экономно, видя цель. Яков нашёл водителя с табличкой «Stohlmann», коротко поздоровался, помог отдал, усадил её в машину. — Всё хорошо? — спросил он уже в салоне, беря её руку снова. Его пальцы были холодными. — Да, — кивнула Анна, глядя в окно на мелькающие серые автомагистрали, сосновые леса, аккуратные, как с открытки, домики с острыми крышами. Всё было чистым, правильным и бездушным. — Ты… ты здесь как дома. Штольман усмехнулся коротко и беззвучно. — Не совсем. Но язык… да. Он как часть меня. Родители дома говорили на смеси. А потом работа… Здесь я когда-то защищал свою диссертацию. Кажется, в прошлой жизни. —— Клиника в Бад-Вимсбахе была не похожа на больницу, хоть и специализировалась строго на ортопедии и была очень высокотехнологичной. Она напоминала дизайнерский спа-отель, куда приезжали лечиться очень богатые люди. Везде — дерево, стекло, живые орхидеи, приятный свет, где-то яркий, а где-то наоборот, приглушённый. Пахло не лекарствами и страданиями, а аромадиффузором с запахом лимона и эвкалипта. Тишину нарушал лишь тихий гул голосов да щелчки каблуков по глянцевому полу. Их встретила куратор, фрау Хоффман — женщина лет пятидесяти с красивыми коротко стриженными волосами и внимательными голубыми глазами. Она заговорила на английском, но Яков тут же перехватил инициативу, ответив на немецком. Они погрузились в пятиминутный диалог, полный специфичных терминов, названий препаратов и протоколов. Аня стояла рядом, держа свою сумку, и чувствовала себя невидимкой. Она понимала лишь обрывки: «MRT» (МРТ), «Narkosevorbereitung» (подготовка к наркозу... кажется), «Schmerztherapie» (обезболивание - Аня это запомнила, потому что это было важно). Фрау Хоффман наконец вручила ей толстую папку с бумагами и, перейдя на сносный английский, сказала: «Для вас, мисс. Информация, согласия.». Яков, не глядя, взял папку, пролистал. — Согласие на операцию и анестезию. Анкета по оценке боли. Расписание на завтра: МРТ в восемь утра, рентген в десять, встреча с анестезиологом в два. Правила для сопровождающих. Ты сможешь ночевать здесь, — он кивнул на палату, дверь в которую уже открывала медсестра. — Но есть и номер в гостевом корпусе, если захочешь побыть одной. Последнюю фразу Яков произнёс особенно нейтрально, будто проверяя почву. Аня покачала головой. — Я останусь с тобой, Яша. Их палата была просторной, светлой, теплой, всё в тех же бежево-серых тонах. Одна большая функциональная кровать для пациента, жестковатый, но удобный диван-трансформер для сопровождающего, рабочий стол, телевизор, своя душевая. Вид из окна — на заснеженный внутренний дворик с фонтаном, который сейчас не работал. Яков сел на край кровати, снял пальто и осторожно потянулся, лицо на миг исказила гримаса — старая боль напоминала о себе после перелета. Аня засуетилась. Она разобрала их чемодан, аккуратно повесила его пиджак и свой свитер в узкий шкаф, поставила на прикроватную тумбочку две книги: его — монографию по праву на немецком, что Яков читал, свою — конспекты по историографии истории России. Рядом положила его футляр с канцелярией. Этот простой ритуал — создание крошечного островка их общего быта в этом стерильном пространстве — почему-то вызвал у неё ком в горле. Это было так жалко и так важно одновременно. Яков наблюдал за ней, молча, полузакрыв глаза. Потом взял папку и ручку. За бумагами уже пришел администратор. Он терпеливо дожидался, пока пациент заполнит необходимое. — Нужно заполнить это. Ты со мной? Я буду переводить вопросы, — сказал Штольман. — Здесь есть графы для тебя. Он начал читать. Вопросы