Глава 7. Истина за гранью безумия.

Антон отошел от своей догадки и встряхнул головой. Человек, которого он считал все эти годы пропавшим... жив? Тут мимо Антона прошла молоденькая медсестра, видно только закончила медучилище. -Девушка, извините! - окликнул ее Антон, и та с удивлением обернулась. - Прошу прощения, что отвлекаю. Пациент из... - Антон повернулся к открытой двери палаты, на двери которой красовалась цифра восемь, и затем снова повернул голову к девушке. - Из восьмой палаты. Кто это? -А вы его знаете? - спросила медсестра. -Полагаю, что да, - неуверенно ответил Антон. - Но я мог и обознаться. Так кто же он? -Честно говоря, я не особо много про него знаю, - извиняющимся тоном сказала девушка. - Я тут работаю пару месяцев. Зовут его Игорь Дулгарович Будаев. Мои коллеги сказали, что он тут почти двадцать четыре года. Бедный мужчина. А ведь у него могла быть вполне полноценная жизнь. -А какой ему диагноз поставили? -У него их множество. Паранойя, состояние близкое к гебефренической шизофрении. Так вы его знаете? -Да, - кивнул пораженно Антон. - Мы двадцать четыре года назад были одноклассниками, а потом он пропал по неизвестным обстоятельствам. -Если вы хотите больше узнать о его состоянии и навестить его, поговорите лучше с Ларисой Дмитриевной, я не могу давать такие разрешения, к сожалению. Извините, мне пора на обход. -Конечно, спасибо что уделили время мне. Девушка скромно улыбнулась и ушла дальше по коридору. Антон с уверенным шагом подошел к двери заведующей отделением, и не постучавшись, вошел в нее. — Лариса Дмитриевна, прошу прощения, что так врываюсь. Но мне нужно знать про вашего пациента из восьмой палаты. Женщина медленно отложила ручку, сняла очки и внимательно посмотрела на Антона. В её взгляде читалась не только профессиональная настороженность, но и искреннее беспокойство. — Вы про Игоря Будаева? — уточнила она, слегка склонив голову. — Да. Он… он жив. Всё это время был здесь. — Антон сглотнул, пытаясь унять дрожь в голосе. — Я видел его в коридоре. Но как он тут оказался? Почему в той же больнице, что был и я? Как такое вообще возможно? Лариса Дмитриевна вздохнула, сложила руки на столе и посмотрела на Антона с той же мягкой проницательностью, что и при первой встрече. — Антон, я понимаю ваше волнение. Но давайте сначала успокоимся. Присядьте, пожалуйста. Антон машинально опустился на стул напротив. Его пальцы нервно сжимались и разжимались, а взгляд то и дело возвращался к двери кабинета — будто он боялся, что Бяша может внезапно появиться здесь. -Я так полагаю, вы знаете его? Антон кивнул и тише добавил: -Да, знаю. Мы дружили в детстве и учились в одном классе. — Игорь действительно находится у нас уже почти четверть века, — продолжила Лариса Дмитриевна, подбирая слова. — Его состояние… сложное. Он поступил к нам после того, как его нашел лесничий в лесу — истощённого, замерзшего, босым, с явными признаками острого психоза. Когда его лечили в терапии, то тогда его личность установили не сразу: он не мог назвать себя, не помнил ничего о прошлом. Только повторял какие‑то обрывки фраз, что-то про черный гараж, и блеял. — Но как… почему его не искали? — перебил Антон. — У него же есть семья, друзья! Мы все думали, что он… что он пропал... погиб! Вы давали ориентировку в милицию? А они рассылали ее на ближайшие города, поселки, деревни? — Естественно мы дали ориентировку в милицию, но никто из знакомых, друзей и родственников не отозвался. И я склонна полагать, что ориентировка была не так широко распространена. Из какого он поселка, говорите? Антон назвал поселок в котором он ранее с Бяшей учился и дружил даже. -Не хочу вас пугать Антон, но Игорь оказался в больнице буквально через неделю после того как вас выписали. До этого он лечился в другом городе, близ которого Игоря собственно и нашли. Почти два месяца его лечили там, но когда приступы психоза, агрессии и беспочвенного страха стали происходить чаще, Игоря и перевели в наше учреждение. -А вы можете точно сказать, какой у него диагноз? — Диагноз… — Лариса Дмитриевна чуть помедлила, словно взвешивая каждое слово. — Формально — шизофрения параноидного типа с элементами кататонических проявлений. Но это лишь вершина айсберга. Она подошла к шкафу со стеклянными створками, достала с полки массивную папку, открыла ее на столе. Перелистала страницы с