1 глава

1

«Человек — это то, во что он верит» – Антон Чехов

– Мы просто пытаемся помочь тебе, понять тебя, разобраться во всём произошедшем. Ты понимаешь это? – Устало выговорил мужчина в полицейской форме лет тридцати, сидевший напротив. Он провёл пятернёй по жёстким чёрным волосам, пригладив их. Младший инспектор выглядел небрежно, даже несмотря на форменную одежду: тёмно-синяя рубашка, фуражка, эмблема сакуры – на груди и плечах. Его вид не внушал строгости: мятые рукава, расстёгнутая верхняя пуговица, тусклый взгляд человека, измотанного рутиной. На его фоне женщина-психолог, сидевшая рядом, казалась собранной до мелочей. Идеально выглаженный костюм: приталенный жакет, юбка-карандаш чуть ниже колена. Строгий пучок на затылке, в ухоженных руках – блокнот и ручка. Мужчина посидел ещё немного, затем решился возобновить допрос: – Я прошу тебя. – Ао́ки-сан, не давите на неё, пожалуйста, – прошептала женщина. Она выдохнула, улыбнулась и повернула светло-карие глаза к объекту допроса: беловолосой девочке лет тринадцати или четырнадцати. Её распущенные, слегка волнистые серебряные волосы, не позволяли чётко рассмотреть лицо. Сложно понять крашенная она или же нет. ДНК людей менялось, порой ломая национальные гены. Тем не менее цвет смотрелся не везде ровно.  – Не переживай. Всё хорошо. Мне бы очень хотелось создать для тебя комфортную атмосферу. Давай мы свяжемся с твоими родителями? Полицейский вновь взъерошил волосы, глубоко вздохнул, опёрся локтями на стол и уставился на подозреваемую. Но та не реагировала: мысли её находились далеко отсюда. Женщина снова что-то записала в блокнот. Небольшая комната с приглушенным светом больше походила на уютную гостиную, чем допросную. Тёплые охристые стены, деревянный пол из выбеленных досок создавали иллюзию спокойствия и даже навевали лёгкую сонливость. За спиной девочки стоял стол, заваленный стопками бумаг. У двери висел календарь, показывающий первое июня 2022 года. Руки девочки покоились на коленях без малейшего движения. Казалось, перед ними не человек, а статуя. Женщина пыталась уловить хоть дрожь или нервный жест, но лишь редкие глубокие вдохи нарушали ровное дыхание. Им не повезло, что она слишком юная – будь на её месте совершеннолетний человек, то в этом случае сразу бы бросили в камеру, не церемонясь. Однако сейчас они понятия не имели, что делать: ни опекуна, ни оправданий, ни признаний… вообще ничего. Весь отдел возился с девчонкой уже сорок минут, и всё впустую. Этот полицейский участок располагался в районе у Токийского залива, около которого дарованием людей в 1902 году возведён один из искусственных островов. Именно на нём в 2000-х построили небоскрёбы с множеством офисов и обычными жилыми домами. А в апреле 2022 года там случилась трагедия: обезумевший дарованный устроил разрушения, его не могли задержать. Значительная часть построек рухнула. Погибли люди, многие пострадали. К счастью, герои успели эвакуировать большую часть населения. Восстановление района отложили на неопределённый срок: международный совет снова оспаривал саму идею создания искусственных островов. Оттуда, под транспортным мостом по пешеходному переходу, можно попасть на набережную, а потом, перейдя дорогу, в парк на естественной территории Японии. Именно там нашли эту девочку, вместе с ней находилось около ста пластмассовых манекенов в округе. Со времён XVII века во всех уголках мира появились странные люди, которых в то время звали демонами, ведьмами, а самое распространённое название до восемнадцатого века – порченные. Мир перевернулся от осознания, что существуют страшные монстры. Повсюду начались гонения, войны, далее незаконные эксперименты. Но в 1713 году на международном собрании решили не только запретить негуманные эксперименты над порченными, но и прекратить притеснение тех, кто не использует проклятие. Появился новый термин –«дарованные». Однако, чем больше людей получало «дар», тем сложнее стало их контролировать – никакие запреты не помогали. Население стало ловко использовать способности для воровства, убийств, попытки захвата власти и многого другого. Тогда-то в 1740 году открылась первая академия Героев в Вене. Государство объединило порченных с боевыми способностями, вместе с уже служившими офицерами полиции, создав программы обучения специалистов, компетентных отражать подобные нападения. Позже другие страны поддержали идею, и использовали её. В 1742 году на международном собрании появилось общее название профессии –герой. В разных странах функционируют учебные заведения для подготовки героев. Несмотря на престижность профессии, карьерный рост во многом определяется Советом и отношением властей к способностям защитников. В случае несоответствия ожиданиям Совета, некоторых обладателей дара отправляют на принудительную переквалификацию. Впрочем, именно такая система характерна только для Японии и ещё некоторых стран. У каждой страны собственные условия и особенности. В 2022 году почти 85% населения планеты – дарованные. То, что когда-то считалось редким, превратилось в норму существования Учёные установили неоспоримую связь между феноменом дарования и особой мутацией ДНК, передающейся из поколения в поколение. Примечательно, что характер проявления мутации различен: у одних индивидуумов ген активен с рождения, у других же