были дотошными и унизительными: «По шкале от 1 до 10, какую боль вы испытываете, когда чихаете?», «Как часто боль будит вас ночью?», «Мешает ли она вашей интимной жизни?». Аня записывала за ним его ответы по-русски в блокнот, а он затем аккуратно вносил их в немецкие бланки. Его почерк, всегда чёткий, сейчас был особенно выверенным, будто он боялся, что неразборчивая буква исказит диагноз. Он отвечал честно, без жалости к себе: «восемь», «каждую ночь», «да, мешает». Когда они закончили, стемнело. Из-за двери доносился тихий гул клиники, живущей по своему расписанию. Яков откинулся на подушки, закрыв глаза. В свете настольной лампы его лицо казалось вырезанным из серой бумаги — усталым, сосредоточенным и бесконечно далёким. Яков был уже не здесь, с ней. Он был там, завтра, в восемь утра, под рокот томографа. И Аня, глядя на него, понимала, что её тихая борьба за тайну только начинается. Яков нервничал, она тоже. Следующие несколько недель предстояли быть не простыми. Утро началось с визита медсестры в пять тридцать для забора крови. Аня спала, она не смогла проснуться так рано. Яков, уже бодрствующий, молча подставил руку медсестре. Аня встрепенулась и села. Она устало потерла глаза. Слишком рано. Не выспалась. Лицо Якова в тусклом свете настольной лампы было спокойным, но Аня, чуткая к каждому его изменению, видела, как напряжены плечи. Яков терпеть не мог эту процедуру — не из-за боли, а из-за унизительной пассивности. К восьми, после череды сдачи разнообразных анализов и тестов, их уже ждали в отделении лучевой диагностики. Коридоры клиники ожили: слышался приглушённый гул аппаратов, шаги, голоса на разных языках. Аня бодро шла рядом с Яковом, неся его папку с документами и свою сумку с водой и учебником немецкого. Штольман двигался чуть быстрее, чем обычно, — не от нетерпения, а от желания поскорее пройти это, не задерживаясь, не становясь центром внимания. В зале ожидания у кабинета МРТ пахло озоном и холодным пластиком. От обилия медтехники и напряжения в воздухе было не по себе. Страшно. Яков молча уселся в кресло, взгляд его устремился в одну точку на противоположной стене. Аня пристроилась рядом. — Похоже на рубку космического корабля, — тихо сказала она, кивая на дверь с надписью «MRT». — Там, наверное, кнопок много. Интересно, они курс на Марс прокладывают или просто кости рассматривают? Уголок губ Якова дрогнул, но улыбка не состоялась. — Скорее второе, — сухо парировал он. — А мне всегда казалось, что это портал в другое измерение. Входишь одним — выходишь другим. — Она сделала паузу, наблюдая за ним краем глаза. — Выбирай: с какой новой суперспособностью. На этот раз Яков обернулся к ней, и в его серо-голубых глазах мелькнуло что-то живое — смесь раздражения и невольной нежности. — Я бы предпочёл выйти с новой, функциональной спиной. Без всяких суперспособностей. — Так не интересно, — вздохнула она, но её рука легла ему на предплечье, и Аня почувствовала, как под пальцами дрогнула мышца. Якова вскоре вызвали. Медсестра, улыбчивая и не говорящая по-английски, начала жестами объяснять, что нужно снять все металлическое. Яков кивнул, встал и, отвернувшись к стене, стал расстёгивать рубашку. Движения его были резковаты. Аня видела, как он на секунду замер, снимая часы, — его взгляд упал на циферблат, будто он фиксировал время начала испытания. Она подошла, взяла у него часы, рубашку, ремень. — Я всё аккуратно сложу, — просто сказала она. Яков кивнул, не глядя, и ушёл за дверь в одноразовом бесформенном халате, в котором его стройная, ещё недавно такая