Часть 36

Утро в палате Штольмана начиналось со звука: мерный, назойливый писк инфузионного насоса. Яков открывал глаза и несколько секунд лежал неподвижно, прислушиваясь к своему телу. Боль была уже не острой, пылающей, как лава, как в первые дни после операции, а глубокой, густой и всеобъемлющей, как тяжёлая горячая смола, залившая всё внутри от поясницы до пяток. Дышать сквозь неё было первой работой дня. Яков дышал, стараясь не стонать, не жаловаться, терпеть. Шорох, стук чашки. Аня уже была на ногах. Она двигалась бесшумно, в носках, наливая воду из кувшина. — Доброе утро, Яша — сказала она ласково, подходя к кровати. Её голос был хрипловатым от сна. — Как ты себя чувствуешь? — Живой, спасибо, — пробормотал Яков. Это было их ежедневное ритуальное приветствие. — Что на повестке сегодня? — Сначала придет Мартин, в девять. Будет тебя пытать. Потом завтрак. Потом перевязка. Аня произнесла это чётко, безапелляционно, как диктор, объявляющий программу дня. Яков кивнул, закрыв глаза, собираясь с силами, чтобы совершить первый подвиг — сесть. Это было невероятно трудно. В девять ноль-ноль в палату вошёл физиотерапевт Мартин, молодой, грузный, лысый, невозмутимый и бесконечно терпеливый мужчина с руками бывалого боксёра и тихим голосом. — Guten Morgen, Herr Professor. Bereit für ein bisschen Spass? — (Доброе утро, господин профессор. Готовы к небольшому развлечению?) — Immer bereit, Мартин, — (Всегда готов, Мартин) — скрипуче ответил Яков, пытаясь улыбнуться. Аня отступила к стене, давая место. Она уже знала эту процедуру наизусть. Мартин становился сбоку, одна его рука ложилась на спину Якова, другая — фиксировала его бедро. — Und… langsam. Atmen. Nicht den Atem anhalten. — (И… медленно. Дышите. Не задерживайте дыхание.) Яков упёрся ладонями в матрас. Мышцы на его руках вздулись канатами. Лицо исказила гримаса, он резко, с вынужденным стоном выдохнул воздух, который держал в груди, и оторвал плечи от подушки. На полпути он замер, дрожа. Потолок поплыл у него перед глазами от боли. — Аня, — выдохнул он. Она сделала шаг вперёд, её рука легла поверх руки Мартина на его спину. Не давила, просто лежала. Тёплая точка. — Я здесь. Ещё чуть-чуть. Ты можешь. — Genau. Noch Zentimeter. — (Именно так. Ещё сантиметры.) — подбадривал Мартин, настойчиво заставляя Якова встать. Яков, стиснув зубы, продолжил движение. Позвоночник, скованный чужим металлом и огромным отёком, протестовал дикой, раскалённой болью. Наконец, Яков сидел. Голова кружилась, пот ручьями стекал по вискам. Он тяжело дышал, уставившись в стену перед собой. Мартин похлопал его по здоровому плечу. — Gut gemacht. Fünf Minuten. Dann Frühstück. — (Хорошо сделано. Пять минут. Потом завтрак.) Когда терапевт вышел, в палате воцарилась тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Якова. Аня подошла с полотенцем, вытерла ему лицо и шею. Её движения были точными, медицинскими. Ничего лишнего. — Спасибо, — прохрипел Штольман. — Не за что, — кивнула Аня. Она отошла к раковине, чтобы намочить полотенце снова. В этот момент дверь приоткрылась, и молодая медсестра, Катрин, просунула голову. — Frau Mironowa? Das Frühstück ist da. Und… Ähm… Dr. Hauser vom Radiologie bittet Sie kurz an die Rezeption. Es geht um den Termin für morgen. — (Фрау Миронова? Завтрак уже здесь. И… Эм… Доктор Хаузер из радиологии просит вас ненадолго на ресепшен. Речь о завтрашней записи.) Аня замерла, мысленно переводя. «Радиология», «термин» она поняла. «Ресепшен» — тоже. — Я… I come. Minute, — сказала она, сбиваясь на английский. — I can explain in English, — (Я могу объяснить по-английски) — тут же, с лёгкой улыбкой, предложила Катрин. — The doctor just needs a signature for the CT scan tomorrow. Five minutes. — Okay. Thank you. I come now. Аня бросила взгляд на Якова. — Я быстро. — Иди, — кивнул он. — Я никуда не