записями, графиками, выцветшими бланками анализов. — Смотрите, — она подвинула к Антону несколько листов. — Вот первичное заключение: «острый психоз с бредом преследования, галлюцинациями, дезориентацией во времени и пространстве». Поначалу мы думали — отравление, возможно, психоактивными веществами. Но анализы ничего не показали. Антон впился взглядом в строчки, испещрённые медицинскими терминами. Где‑то между «аффективной уплощённостью» и «нарушением ассоциативного процесса» мелькнуло знакомое: "упоминает чёрный гараж, ждущих кого-то..." — А потом начались ремиссии, — продолжала Лариса Дмитриевна, закрывая папку. — Короткие просветления, когда он вдруг вспоминал отдельные эпизоды из детства. Но каждый раз это сопровождалось сильнейшими приступами тревоги. Он кричал, что «они зовут его обратно», что «с ним не завершили». — Кто зовёт? — тихо спросил Антон. Врач пожала плечами: — Он никогда называл их именами. Только «они», «те, кто ждёт». В периоды обострения повторял одну и ту же фразу: «Он должен прийти. Он придёт». У Антона похолодело внутри. Но кто этот ОН? — Можно его увидеть? — спросил он резко. — Прямо сейчас. Лариса Дмитриевна задумалась, постукивая пальцем по столу. — В принципе, да. Но предупреждаю: он нестабилен. Любое резкое слово, любой триггер — и начнётся приступ. Вы должны быть готовы к тому, что увидите. — Я готов. — Тогда пойдёмте. И помните: если я скажу «достаточно» — вы сразу уходите. Никаких споров, никаких попыток «достучаться». Это может стоить ему психического здоровья — и вам тоже. Они вышли в коридор. Антон шёл следом за врачом, чувствуя, как пульс стучит в висках. Восьмая палата. Дверь с облупившейся краской. За ней — человек, который знал что‑то важное. Человек, который, возможно, разделил его судьбу. Лариса Дмитриевна остановилась перед открытой дверью палаты, обернулась к Антону: — Готовы? Он кивнул, не в силах произнести ни слова. Врач первой вошла в палату. В палате у окна сидел человек. Сгорбленный, с безжизненно опущенными плечами. Он не обернулся на звук — казалось, он вообще не замечал ничего вокруг. — Игорь, — мягко произнесла Лариса Дмитриевна, — к вам гость. Человек медленно повернул голову. Его лицо было измождённым, глаза были пустыми и безжизненными. Его узкие глаза были налиты усталостью, его седые волосы были тусклые, его чубчик был растрепанным на лбу, на бритой под ежик голове виднелось уже возрастное облысение, что случается у мужчин после тридцати. — Бяша… — прошептал он, делая шаг вперёд. Игорь моргнул. В его глазах на мгновение вспыхнул проблеск узнавания — и тут же погас. — Ты… ты кто? — голос был тихим, почти беззвучным. — Это Антон Петров, — вмешалась Лариса Дмитриевна. — Ваш старый друг. Он хотел с вами поговорить. Антон подошёл ближе, стараясь не делать резких движений. — Помнишь меня, Бяша? Мы учились в одном классе. Команда Вольтрона... Игорь нахмурился, будто пытаясь что‑то вспомнить. Его пальцы нервно затеребили край больничной робы. — Лес… — пробормотал он. — Да, лес. Я его помню, на. Там… там было что‑то важное, на. Но я не могу… не могу вспомнить. — Да мы были в лесу. Попробуй вспомнить, — Антон придвинулся ещё на шаг. — Мы ходили туда вместе. Ты, я, Рома. Помнишь Рому? — Рома… — Игорь закрыл глаза, словно отгоняя наваждение. — Рома? Нет, не помню. Есть только лес, на. И голос, на. Он зовет меня обратно. Лариса Дмитриевна осторожно положила руку на плечо Антона. — Видите? Его сознание цепляется за фрагменты. Но они перемешаны с бредом. — Нет, — Антон не отступал. — Игорь, послушай. Ты был в Черном Гараже. Что ты там видел? Что случилось? Игорь вздрогнул. Его взгляд вдруг стал острым, пронзительным. — Ты тоже слышал флейту? — прошептал он. — Она играет по ночам, на. И смех. Смех в ветвях, на. Они ждут. Всегда ждут. — Кто ждёт? — Антон почувствовал, как внутри всё сжалось. — Зайчик. Они ищут зайчика. — Игорь снова обессиленно опустил голову. Антон переглянулся с Ларисой Дмитриевной. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах читалась тревога. — Игорь, — мягко сказала она, — вы сейчас в безопасности. Вам не нужно никуда идти. На мгновение в глазах Игоря вспыхнул проблеск осмысленности. -Тоха... Ты тут... Ты... Антон улыбнулся Игорю. -Да, Бяша. Это я, ты вспомнил! Но тут же выражение лица Игоря сменилось страхом, и гримасой невыразимого ужаса. Он забился в угол окна и с нарастающей паникой произнес: -Т-ты... Ты... ТЫ! ТЫ! Они тебя ищут. ТЫ и есть ОН! ТЫ всегда ИМ был! И ТЫ пришел ко мне! Уходи! Уходи! Не подходи! Бяша спрятал лицо в коленях и закрыл голову и уши руками. Лариса Дмитриевна мягко взяла Антона под локоть. — Думаю, на сегодня достаточно. Вы видите, как это его истощает. Врач позвала санитара. Антон кивнул, но не мог оторвать взгляда от Игоря. Тот снова уставился в окно, будто забыв о гостях. Его губы беззвучно шевелились, будто он разговаривал с кем‑то невидимым. — Можно я ещё приду? — тихо спросил Антон, когда они вышли в коридор. — Если считаете нужным, — ответила Лариса Дмитриевна. — Но предупреждаю: каждое такое посещение — риск обострения. Его психика держится на волоске. — Я понимаю. Но он… он знает что‑то. Что‑то важное. Что поможет пролить свет на пропажу детей в нашем поселке. Кстати, это снова началось. — Возможно. Но это знание — его личное проклятие. — Врач посмотрела на Антона с сочувствием. — Вы тоже носите в себе осколки прошлого. Будьте осторожны, чтобы они вас не ранили, как тогда в детстве. Антон на это только мог кивнуть. -Кстати, я тут вспомнила одну деталь, - вскинулась Лариса Дмитриевна. - Когда мы вас лечили, вы упоминали, что вы и есть Зайчик. Дух который живет в вас. И Игорь упомянул о том, что кто-то ищет зайчика. Как вы можете это интерпретировать? Антон задумался. Как Бяша мог узнать в нем Зайчика? Они пропали в разное время, сначала Бяша, только потом Антон. Да и стоит ли говорить правду заведующей психиатрического отделения региональной больницы? -Я честно говоря теряюсь в догадках. Нет ничего такого, чтобы помогло это связать. Ранее я при нем этого не упоминал, тогда я еще не был... ну вы поняли. Лариса Дмитриевна глубоко вздохнула, на мгновение опустив взгляд, словно подбирая слова с особой тщательностью. Когда она вновь посмотрела на Антона, в её глазах читалась не только профессиональная сдержанность, но и искреннее сочувствие. — Антон, — начала она тихо, взвешивая каждое слово, — как врач я не должна позволять себе субъективных оценок. Но в данном случае… В данном случае я могу с полной ответственностью сказать: вы не страдаете психическим заболеванием в том смысле, в каком это принято понимать. Вы — не «псих», простите за столь грубое, но точное слово. Она сделала паузу, словно давая ему время осознать сказанное. — То, что с вами произошло в детстве, — это не безумие. Это травма. Глубокая, разрушительная травма, которая обрушилась на вашу неокрепшую детскую психику. Ваш мозг, пытаясь защититься и защитить вас, выстроил собственную систему интерпретацию событий — ту самую «двойную реальность», о которой мы говорили ранее. Её голос дрогнул, и в нём проступила неподдельная тревога: — И, честно говоря, мне страшно даже представить, насколько ужасным было то событие, если ваш разум до сих пор не может принять его в чистом виде. Если он вынужден прятать правду за символами, образами, мистическими сюжетами… Это говорит о масштабе пережитого ужаса. О том, насколько невыносимой оказалась реальность для вашего детского сознания. Она наклонилась чуть вперёд, и её тон стал ещё более проникновенным: — Но именно это — ваша способность выживать, адаптироваться, выстраивать защиту — доказывает, что вы не больны. Вы ранены. И рана до сих пор кровоточит, не давая ни зажить, ни окончательно затянуться. То же самое можно сказать и об Игоре. Он столкнулся с чем‑то настолько чудовищным, что его сознание оказалось не в силах переработать пережитое. Теперь он — заложник собственного разума, запертый в лабиринте искажённых восприятий и обрывочных воспоминаний. Он навсегда лишился шанса на обычную жизнь, на простое человеческое счастье. Мы, врачи, делаем всё возможное, чтобы помочь ему. Применяем медикаменты, психотерапию, стараемся стабилизировать состояние. Но, увы, мы не всесильны. Современная психиатрия порой вынуждена признавать границы своих возможностей. Существует гипотеза — рискованная, спорная, но не лишённая оснований. Чтобы вернуть Игорю способность мыслить ясно, избавиться от галлюцинаций и бредовых навязчивых идей, может потребоваться ситуация, аналогичная той, что когда‑то сломала его психику. Такой «обратный триггер» способен либо окончательно погрузить его в пучину безумия, либо, напротив, стать ключом к исцелению. Это как хирургическое вмешательство: оно