Часть 37

Прошел месяц. Целая вечность, измеряемая не только днями, но и болью, таблетками и шагами. Маленькими, мучительными, победоносными шагами. Две недели назад они так и не поговорили. Штольман все собирался, собирался сказать что-то резкое, но смотрел на Аню и неизменно передумывал. Он любил ее и надеялся на лучшее. День за днем. Сегодня утром Яков сумел пройти самостоятельно от палаты до сестринского поста и обратно. С особыми ходунками, опираясь на предплечья, а не на кисти, как учил Мартин. Двадцать метров. Его спина, скованная жестким послеоперационным корсетом, горела, но не болью разрыва, не травмой, а усталостью глубоких мышц, наконец-то взявших на себя всю работу. Возвращаясь, Штольман увидел в коридоре Аню. Она разговаривала с тем самым молодым анестезиологом. Тот что-то объяснял, показывая на планшете, а она, чуть склонив голову, слушала. Солнечный луч из окна падал ей на волосы, и они горели темно-медным огнем. Анестезиолог улыбнулся, не как врач благодарному родственнику, а как мужчина улыбается очень красивой женщине. Аня в ответ лишь вежливо кивнула, но ревнивому Якову этого было достаточно. Он остановился, опершись на ходунки, и почувствовал, как триумф от немыслимых еще неделю назад двадцати метров мгновенно выветривается, оставляя после себя едкий, унизительный осадок. Он стоял, немой и неуклюжий в своих пластиковых и металлических опорах, а в трех метрах от него здоровенный мужчина в белом халате, полный сил и профессиональной уверенности, легко и естественно привлекал внимание его Анны. Не «сиделки», а женщины. Яков резко рванул ходунки вперед, скрип колес по линолеуму прозвучал грубо. Они оба обернулись. Ланц кивнул ему: «Herr Professor! Sehr gut!» (Очень хорошо!). Аня пошла к Якову навстречу, но в ее глазах не было той радости, которую он, глупец, ждал как награды. Была лишь привычная, вымученная внимательность. — Молодец, — сказала Аня глухо и быстро, помогая ему развернуться к палате. Ее пальцы коснулись его предплечья поверх рубашки. Это было легкое, техническое прикосновение. От него по всему его телу пробежала мгновенная, яростная волна желания. Глупого, физического, абсолютно неуместного желания схватить эту руку, прижать к себе, вдохнуть запах кожи Ани, а не больничный антисептик. Штольман сглотнул сухо. Эта маета преследовала его все чаще. Тело, освобождаясь от тисков постоянной боли, начинало напоминать о других своих потребностях. О потребностях мужчины. А Яков был прикован к ходункам, к корсету, к режиму. И ко взгляду Ани, в котором он все чаще читал не любовь, а истощение. Возбуждение тут же гасло, сменяясь леденящим стыдом и злостью на себя. Какое он имел право?! Этот день с утра был свинцовой гирей. Не просто тяжелым, а вязким, давящим на виски и подташнивающим даже от воды. Тринадцатая неделя. Срок, когда, по словам девочек в чатике, должно было стать легче. Не стало. Гормоны бушевали внутри, как сумасшедший оркестр, а снаружи нужно было быть тихой, полезной, неутомимой тенью. У нас был марафон. От операции к выздоровлению. Я видела, как Яша прошел до поста и обратно. Гордость кольнула где-то глубоко, под слоями усталости, но добраться до поверхности, превратиться в улыбку, уже не хватало сил. Все силы уходили на то, чтобы не скривиться от внезапной волны дурноты, не уснуть в кресле посреди дня, не заплакать от накатившего бессилия. Доктор Ланц что-то объяснял про новые анализы, а я думала о том, что вчера вечером от булки живот стал круглее, и это уже не спрятать. Скоро. Скоро придется говорить. Но не сейчас. Сейчас Яша еле ходит. Сейчас каждый его шаг — победа. Как вставить в эту хрупкую победу новую, оглушительную новость? «Ты отлично ходишь, и у нас будет ребенок»?! Нет. Это Якова отвлечет. Заставит волноваться. Он начнет думать не о своей спине, а о нас. Как меня лучше устроить. А ему нужно думать только о спине. Только. —— Весь день Аня была как тень. Точная, полезная, но неодушевленная. Она принесла хороший завтрак, отодвинула свою порцию йогурта и мюсли, сказав, что