денусь. Штольман наблюдал, как она на ходу пытается поправить сбившиеся волосы, заколотые простой деревянной палочкой. Несколько тёмно-русых прядей выбились и падали на шею, оттеняя необыкновенно белизну кожи у Ани за ухом. Дверь закрылась. Катрин, прежде чем уйти, бросила на него сочувствующий взгляд и сказала: — Sie hat so schöne Augen. Wie das Meer im Sommer. — (У неё такие красивые глаза. Как море летом.) Яков не ответил. Он сидел, чувствуя, как боль медленно перетекает из фазы острого приступа в тупую, фоновую ломоту. Красивые глаза. Как море. И даже Катрин заметила. И тот итальянец-санитар. И, возможно, доктор Хаузер из радиологии. Анна была маяком в этом сером, больничном мире. Свежим ветром. А он был угрюмым утесом, о который этот ветер разбивался. Скалой, которую нужно было сдвинуть с места ценой невероятных усилий. Аня вернулась через десять минут, держа в руках поднос с завтраком. На её лбу была лёгкая морщинка сосредоточенности. — Всё в порядке? — спросил Яков. — Да. Просто бумаги. Завтра тебя ждёт контрольный снимок. В одиннадцать. Она поставила поднос на прикроватный столик, подвинула его к нему. Каша, йогурт, чай. Запах тёплой овсянки ударил Анне в нос. Горло сжалось. Ее чуть не вырвало. Она отвернулась, делая вид, что поправляет штору. — Ты не будешь, дорогая? — спросил Штольман, с трудом управляясь с ложкой. Рука дрожала от слабости. — Я позже. Не хочется. Яков отложил ложку, внимательно посмотрел на неё. — Ты мало ешь последние дни. Совсем мало. — Не волнуйся. Я перекусываю. Фрукты, булочки… — Аня махнула рукой, села в своё кресло. — Ешь, Яша, пока не остыло. Штольман нехотя вернулся к еде. Есть было тяжело, но это была часть режима. Силы, которые были нужны. — Что сказал доктор Хаузер? — спросил он снова, чтобы заполнить тишину. — Доктор говорил быстро. По-английски, но… с акцентом. Я поняла не всё. Кажется, что-то про контрастное вещество. Но медсестра потом объяснила, записала для нас на листочке напоминания. Всё нормально. — Мог бы и по-немецки со мной поговорить, — проворчал Яков. — Или позвать меня. — Ты же только что сел, Яша. Он не хотел беспокоить, тем более, дело не срочное. И… я должна учиться справляться сама. В голосе Ани прозвучала слабая, но упрямая нота. Штольман посмотрел на неё. Она сидела, поджав под себя ноги в толстых носках, и смотрела в окно. Солнце падало на её профиль, подсвечивая мельчайшие золотистые волоски на щеке и длинные, почти чёрные ресницы. Да, Анна была красива. Сейчас не ярко, а какой-то внутренней, глубокой усталостью, которая делала её черты тоньше, а глаза — больше и прозрачнее. В них сейчас плавала какая-то далёкая дума. Не о нём. Ревность кольнула Штольмана, тихая и несправедливая. Не к людям, а к её мыслям, которые он не мог прочитать, даже если бы сильно захотел. К её жизни, которая замерла здесь, в этих стенах. — О чём думаешь? — спросил Яков, отодвигая поднос. Аня вздрогнула, словно пойманная на чём-то. — Так… Ни о чём. О маме. О статье. Хотела сегодня вечером поработать, пока ты будешь спать. — Ради Бога, не надо. Отдыхай. Ты и так… — он запнулся, искал слово, — ты и так на пределе. Тебе нужно больше отдыхать. — Я в порядке, — Аня ответила автоматически, вставая, чтобы убрать поднос. Когда она наклонилась, свитер немного оттянулся, обрисовывая линию талии. Она всё ещё была стройной, как девчонка. Ничего не выдавало беременности. Только эта новая, странная отстранённость и эти синие, как море летом, глаза, в которые он боялся заглянуть слишком глубоко, чтобы не увидеть в них отражение собственной немощи. — Аня. — Мм? — Подойди сюда, пожалуйста. Она подошла, остановившись у кровати. Он поднял руку — движение далось тяжело — и дотронулся до её руки. Кожа была прохладной. — Спасибо, — сказал он глухо. — За всё. За то, что ты здесь. Её губы дрогнули, на мгновение в глазах блеснули