может спасти жизнь, а может и оборвать её. Можно попытаться пробудить его сознание через повторное столкновение с травмой или оставить всё как есть, сохраняя хрупкую стабильность его нынешнего состояния. Но в любом случае это будет не лечение, а скорее отчаянный эксперимент на грани этики и науки. И мы его, по этическим соображениям и из уважения к пациенту, как личности, конечно же проводить не будем. Есть свои риски. Антон молча кивнул, переваривая слова Ларисы Дмитриевны. В голове крутились обрывки мыслей, словно осколки разбитого зеркала: заложник собственного разума… обратный триггер… эксперимент на грани этики… — Понимаю, — наконец произнёс он. — Спасибо вам. За честность. И за то, что не стали говорить шаблонные фразы про «адаптацию» и «принятие». — Потому что это не ваш случай, Антон, — мягко добавила врач. — Вы не нуждаетесь в «принятии». Вы нуждаетесь в правде. Вы получили ответы на свои вопросы, но большего, увы, я вам дать не могу. Тут вы сами должны вспомнить иное положение вещей в произошедших с вами событий. Он не ответил — лишь коротко кивнул и направился к выходу. В коридоре задержался у окна, глядя на серое зимнее небо. Где‑то там, за стенами больницы, за снежными просторами, прятались ответы. Или, быть может, новые вопросы. На улице ударил резкий морозный воздух. Антон достал из кармана пачку сигарет — давно забытая привычка, которую он позволял себе лишь в моменты крайнего напряжения. Закурив, глубоко затянулся, выпуская дым в стылый воздух. Бяша жив. Но жив ли? Перед глазами встало измождённое лицо Игоря — тени того мальчишки, которого он знал. «Они зовут меня обратно…» Что он видел в лесу? Что заставило его разум расколоться на тысячи осколков? Неужели Черный Гараж так на него повлиял, или тут что-то другое скрывалось? И почему его привезли в эту больницу почти сразу после Антона? Совпадение? Или часть системы? Мысли крутились, переплетаясь с образами: чёрный гараж, маски, флейта в ночи, смех в деревьях... Зайчик… Антон достал телефон. Пальцы, несмотря на холод, дрожали, когда он набирал номер Ромы. — Ром, — начал он, не дожидаясь приветствия после поднятия трубки. — Мне нужно кое‑что узнать про родителей Бяши. — Чего? — голос друга прозвучал озадаченно. — Нахрена тебе это? — Просто ответь, пожалуйста. Без вопросов. - с мольбой в голосе проговорил Антон. Пауза. Затем сдержанный вздох: — Ну… После того как Игорь пропал, тётя Галя… Она была сама не своя. Ходила как тень. А Дулгар… Он начал пить. Сильно. Раньше никогда такого не было, а тут… Ну и из-за этого стал поднимать руку на тетю Галю, хотя такого он раньше никогда и подумать об этом не посмел бы. В общем, через год после пропажи Игоря, его мать не выдержала. Повесилась в сарае. Антон нахмурился, крепче сжимая телефон. — А отец? — Дулгар… После смерти жены совсем сорвался. Ушёл в запой. Через полтора года умер от цирроза. Молчание. Только ветер шуршал в динамике. — Тох, ты чего? — голос Ромы стал тревожным. — К чему вообще эти вопросы? Что происходит? — Я искал ответы на свои вопросы, — тихо ответил Антон. — И нашёл. Но нашёл и Бяшу в придачу. В трубке раздалась тишина, что Петров подумал, будто связь прервалась. — Бяшу?! - тихо выдохнув, произнес осипшим голосом Пятифанов. - Ты его видел? Где? Ты сам вообще где? — В городе. В больнице которой я сам лежал. Психиатрической больнице. Он здесь. Всё это время он был здесь, с тех пор как пропал. Рома замолчал. Антон почти физически ощущал, как друг пытается осмыслить услышанное. — Слушай, — наконец сказал Рома. — Может как вернешься в поселок, встретимся и поговорим? Я хочу все знать. Мне тоже есть что рассказать. — Давай, — Антон бросил окурок в снег. — Но на днях уже. Сейчас я поеду домой и отдохну. Мне надо многое обдумать. На связи будем. Он отключился, глядя, как пар от дыхания растворяется в холодном воздухе. Тётя Галя. Дулгар. Их жизнь — сломана. Как и жизнь Бяши. Антон сел в машину, включил обогрев, но даже тепло не могло согреть его изнутри. В голове стучала одна мысль: Что же на самом деле случилось в том лесу со всеми ними? И вторая мысль, которая возникла у Антона: что же случилось с Бяшей, что он видит то, чего не может видеть обычное человеческое зрение? Он увидел что Антон связан с Зайчиком. Но как? Антон завел машину, и выехав из территории больницы на оживленное шоссе, направился обратно в поселок.