сильная фигура казалась хрупкой. Аня терпеливо ждала. Через двадцать минут Яков вышел. Лицо его было бледнее обычного, губы плотно сжаты. — Всё нормально? — вскочила она. — Шумно, — коротко бросил Штольман недовольно, беря у неё свою одежду. — Как будто внутри отбойного молотка. До рентгена был час. Яков предложил спуститься в больничный буфет на первом этаже — «чтобы убить время и не сидеть в четырёх стенах». Буфет оказался светлым помещением с видом на зимний сад. Запах свежего кофе и выпечки был густым и назойливым. Аня, едва переступив порог, почувствовала, как подкатывает тошнота. Она сглотнула и сосредоточилась на раздраженном Якове. Он взял поднос и двинулся вдоль раздачи, нехотя выбирая. Его движения были обдуманными, как всё, что он делал. Йогурт, овощи, булочка с отрубями и сыр. Он не смотрел на десерты — аппетитные яблочные штрудели и творожные кексы. — Яков, — тихо окликнула его Аня, остановившись у витрины со сладостями. Она сделала своё лицо заинтересованным, хотя ее ужасно тошнило. — Посмотри, какая шарлотка. Похоже, с корицей. Или взять штрудель? Тебе что больше нравится на десерт? Штольман обернулся, слегка нахмурившись. Вопрос о десерте в такой момент показался ему неуместным, почти ребяческим. — Аня, мне всё равно, — раздраженно кивнул он. — Но мне не всё равно, — Аня упрямо улыбнулась, хотя внутри всё сжималось. Ей важно было отвлечь его, вернуть хоть на минуту к простому, нормальному выбору. — Ну выбери. Представь, что мы не в клинике, а в кафе. Я угощаю. Штрудель или кусок шарлотки? Яков взглянул на неё, потом на витрину, и вдруг его взгляд смягчился. Он понял её игру. — Штрудель, — сдался он. — Но только маленький кусок. — Отлично, — Аня кивнула официантке, указывая на десерт. — Один штрудель, пожалуйста. И два чая. — Отлично все сказала, без ошибок, — улыбнулся Яков. Когда они сели за столик, он отодвинул тарелку с десертом к ней. — Я не смогу. После МРТ… не хочется. Там, в трубе не по себе. — Тогда я отложу тебе кусочек. На потом, когда захочешь, — настаивала Аня, отламывая маленький кусок и кладя ему на краешек блюдца. Это был не кусок яблочного пирога. Это была частичка обычной жизни, которую она пыталась ему вернуть. Яков посмотрел на этот крошечный кусочек, потом на неё, и его рука потянулась через стол, чтобы коснуться её пальцев. — Спасибо, дорогая — сказал он тихо, и в этом слове был не только ответ за десерт. После короткой передышки путь лежал в другой корпус, в радиологическое отделение, для контрольных прицельных снимков. Настроение, слегка поднятое в буфете, угасло по мере приближения. Коридоры здесь были уже, свет — холоднее, жёстче, люди - сосредоточеннее. Воздух пах строгостью — стерильной чистотой с лёгким металлическим оттенком. Яков шёл, глядя прямо перед собой, засунув одну руку в карман тёмных брюк. Он был молчалив, но Аня чувствовала, как растёт его внутреннее напряжение. Яков менялся на глазах. Он ненавидел вот эту часть — ожидание, зависимость от аппаратуры, от людей в белых халатах, которые будут рассматривать его изнутри, как неисправный механизм. Но больше всего он боялся не этого. Он боялся, что в какой-то момент увидит в глазах Ани — в глазах этого самого светлого и сильного человека в его жизни — тень усталости. Или, что хуже, отвращения к этой бесконечной больничной канители. Они остановились у двери с тем самым знаком. Чёрный трилистник на жёлтом фоне. Международный символ опасности. Яков прочёл табличку с номером кабинета, сверился с бумагой в своей папке. Кивнул про себя. Потом обернулся к Ане. И в этот момент