слёзы. Она быстро наклонилась, поцеловала его в лоб. Это был лёгкий, быстрый, почти сестринский поцелуй. — Я же сказала. Я всегда буду здесь. Но когда Аня выпрямилась, Яков поймал в её взгляде ту же тень, что и раньше. Нежность — да. Преданность — да. Но было что-то ещё. Какое-то расстояние, которое не измеришь шагами по палате. Барьер, возведённый не между пациентом и сиделкой, а между мужчиной и женщиной. И Яков, прикованный к кровати, не знал, как этот барьер разрушить. Он мог лишь дотянуться до её руки и сжать её пальцы, чувствуя, как хрупки её косточки под своей ладонью. Хрупки, но сильнее всей его боли. Десятое утро начиналось, как и все предыдущие, с боли. Жёсткий больничный свет ещё не включили, но серый рассвет уже размывал очертания палаты. Яков лежал на спине, не шевелясь, и слушал, как его тело сообщает о себе. Не острая послеоперационная агония, а глухой, разлитой стон — будто каждый мускул, каждая связка были перегружены до предела вчерашней попыткой встать. Дверь открылась без стука. Вошла дежурная медсестра, Урсула, женщина с безмятежным, как у альпийского озера, лицом. — Guten Morgen, Herr Professor. Wie war die Nacht? (Доброе утро, профессор, как прошла ваша ночь?) — спросила она, проверяя дренаж. — Danke, erträglich (Спасибо, сносно), — хрипло ответил Яков. Его немецкий, даже сквозь сон и боль, звучал бегло и правильно. В дверном проёме возникла Аня. Она уже была одета в простые джинсы и тёмный свитер, её длинные волосы были влажными и собраны в хвост. От неё пахло зубной пастой и свежестью, но под глазами лежали синеватые тени. — Morgen, — тихо сказала она Урсуле. — Morgen, Anna. Sleep well? — медсестра, заметив напряжение на лице девушки, мгновенно переключилась на английский, медленный и простой. — Yes, thank you, — солгала Аня. Она спала урывками, в кресле, и её будили то судороги в онемевшей ноге, то приступ дурноты, то тревожные мысли. Подошла к кровати, положила прохладную ладонь на лоб Якова. Он приоткрыл глаза. — Как ты? — спросил он по-русски. — В порядке. — она попыталась улыбнуться. В палату вошёл физиотерапевт Мартин — огромный, похожий на доброго медведя, с неизменным ободряющим «Hallo!». — So, Jakob. Bereit für den Tag? (Итак, Якоб. Готов к дню?) — Immer (Всегда), — вздохнул Яков. Это был ритуал. Мартин объяснил план на сегодня: сначала массаж, чтобы снять спазм, затем попытка сесть, и если получится — два шага к креслу. Он говорил быстро, по-немецки. Яков кивал, понимая всё. Аня стояла рядом, ловя знакомые слова: «Massage»… «Sitzen» (сидеть)… «vorsichtig» (осторожно). Остальное ускользало. Она напрягалась, чувствуя себя глупо и беспомощно. — Could you… repeat in English, please? About the steps (Не могли бы вы повторить по-английски, пожалуйста? Насчет шагов)? — робко попросила она. — Ah, natürlich! — Мартин тут же перешёл на ломаный, но понятный английский. — Today we try two steps. Very slow. With much help. Okay? (Сегодня попробуем два шага. С большой помощью. Хорошо?) — Okay, — кивнула Аня, чувствуя облегчение и одновременно досаду. Якову не нужно было переспрашивать. Он был здесь своим. Пока Мартин готовил массажный стол, Аня помогала Якову перевернуться на живот. Это была сложная, интимная и абсолютно лишённая эротики процедура. Не до эротики. Она чувствовала напряжение его плеч, слышала его сдавленное дыхание, когда движение причиняло боль. Аня думала о миллионе вещей: поддерживать здесь, не давить там, не задеть дренаж. Она была сиделкой, механиком, обслуживающим хрупкую машину. О том, чтобы просто прижаться щекой к спине Якова или поцеловать в шею в этом процессе, не могло быть и речи. Романтическая близость была временно отменена, помещена в карантин, как опасный вирус, способный нарушить строгий режим выживания. Им обоим было непросто. Мартин начал массаж, работая с зажатыми мышцами поясницы. Яков