не голодна. Задала Мартину вопрос о болях в бедре. Каждое действие было отточенным и, как Якову казалось, безличным. В промежутках Анна садилась в кресло у окна, доставала телефон и погружалась в него. Пальцы быстро бегали по экрану. Иногда ее губы складывались в слабую, не относящуюся к нему улыбку, иногда брови сдвигались в тревожной складке. Она переписывалась. С кем? С мамой? С подругами из Москвы? С теми самыми «девочками», о которых она иногда мельком упоминала? Штольман не знал. Он только видел, как между ними вырастает стена из этого молчаливого диалога с кем-то другим. Яков попытался вклиниться. — Что там интересного? — кивал он на смартфон. — Ничего особенного, — Аня даже не поднимала глаз. — Просто читаю ленту. Он видел, как она перед выходом из палаты быстрым движением большого пальца блокирует экран. Пароль. Она поставила пароль. От него. Это ужалило, как укол булавки в самое больное место его подозрений. После обеда пришел еще один массажист, Герд, чернокожий добродушный великан. Сеанс был частью лечения, но сегодня для Якова он стал пыткой. Сильные, профессиональные руки разминали его спину, бедра, и это телесное внимание, хоть и лечебное, будило в нем ту самую, тщательно подавляемую муть. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, стиснув зубы, и думал не о расслаблении мышц, а о том, что рядом, в двух шагах, сидит Аня и смотрит на него. И до нее нельзя дотронуться... Не так. Нельзя обнять, притянуть, почувствовать ответное движение. Между ними стоял невидимый, но прочнейший барьер его немощи и ее странной, как ему казалось, ледяной отстраненности. Когда Герд ушел, Яков долго лежал, не двигаясь, подавляя дрожь в руках, которая не имела отношения к боли. Вечер. Он решил действовать. Отчаяние и тоска по нормальности толкали его на глупый, как он потом понял, поступок. Он вспомнил их первый ужин в Германии, до приезда в клинику, в маленькой итальянской таверне. Аня тогда с наслаждением ела пасту «карбонару», удивлялась солоноватому соусу, смеялась. Он заказал ту же пасту и салат через приложение доставки. Яков хотел вернуть тот вечер. Хоть на час. Хоть иллюзию. Еду привезли быстро. Аня, вернувшись из долгого «душа» (она все чаще там пропадала и не выходила), увидела на столике развернутые контейнеры. Аромат сливок, пармезана и бекона наполнил стерильную палату странным, почти кощунственным уютом. — Ужин, — сказал Яков, пытаясь говорить легко и непринужденно. — Вспомни ту таверну? Я заказал в основном для тебя. Ты тогда… ты тогда так радовалась. Штольман видел, как прозрачный взгляд Ани скользнул по еде. Не с тоской, не с голодом. С чем-то другим. С оценкой. С внутренним расчетом. Аня медленно подошла, взяла свой контейнер с пастой, приоткрыла крышку, заглянула внутрь. На ее лицо попал теплый пар. И Яков с разочарованием увидел, как по нему пробежала судорога — легкое, едва уловимое движение ноздрей и напряженных мышц вокруг губ. Не отвращение. Нет. Отвращение было бы честнее. Это было что-то вроде… паники от неудачного выбора. Быстрого, физиологического сигнала «нет». Аня быстро закрыла контейнер. Аккуратно. Поставила его обратно. — Спасибо. Я не буду. Мне нужно поспать. — Но почему? — его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Ты почти ничего не ела весь день. Тебе нужно… — Я не хочу, — перебила Аня, не глядя на него. — Просто не хочу. Не могу. У меня… нет аппетита. Я лягу. Она отвернулась, легла на разложенное кресло и снова взяла телефон. Блокировка экрана. Пароль. Стена. Яков, как идиот, сидел перед двумя порциями пасты. Аромат, который секунду назад казался ему воплощением счастья, теперь тоже вызывал тошноту и горечь. Он видел не еду. Он видел крах. Последнюю, хрупкую попытку пробиться к девушке рядом рассыпалась в прах. Анна отказывалась не от пасты. Она отказывалась от него. От их общего прошлого. От будущего, которое он, дурак, уже рисовал в своем воображении: вот он выйдет из клиники, снимет корсет, они поедут в тот самый домик в Альпах, он снова станет мужчиной, она