его лицо изменилось. Исчезла профессорская собранность, ушла даже обычная для него лёгкая отстранённость. Взгляд стал прямым, уязвимым, почти детским. В нём была просьба, которую он не мог озвучить словами: «Не оставляй меня одного перед этим». Он сделал шаг к двери, потом остановился и, не глядя на неё, сказал глуховато: — Пойдёшь со мной? Мне… будет спокойнее. Яков не просил о помощи. Он просил о присутствии. О том, чтобы Аня была рядом, когда мир сожмётся до размеров холодного аппарата и жужжащих приборов. Аня замерла. Её взгляд прилип к жёлто-чёрному знаку. В мозгу, вопреки всякой логике, зазвучал голос паники, чистый, животный инстинкт: «Излучение. Радиация. Ребёнок. Нельзя заходить. Даже на секунду. Защитить. Спрятать». Этот страх был сильнее его взгляда, сильнее просьбы. Она физически почувствовала, как всё внутри сжалось, защищая крошечную, тайную жизнь. — Нет, — вырвалось у Анны прежде, чем она успела подобрать слова. Голос прозвучал резко, почти грубо. — Я… я подожду здесь. Мне… душно там и не по себе. Я буду прямо здесь, у двери. Обещаю. Аня увидела, как лицо Якова окаменело. Как тот единственный луч уязвимости, который он ей показал, погас, захлопнулся. Его глаза, только что такие живые, стали пустыми, стеклянными. Он молча кивнул — короткий, ничего не значащий кивок, жест отстранения. «Как хочешь». Он поправил воротник рубашки, выпрямил плечи — и этот простой, почти бытовой жест вдруг показался ей страшным проявлением силы. Он собрал себя в кулак, чтобы войти туда один. Чтобы не быть обузой. Чтобы не показать, как ему на самом деле неприятно. Яков развернулся и толкнул дверь. Она захлопнулась за ним беззвучно. Аня осталась стоять в пустом коридоре, прижавшись спиной к прохладной стене, сжимая в руках его папку и свою сумку. В горле стоял ком. Она только что защитила их ребёнка. И предала того, кого любила больше жизни. Палата погрузилась в ночную тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем настенных часов и далёкими, приглушёнными шагами дежурной сестры в коридоре. Яков лежал на спине, уставившись в потолок, очерченный полоской тусклого света из-под двери. Всё его тело, каждый позвонок, каждая мышца помнили холод стола для снимков, безжалостный взгляд аппарата, одинокий щелчок затвора. Но физическая память бледнела перед другим холодом — тем, что поселился внутри с того момента, как дверь кабинета закрылась за его спиной, оставив его одного. Он слышал, как Аня осторожно двигается на своём раскладном диване, слышал её прерывистое, неглубокое дыхание. Она не спала. И он знал, что не спит она не потому, что бодрствует у его постели, а потому, что тоже заперта в своей клетке вины и страха. Эта мысль причиняла ему почти физическую боль. Яков хотел повернуться к ней, сказать что-то, но слова казались пустыми, бумажными. Они всё уже обсудили формально: результаты снимков, расписание на завтра, рекомендации анестезиолога. И за этим белым шумом медицинских подробностей потерялось главное. Тишину разорвал шорох. Затем — едва слышные шаги босиком по прохладному линолеуму. Яков не шевельнулся, только веки дрогнули. Краем глаза он увидел её силуэт, подошедший к его кровати. Аня не сказала ни слова. Одеяло приподнялось, и в следующее мгновение к нему прижалось тёплое, податливое тело в тонкой хлопковой ночнушке. Она прильнула к нему всем существом, прижавшись щекой к его груди, поверх больничной пижамы. Её рука легла ему на живот — не выше, не ниже, — и это было не начало ласки, а скорее утверждение факта: «Я здесь. Это — я». Яков замер, дыхание спёрло в