стиснул зубы, вгрызаясь взглядом в простыню. — Аня, — позвал он сквозь боль. — Я здесь, Яша. — Расскажи… что-нибудь. На отвлечение. Она села на стул у изголовья, чтобы он видел её лицо. — Хорошо. Вчера пока ты спал, я читала про финансирование Смольного института. Знаешь, откуда брали деньги на содержание благородных девиц? — Из бюджета? — прошептал он. — Частично. Но большую часть — с монополии на карточные игры. Представь: казна получала доход с азарта, чтобы воспитывать… целомудрие и покорность. Поэтично, да? Штольман попытался усмехнуться, но получился стон. Мартин усилил давление на особенно твёрдый узел. — Говори дальше, — выдохнул Яков. И Аня говорила, тихим, монотонным голосом, пересказывая факты, пересыпая их своими мыслями. Яков слушал, и боль отступала на второй план, уступая место привычному интеллектуальному интересу. Их связь, почти разорванная физическими страданиями, тонкой нитью восстанавливалась в этих словах. Анна была его спасением. И именно это начинало тяготить его больше, чем боль. После массажа, дав Якову отдышаться, Мартин и Аня снова помогли ему сесть на краю кровати. Это был ежедневный подвиг. Лицо Якова побелело, крупные капли пота выступили на висках. Он тяжело дышал, опираясь руками о край матраса. — Gut, sehr gut, Jakob! — ободрял Мартин. — Now, the feet on the floor. Slowly. (Хорошо, очень хорошо, Яков. Теперь ступни на пол. Медленно.) Аня встала на колени перед ним, осторожно помогая ему спустить ноги. Её лицо было на уровне его колен. Он смотрел на макушку её головы, на небрежный хвост, и ему дико захотелось запустить в эти волосы пальцы, опустить голову и просто обнять её, уткнуться лицом в её шею. Но он не мог. Он был прикован к краю кровати, а она — его опора. Равенство временно исчезло. Это было ужасно. — So, — Мартин встал перед ним, протягивая руки. — On three. Use my arms. Anna, you support from behind. Under the shoulders. Ready? Eins, zwei… (На "три" используй мои руки. Аня, ты поддерживай сзади. Под плечи. Готовы? Один, два..) На «drei» Яков, стиснув зубы, двинулся вперёд. Вес его тела лёг на руки Мартина. Аня, приподнявшись, подставила свои плечи ему под лопатки, принимая часть тяжести. Она чувствовала, как дрожат его ноги, как напряжена каждая жила на его шее. Они замерли в этой странной, трёхчастной скульптуре борьбы. — Now… small step with the right foot. Just shift the weight, — командовал Мартин. (Теперь... маленький шаг правой ногой. Просто перенеси вес.) Яков попытался. Его правая нога дрогнула, скользнула на несколько сантиметров по полу. Боль, острая и яркая, пронзила поясницу. Он застонал, хоть и не хотел этого делать. — Стоп! — Аня вскрикнула по-русски, забыв про английский. — It’s okay, Anna, it’s normal pain (Все в порядке, Анна, это нормальная боль), — спокойно сказал Мартин. — Again, Jakob. One more time. (Снова, Якоб, еще разок). Они стояли так ещё минуту. Яков сделал ещё два микроскопических, мучительных шажка. Потом силы оставили его, и он рухнул обратно на кровать, обливаясь холодным потом. Тело била мелкая дрожь. — Excellent! — радостно воскликнул Мартин, как будто они только что покорили Эверест. — Two steps! Tomorrow will be three! Отлично! Два шага! Завтра будет три! Он похлопал Якова по плечу и вышел, оставив их одних. Аня опустилась на стул рядом. Её руки тряслись. Она чувствовала странную, металлическую слабость во всём теле и лёгкое подташнивание — реакция на выброс адреналина. Она закрыла глаза. — Аня? — голос Якова был беззвучным шёпотом. — Да, я здесь. Ты молодец, — сказала она, не открывая глаз. — Нет. Это ты молодец. Ты меня опять держала. Анна открыла глаза и встретилась с его взглядом. В его серо-голубых, уставших глазах было что-то новое — не боль, а какая-то сложная, горькая дума. — Это моя работа, помогать тебе с реабилитацией, — попыталась пошутить она. — Не