снова будет смотреть на него как раньше … Рука Якова сама потянулась к телефону. Движения были холодными, точными, лишенными эмоций. С него хватит. Он открыл приложение авиакомпании, которое изучал последние две недели из мучительных раздумий. Москва. Ближайшие выходные. Максимально удобная стыковка. Цена не имела значения. Яков ввел данные ее паспорта, которые знал наизусть. Подтвердил оплату. На экране появилась горькая надпись: «Билет успешно оформлен». Он поднял глаза. Аня все так же сидела, уткнувшись в заблокированный от него телефон, живущая в каком-то своем, параллельном мире, куда ему не было доступа. Мире, в котором не было места ни для него, ни для его боли, ни для его жалких попыток вернуть все как было. Готово. Мост сожжен. Теперь оставалось только произнести слова. Те самые, которые копились в нем весь этот долгий, невыносимый месяц. Он положил телефон на столик рядом с нетронутой пастой и сделал глубокий вдох, чувствуя, как корсет впивается ему в ребра. Не от боли. От пустоты. —— Тишина в палате стала невыносимой — для него и вполне комфортной — для нее. Яков смотрел на экран своего телефона, где сияла подтвержденная оплата, потом на Аню. Она все так же была погружена в свой маленький, светящийся прямоугольник, ее лицо освещалось холодным голубоватым светом. Этот свет, этот барьер сводил его с ума от разочарования и ревности. — Аня, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, он прочистил горло. Она не отреагировала. Слишком была увлечена своим гаджетом. — Анна, — повторил Штольман громче, уже с металлической ноткой. Она медленно подняла на него глаза. Взгляд был пустым, как выгоревшее стекло. — Да? — Смотрю, ты поставила пароль на телефон. Вопрос повис не как просьба объясниться, а как тяжкое обвинение. Факт, извлеченный на свет после долгого вынашивания. Аня помедлила, ее пальцы бессознательно сжали аппарат. — И что? — вскинулась она. — Мы с тобой тут вдвоем. Это от меня, — уточнил Яков, и каждое слово давалось ему с усилием. — Ты поставила пароль. От меня. Аня пожала одним плечом, легкое, раздражающее движение. — У тебя, Яша, пароль стоял всегда. Я просто последовала примеру. В конце концов, у каждого бывает что-то… личное. — Личное, — зло повторил Штольман, и это слово обожгло его, как кислота. — Да, у меня стоит пароль, который я сказал тебе накануне операции! Добровольно! Чтобы у тебя был доступ ко всему, если… — Он сбился, не в силах договорить «если я умру». — Это было доверие. А это… — он кивнул в сторону ее телефона, —…это стена. Ты строишь стену. Здесь. Между нами. Его голос сорвался, выдав накопленную ярость. Аня отложила телефон, наконец полностью сосредоточившись на нем. В ее глазах мелькнуло что-то — не вина, а усталое раздражение. — Яков, это несправедливо. У меня может быть переписка с мамой, с подругами, которая не касается твоих анализов и графика ЛФК! Я имею право на пять минут побыть одна, в своем мире, а не только с тобой и твоей спиной! Аня сказала это резко, и эта резкость, эта неожиданная грубость, прорвавшая ее обычную апатию, оглушила Штольмана. Это был не тон любящей женщины. Это был тон загнанной в угол, измотанной сиделки, которую достал капризный пациент. — «Моей спиной», — тихо, с ледяной ясностью произнес Яков. — Да. Конечно. Это теперь все, что я для тебя значу? Объект ухода? Твоя „работа“? Аня зажмурилась, провела рукой по лицу, и он увидел, как эта рука дрожит. — Не надо так говорить. Ты знаешь, что это не так. Я все для тебя делаю. — Я не знаю! — собственный голос Якова прозвучал для него самого чужим, низким и раскатистым. — Я вижу только, что ты таешь на глазах. Что ты от меня отворачиваешься, морщишься. Что ты не ешь, не спишь нормально, не разговариваешь со мной как раньше. Смотришь в потолок. Ты просто… исполняешь обязанности. Механически. А в свободное от обслуживания моего бренного тела время — утыкаешься в свой телефон с паролем. Разве это не правда?! Аня молчала, глядя в окно на черные квадраты ночных окон других корпусов. Ее молчание было хуже любых