груди. Потом его рука, будто сама собой, поднялась и легла ей на волосы, гладя влажные от слёз пряди. Он понял, что Аня плачет. Беззвучно. От этого сердце его сжалось ещё больнее. — Аня... — начал он хрипло, но она мягко приложила палец к его губам. — Молчи, — прошептала она. И её губы коснулись его кожи там, где расстёгнут ворот пижамы. Это был не поцелуй, а скорее прикосновение, проверка на реальность. Потом ещё одно. И ещё. Её ласки не были стремительными. Они были невероятно медленными, осознанными, будто она запечатывала воспоминания на несколько недель вперед, заново открывая каждый шрам, каждую напряжённую мышцу. Её пальцы скользили по его рёбрам, ощупывая выступы костей, которые стали заметнее за годы боли, касались старого шрама от аварии на боку — шершавого и впалого. Аня не избегала его. Она целовала его. Каждое прикосновение её губ было словно признанием в любви: «Я вижу. Я принимаю. Всё. Твою боль, твой страх, твоё прошлое». И тогда в Штольмане что-то надломилось и потекло — нет, не слезы. Что-то тёплое, щемящее, целительное. Он перестал быть испуганным завтрашней операцией пациентом. Он снова стал мужчиной. Его руки обрели уверенность, отыскивая знакомые изгибы её тела под тонкой тканью. Яков перевернул Аню на спину, и теперь уже его губы вели свой тихий, страстный допрос. Он искал ответ в дрожи её кожи, в прерывистом дыхании, в том, как её пальцы впивались ему в плечи, не отпуская, а жадно притягивая ближе. Не было спешки, не было той отчаянной страсти, что иногда охватывает перед лицом опасности. Было нечто более глубокое — таинство. Каждое движение было клятвой. Когда Аня, закинув голову, прошептала его имя — «Яша…» — в этом одном слове была вся её душа: и боль, и любовь, и страх, и надежда. Он услышал это. И ответил не словом, а действием, таким бережным и таким всепоглощающим, что у неё на глазах снова выступили слёзы, но теперь это были слёзы облегчения. Они не говорили о будущем, не строили планов. Они существовали только в этом «сейчас»: в сплетении обнаженных тел, в общем дыхании, в тёплом, солёном вкусе кожи на губах. В эти минуты не было ни больницы, ни предстоящей операции, ни невысказанных обид. Были только разгоряченные мужчина и женщина, говорящая на языке, понятном без перевода: «Ты со мной. Я тебя люблю. Мы — одно целое. И это — нерушимо». Когда волна отступила, оставив после себя сладкую, расслабленную тяжесть в конечностях, Штольман не отпустил её. Он притянул Аню к себе, устроив её голову у своего плеча, а её руку — на своём сердце. Её дыхание быстро выровнялось, стало глубоким и спокойным. Его пальцы медленно перебирали её волосы. — Ты… — он начал, и голос его звучал глухо, но твёрдо. — Ты не представляешь, как это для меня важно. Аня лишь сильнее прижалась к нему в ответ. Её рука на его груди сжалась в кулак, цепляясь за ткань пижамы. — Я знаю, — выдохнула она в его кожу. — Я знаю. Штольман закрыл глаза. Страх перед завтрашним днём не исчез, но отступил, утратил свою власть. Он чувствовал вес любимой на себе, её тепло, её жизнь. И этого было достаточно. Этого было более чем достаточно, чтобы мужественно встретить рассвет. В последний момент перед сном он уловил едва слышный шёпот Ани, обращённый не то к нему, не то к чему-то вселенскому: «Всё будет хорошо. Мы справимся». И Яков поверил. Потому что вера эта исходила не из разума, а из самой глубины его существа, из того места, которое только что было согрето и наполнено Аней до краев. Они заснули, сплетённые в один узел, как два растения, сросшиеся корнями, готовые встретить любую бурю.