нужно так говорить, — он резко, почти сердито, сжал её руку. — Это не работа. Это… я не знаю, что это. Но это не работа. В дверь постучали. Вошёл молодой врач, ассистент профессора Вебера, доктор Лангер. Умные, быстрые глаза за стёклами очков, безупречный английский. — Good morning. How are we feeling? — обратился он к Якову, но его взгляд на долю секунды скользнул по Ане, задержался на её лице, на прядке волос, выбившейся из хвоста. Взгляд был чисто профессиональным, оценивающим состояние родственника пациента, но в нём было и обычное человеческое одобрение красоты. — Surviving, — сухо ответил Яков по-английски. — I can see that. The steps are the hardest part. And how are you, miss? — доктор повернулся к Ане. — I’m fine, thank you, — автоматически ответила она, отводя глаза. — You need to rest too. This is a marathon, not a sprint, — мягко сказал он, а потом снова обратился к Якову, заговорив уже по-немецки, обсуждая график обезболивающих и предстоящие процедуры. Аня встала и отошла к окну, делая вид, что её не касается этот диалог на непонятном языке. Она видела в отражении стекла, как доктор Лангер жестикулирует, объясняя что-то, а Яков кивает, вставляя точные, короткие вопросы. Они говорили на одном языке. В прямом и переносном смысле. Она была здесь чужим, полезным, но чужим человеком. И от этой мысли стало горько и одиноко. Когда доктор ушёл, в палате повисло молчание. Яков смотрел в потолок. — Он прав, — тихо сказал Штольман наконец. — Кто? В чём? — Доктор. Это марафон. И ты на нём не просто группа поддержки. Ты бежишь рядом. И я вижу, как это тебя выматывает. Аня обернулась. Солнце, наконец, пробилось сквозь облака и упало на неё, озарив лицо и плечи. В этом свете её усталость казалась не измождённостью, а какой-то новой, зрелой красотой. Тонкая, почти прозрачная кожа, тёмные ресницы, синева под глазами, которая делала голубые глаза ещё глубже и ярче. Она хорошела, словно невзгоды шлифовали в ней что-то важное. — Я не выматываюсь, — солгала Анна. — Я просто… рядом. Штольман покачал головой, не веря, но спорить не стал. Он просто смотрел на неё, и в его взгляде смешались благодарность, любовь и та самая, начавшая точить его изнутри, мысль: она слишком красива и слишком жива для этого заточения. И он, своими особыми потребностями, стал её тюремщиком. Мысль была невыносимой. Он закрыл глаза, отворачиваясь к стене, как бы отворачиваясь от этого образа. Ему нужно было её спасти. Даже если — от себя самого. —— Первая прогулка в больничном саду была наградой, выстраданной за две недели тяжелейшего режима. Якова усадили в инвалидную коляску — современную, лёгкую, с жёсткой спинкой, поддерживающей поясницу. Аня накинула ему на плечи куртку, хотя день был тёплым. — Готова? — спросил он, глядя на неё снизу вверх. Этот ракурс был для него новым и неприятным. — Больше, чем ты, — улыбнулась она, взявшись за ручки коляски. День действительно выдался ясным. Солнце грело, пахло растаявшим снегом и землёй. Яков молчал, запрокинув голову, впитывая простые радости: не натяжной потолок палаты, а настоящее небо, не гул кондиционера, а шелест веток елей. Аня медленно катила коляску по асфальтовой дорожке. Она тоже молчала, и её тишина была другой — уставшей, погружённой в себя. Возле небольшой инсталляции они остановились. К ним приблизился молодой человек в куртке с логотипом службы доставки, с коробкой в руках. Он сверял адрес на коробке с табличкой на здании. — Entschuldigung, ist das das Hauptgebäude? — спросил он Аню, видимо, приняв её за сотрудницу. — I… I don’t speak German well, — растерянно сказала она. — Ah, English? Is this the main building? The sign is unclear. — Yes, right there, — она показала рукой. Курьер кивнул, поблагодарил. Его взгляд, деловой и быстрый, на секунду задержался на её лице, перешёл на её фигуру, одетую в простой