слов. Оно было согласием. Яков потянулся к своему телефону на столике. Движение было медленным, полным обреченности. Он включил экран и протянул устройство к ней. — Вот. На субботу. Хорошие билеты, Мюнхен — Белград — Москва. Аня медленно перевела взгляд с окна на светящийся экран. Она всматривалась, будто не понимая, что видит. Еще секунда — и выражение ее лица начало меняться. Не сразу. Сначала просто исчезла всякая мимика. Потом губы чуть-чуть приоткрылись. Глаза, широко распахнутые, снова метнулись к его лицу, ища подтверждения, что это не шутка, не сон. И тогда, наконец, это дошло. — Ты… ты меня выгоняешь?! — ее голос был тонким, почти детским, полным неподдельного, ошеломленного недоумения. В нем не было злости еще. Только шок. — Я не выгоняю, — ответил Штольман, отводя глаза, и его собственная твердость резала ему слух. — Я предлагаю взять паузу. Настоящую. Уехать. Вдохнуть воздух, где нет запаха больницы. Посидеть в кафе, где люди говорят не о болях и дренажах. Пожить… — Он запнулся, его жест, описывающий круг, вышел резким, сбил со столика пластиковый стакан с водой. Вода разлилась, но они оба проигнорировали это. —…пожить без всего этого. Без меня. Ты должна отдохнуть, Аня. Я не могу больше смотреть, как ты разрушаешь себя из чувства долга. Я не хочу быть твоей благотворительностью. — Долга?! — Анна произнесла это слово с такой горькой, пронзительной иронией, что он вздрогнул. Слезы, которых не было все это время, вдруг навернулись ей на глаза, заставив их блестеть в полумраке. — Благотворительностью?! — Голос ее срывался, становясь выше, капризнее, теряя всякий контроль. — Ты обещал на мне жениться, вообще-то, профессор Штольман! Что, берешь свои слова назад? Потому что я устала? Потому что мне противна твоя паста?! — Не смей! — рявкнул Штольман, впервые за весь месяц повысив на нее голос по-настоящему. Его терпение, его благородство, его строгость к себе — все это рухнуло под грузом ее детского непонимания. — Я не беру свои слова назад! Вопрос в другом — ЧЕГО ХОЧЕШЬ ТЫ? Видеть во мне обузу до конца своих дней? Цепляться из жалости? Я не вынесу этого, Аня! Лучше уж сейчас… уезжай. — Я НЕ ИЗ ЧУВСТВА ДОЛГА! — она крикнула, перебивая его. Крик был не громким, а сдавленным, хриплым, вырвавшимся из самой глубины. Слезы покатились по ее щекам, но Анна не всхлипывала красиво. Она рыдала, содрогаясь всем телом, точно обиженный, загнанный в угол ребенок, ее лицо стало красным, искаженным гримасой боли и гнева. — Я не из жалости! Я не из благотворительности! Я… я просто боялась тебе сказать! Понимаешь? БОЯЛАСЬ! Последнее слово повисло в воздухе, звонкое и влажное от слез. Крик сменился глухими, надрывными рыданиями. Она стояла, сгорбившись, обхватив себя руками за плечи, трясясь. Яков замер. Все его ярость, все его подготовленные речи, вся эта титаническая, благородная решимость отпустить ее — рассыпались в прах перед этим простым, детским, отчаянным «боялась». Его мозг, отточенный логикой и анализом, на секунду отказался работать. Боялась? Чего? Что он рассердится, что устала? Но этот ужас, эта истерика… они были несоразмерны. Яков смотрел, как она, захлебываясь слезами, делает неловкое, порывистое, странное движение. Ее пальцы, дрожащие, нервные и непослушные, ухватились за подол ее большого, бесформенного кардигана. Она дернула его вверх, натягивая, потом потянула за собой мягкую, старую хлопковую футболку, которую носила под ним — его футболку, кстати. Она задрала ее, сердито обнажив живот. Яков не понял сразу. Он видел лишь белую кожу, ребра, тень от расстегнутых джинсов. И потом… потом он увидел. Это было не очевидно. И не бросалось в глаза. Но это было. Не плоский, втянутый девичий живот, который он помнил. Мягкая, очень нежная, но уже несомненная выпуклость ниже пупка. Легкая, едва уловимая округлость, которая вечером, после любого приема пищи или просто к концу дня, выдавала себя. Линия, которая больше не была девственно прямой. Вот. Смотри. Вот причина всей моей «странности», всего моего «отдаления». Не