свитер, жилет и джинсы, и в его глазах мелькнуло непрофессиональное, чисто мужское одобрение. Он улыбнулся уже не формально. — Have a nice day, — сказал он именно ей, прежде чем уйти. Яков, сидевший спиной к ней, ничего не видел, но он слышал. Слышал лёгкость, с которой этот парень обратился к ней, слышал её смущённое, но вежливое «Yes». Он сидел в коляске, беспомощный и невидимый, как мебель, и чувствовал, как по его спине, прямо под швом, пробегает холодная, злая волна. Это была не ревность собственника. Это было осознание простого факта: она — молодая, красивая женщина, привлекающая взгляды. А он — немой свидетель в инвалидном кресле. Яков сжал подлокотники, пока суставы не побелели. — Пойдём дальше? — голос Ани прозвучал у него над головой. — Да, — коротко бросил он. Они ехали дальше. Навстречу им, громко обсуждая что-то, шли два врача в белых халатах. Один, постарше, узнал Якова и кивнул: — Herr Professor Stolman, guten Tag! Gute Besserung! Второй, молодой и самоуверенный, лишь бегло скользнул взглядом по пациенту, но потом взгляд его зацепился за Аню, шла рядом. Он что-то сказал коллеге по-немецки, явно шутливого свойства. Старший врач неодобрительно покачал головой. Они прошли мимо. — Что он сказал? — тихо спросила Аня, не понимая слов, но уловив интонацию. — Ничего важного. Глупость, — отрезал Яков. На самом деле, тот сказал: «Da hat der Professor aber eine hübsche Krankenschwester» (У профессора, однако, симпатичная сиделочка). Фраза резанула его, как стекло. Он был «профессором», беспомощным и больным, а она — «сиделочкой», предметом для оценки. Аня остановила коляску у скамейки. — Давай присядем? Ты устал? — Я не устал сидеть, — резковато ответил Яков. — Я устал от всего этого. — От «всего этого»? — Аня обошла коляску и села на скамейку рядом, глядя на него. Солнце освещало её лицо, и Штольман снова не мог не отметить эту новую, странную красоту. Усталость не дурнила Аню, а облагораживала, оттачивала черты, сделала взгляд глубже. Её кожа, всегда светлая, теперь казалась фарфоровой, почти прозрачной, а тёмно-русые волосы, собранные в пучок, отливали медью. Аня расцветала, пока он боролся за каждый вздох без боли. — От этой… опеки. От того, что ты должна катать эту коляску, разговаривать с курьерами, выслушивать глупые шутки врачей. От того, что вся твоя жизнь сейчас — это я. Штольман высказал это грубо, почти со злостью, но в его глазах была не злоба, а отчаяние. Аня смотрела на него, и её сердце сжалось. Яков видел только верхушку айсберга, даже не подозревая о её главной, скрытой ноше. — Яша, это мой выбор. Я здесь, потому что хочу быть здесь. Хочу помочь тебе встать на ноги. — А я хочу, чтобы у тебя был выбор! — голос Якова сорвался. — Чтобы ты могла выбирать между тем, чтобы сидеть здесь, и тем, чтобы… не знаю, пойти в кафе, погулять по городу, посмотреть на нормальных, здоровых людей! На мужчин, которые могут улыбнуться тебе просто так, а не потому, что ты «ангел-сиделка»! Он выдохнул, потрясённый собственной вспышкой. Аня медленно встала. Глаза её блестели, но слёз не было. — Ты закончил? — спросила она тихо. — Если закончил, то мы возвращаемся. Мне не хочется ни в город, ни в кафе. Не выгоняй меня. Тебе нужно отдохнуть перед занятием в зале. Штольман молча кивнул, чувствуя себя последним подлецом. Аня снова взялась за ручки коляски и повернула её обратно к клинике. Они ехали молча. Яков ненавидел себя. Он хотел защитить её, а ранил. Он хотел выразить свою любовь, выпустив наружу свой страх, а получилось лишь жалкое рычание загнанного зверя. Вечернее занятие в гимнастическом зале прошло тяжело. Яков делал упражнения на стабилизацию корпуса, лёжа на коврике. Каждое движение давалось через боль и ярость — ярость на своё тело, на ситуацию, на самого себя за утреннюю сцену. Мартин, физиотерапевт, хвалил его: — Sehr gut, Jakob! Die Muskeln arbeiten!» (Очень хорошо, Якоб! Мышцы работают!). Но Яков почти не слышал. Он видел, как Аня сидит в углу на стуле, поджав под себя ноги, и смотрит в окно. Она не смотрела на него. Её профиль был печальным, белезненным и отстранённым. После занятия, когда Мартин помог ему вернуться в коляску и ушёл, Аня подошла, чтобы отвезти его в палату. В лифте царила тяжёлая тишина. — Аня, — начал Яков, когда дверь палаты закрылась за ними. — Не надо, — прервала она его, помогая ему перебраться на кровать. — Ничего не надо говорить. Я все понимаю. Мы оба устали. — Ты не можешь понимать, — выдохнул Яков, позволяя ей устроить подушки. — Ты не знаешь, что у меня в голове. — Знаю, — Аня поправила одеяло. Её движения были точными, эффективными, лишёнными нежности. — Ты думаешь, что я жертвую собой. Что я здесь из долга. Что ты меня обременяешь. Он смотрел на неё, поражённый. — Да. Именно это. — А я думаю, что ты несешь чушь, — сказала Аня, и в её голосе впервые за день прозвучали нотки старой, дачной дерзости. — Ты изо всех сил борешься за нашу общую жизнь. А я просто делаю свою часть работы в этой борьбе. Разве мы не договорились быть командой? Штольман хотел возразить, сказать, что это нечестно, что его часть работы — это боль и унижение, а её — отказ от своей жизни. Но слова застряли в горле. Он видел, как Аня вдруг побледнела, отвела глаза и сделала глоток воды из бутылки, стоявшей на тумбочке. — С тобой всё в порядке, Аня? — резко спросил он. — Да. Просто… устала. И голова немного кружится. Она отвернулась, и он увидел, как её рука непроизвольно легла на живот, на долю секунды, будто проверяя что-то, а потом быстро опустилась. Жест был настолько естественным и в то же время таким сокровенным, что у Якова ёкнуло сердце. Что-то было не так. Что-то конкретное, физическое. Не просто усталость. — Аня, — сказал он мягче. — Если ты плохо себя чувствуешь, тебе нужно к врачу. Здесь, в клинике. Может, ты подхватила что-то… — Нет! — её ответ прозвучал слишком резко и быстро. Она испугалась. Испугалась, что её поведут к немецкому врачу, начнут расспрашивать, делать тесты… и всё раскроется. — Это просто нервы. И переутомление. Всё пройдёт. Аня подошла к окну, спиной к нему. Плечи её были напряжены. Яков лежал и смотрел на её спину, на этот немой щит. Между ними выросла стена. Его подозрения, что она «тает» здесь, кристаллизовались в уверенность: с ней что-то не так, и Анна скрывает это. И он, прикованный к кровати, ничего не мог сделать. Он не мог её защитить, не мог помочь. Он был лишь источником её проблем. Мысль, зреющая в нём с самого начала, обрела чёткую, жестокую форму. Ей нужно отсюда уехать. Нужно оказаться в месте, где о ней будут заботиться, а не где Анна будет заботиться о нём. Где она сможет отдохнуть, прийти в себя, вспомнить, кто она такая без его вечно больного тела рядом. — Аня, — голос Якова звучал глухо, но твёрдо. — Мм? — она не оборачивалась. — Завтра… завтра мы поговорим. Серьёзно. Анна обернулась. В её широких голубых глазах читался вопрос и смутная тревога. — О чём? — О тебе. О нас. О том, что будет дальше. Он не сказал больше ничего. Но в его тоне она услышала нечто, от чего по коже побежали мурашки. Это был не тон влюблённого, строящего планы. Это был тон человека, принимающего трудное, возможно, болезненное решение. Аня кивнула, не в силах вымолвить слово, и снова повернулась к окну, к угасающему вечернему небу. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног. Её план — молчать ещё две недели, пока Яков не станет достаточно сильным — трещал по швам. А до срока, который она себе назначила, было ещё так далеко. И завтрашний разговор висел в воздухе дамокловым мечом. Аня положила обе руки на свой живот, словно пытаясь защитить крошечную жизнь не только от внешних угроз, но и от надвигающейся бури в их собственных отношениях.