ты. Не твоя боль. Это. Наше. И я так боялась, что это сломает тебя. Время остановилось. Звуки — гул вентиляции, далекий голос из коридора — исчезли. Яков смотрел только на это. Его взгляд скользил от этой новой, незнакомой кривизны к ее лицу, залитому сердитыми слезами, искаженному страхом, потом снова к животу. И тогда, наконец, щелкнуло. Не мгновенно, а как медленный, неотвратимый восход. Сначала — просто физический удар под дых, от которого перехватило дыхание. Потом — волна жара, потом — леденящий холод. И затем — лавина. Каждый день последнего месяца пронесся перед его внутренним взором, но теперь — с правильными, страшными, очевидными подписями. Ее сонливость, невыносимая, животная. Ее отказ от еды, от запахов. Ее панический, иррациональный страх перед рентген-кабинетом: «Нет, я подожду здесь!» Её бледность, ее слезы, ее раздражительность. Ее постоянное общение в телефоне — не с подругами, а с такими же, как она, женщинами на форумах для будущих мам. Ее пароль. Не стена от него. Защита. Сокрытие тайны, которая, как она думала, может его сломать. Он сидел, остолбеневший, не в силах пошевелиться, в то время как его вселенная раскалывалась пополам и складывалась заново, в новую, немыслимую, ослепительную картину. Все его обиды, его ужасная ревность, его «благородное» самопожертвование — все это вдруг оказалось мелким, жалким, эгоцентричным заблуждением. Он строил в голове драму о долге и милосердии, а Аня носила под сердцем их ребенка и боялась, что эта новость украдет у него шанс на спокойную реабилитацию. Яков сидел, пока все кусочки пазла с грохотом складывались в голове. Он не плакал. Он даже не дышал. Потом, медленно, преодолевая сопротивление собственного тела и жесткого корсета, он поднялся с кровати. Острая, знакомая боль кольнула в пояснице, но сейчас она была чем-то далеким, неважным. Он сделал шаг к Анне. Она стояла, все еще держа подол задраной футболки, смотря обиженно куда-то мимо него, а слезы текли по ее лицу беззвучными ручьями. Яков видел, как вздрагивают ее плечи. — Аня, — его голос был чужим, хриплым от сдавленных эмоций. — Милая… можно я… потрогаю? Она не ответила словами, только коротко, почти невидимо кивнула, все так же не глядя на него. Ее пальцы разжались, и ткань опустилась, но она не поправила ее. Он сделал еще один неуверенный шаг, закрывая расстояние. Его рука поднялась — ладонь была горячей, пальцы заметно дрожали. Яков коснулся. Сначала просто кончиками пальцев, боясь, что мираж исчезнет. Потом вся ладонь легла на ее живот. Не на плоскую, знакомую поверхность, а на маленький, твердый, чуть выпуклый холмик. Яков замер. Все внутри него перевернулось и затихло от нежности. Он чувствовал под ладонью не просто кожу. Он чувствовал это. Тайну. Будущее. Благословение. Причину всех ее слез и его слепоты. Он осторожно провел рукой по животу, погладил его, и от этого простого, интимного прикосновения к самой большой тайне его жизни перехватило горло. Аня все еще плакала, тихо, почти беззвучно. — Прости, — выдохнул Яков, прижимая лоб к ее волосам. Его голос срывался. — Прости меня. Господи, прости… Анна обняла его за плечи, запустила пальцы в его волосы, и тогда ее плач стал громче, отчаяннее, но уже без гнева. Только с бесконечной усталостью и тем облегчением, когда тяжесть, которую ты тащил в одиночку, наконец, сбрасываешь. Я не одна. Больше не одна. Яков поднял голову, его лицо было мокрым от ее слез. Он искал ее взгляд, нашел — красные, заплаканные, бесконечно родные глаза. Яков медленно наклонился и коснулся ее губ своими. Поцелуй был соленым от слез, неуверенным, полным сбившегося дыхания и всхлипов, которые мешали им обоим. Но это был не поцелуй страсти. Это был самый некрасивый, самый искренний поцелуй в жизни. Это было возвращение к друг другу через поцелуй. Долгий, нежный, в котором растворялись недели страха, переживаний, недомолвок и мучительного непонимания. Они стояли, прижавшись друг к другу, в тихой палате, и просто дышали навстречу, наконец-то пробив плотину взаимного молчания.