пребывает в спящем состоянии до неопределённого момента. Дарования при активном гене обычно проявляется в возрасте от четырёх до восьми лет. Однако известны случаи, когда дар активировался и в более позднем возрасте. Если же ген находится в спящем состоянии, он может никогда не пробудиться — или же проявиться в экстремальных ситуациях: при сильной боли, глубоком стрессе или на грани жизни и смерти, когда организм задействует все свои скрытые резервы. Происхождение самого гена и причины, вызвавшие мутацию, до сих пор остаются величайшей загадкой современности. Существует две основные теории, пытающихся объяснить этот феномен. Первая теория связана с природными изменениями. В XV веке произошли значительные колебания магнитного поля Земли, что заставило природу помогать человеческому организму адаптироваться к новым условиям через перепрограммирование ДНК. Природа стала жестоким селекционером: те, кому не посчастливилось получить необходимые изменения в генетическом коде, имели существенно сокращённую продолжительность жизни – до 40 лет, что объясняет низкую среднюю продолжительность жизни в средневековье. Выживали только те, у кого началось переписывание ДНК. Они не только жили значительно дольше, но и передавали свои генетические изменения потомкам. К XVI веку появился первый процент людей с полностью переписанным ДНК, у которых способности показывались уже с четырёх лет. В критических ситуациях, когда жизнь человека оказывалась под угрозой, организм мог активировать спящие гены. Вторая теория опирается на феномен экстрасенсорики, который существовал задолго до первых зафиксированных случаев дарования. Считается, что экстрасенсы обладали особенно высоким восприятием мира. Со временем их физические изменения начали передаваться по наследству. Эволюция шла поэтапно: сначала появилась повышенная чувствительность, затем – способность читать мысли и понимать язык животных. Позже развились более сложные умения: жители холодных регионов научились управлять холодом, а обитатели пустынь – теплом. Эти базовые навыки постепенно превратились в мощные способности: управление огнём, температурой среды, предметами и так далее. Дверь со скрипом отворилась, и в комнату вошёл ещё один мужчина – на вид не моложе пятидесяти. Грузное тело заметно стесняло движение: стандартный китель туго натягивался на животе. На плечах поблёскивали два серебряных лепестка сакуры – знак старшего инспектора. Его широкое лицо с грубыми чертами и тусклые чёрные глаза, будто утонувшие в тени нависающих надбровных дуг, сразу привлекали внимание. Короткая, массивная шея напоминала неуклюжий столб, а коротко стриженные седые волосы открывали внушительную лысину – ту самую, которой он, похоже, гордился: даже не пытался её прикрыть. Он шумно шмыгнул носом, почесал шею и без спешки подошёл ближе. После наконец заговорил: – Девочка, ты голодная? Могу еду заказать. Или принести воды? Чай? Кофе? Ответа не прозвучало. Он снова шумно втянул воздух и вышел, громко хлопнув дверью. Женщина что-то упорно продолжала записывать в блокнот, полицейский копался в своём телефоне, откинувшись на спинку стула. А подозреваемая перекручивала свои воспоминания. Ещё три часа назад она с другой девушкой находилась в районе того искусственного острова среди обломков небоскрёбов и потрескавшегося асфальта. Территория всегда имела ограждения, но смельчаки всё равно пробирались – искали ценности. Где-то валялась поломанная мебель с выпотрошенной поролоновой набивкой, в каких-то местах лежали стекляшки от фонарей и окон. Также много бесхозных тряпок, книг, бумаг – всё, что не успели вывезти. – Мино́ри-чан, что будет, если мы просто не найдём его здесь? – Неуверенно спросила черноволосая девушка с коротким низким хвостиком. Девушка выглядела старше года на три или четыре той, к кому обращалась. Её прямой нос слегка подрагивал, карие глаза метались, выискивая малейшую опасность. У обеих мягкие черты, только у младшей подбородок изящно закруглён, а у второй заострён. – Минори-чан? – Да? Ты что-то сказала, Коо́рико[1]-семпай? – Да, я спроси… По земле прошла сильная вибрация, казалось, весь район дрожит. Нет, вся земля. Гул отдавал в ноги, поднимался выше, доходил до груди, вызывая неприятную тревожность, заставлял дыхание участиться, а кончики пальцев слегка дрожать. Вскоре из-за угла появился высокий мужчина метра два ростом, а для девушек он казался ещё выше, чем на самом деле. Его огромное широкое тело пугало, одновременно вызывая омерзение. Может быть, дело в его тяжёлой походке или глубоко посаженных глазах? Может, в его уверенности или этом широкоплечем теле, которое вовсе не являлось «сильным», наоборот, что-то уродливо усиленное, с венами, готовыми лопнуть в любой момент. Беловолосая сжала зубы, стараясь сохранить хладнокровное лицо, без грамма ужаса и паники, Коорико слегка встала сзади, явно прячась. – О-о-о, так Норика́ми[2]-сан… ублюдок. Послал на нашу встречу таких щенков? Почему сам не пришёл?  Он смеётся надо мной?! – С призрением произнёс мужчина громким басом, мерзко вибрировавшим в ушах. Нужно было убедить его в обратном, но обе не могли вымолвить ни слова, ни звука, совсем ничего. Младшая лишь смотрела на него снизу-вверх, почти не моргая, вторая же поджала губы и опустив взгляд, сделала ещё полшага назад. – Эй! Я с кем говорю?! Вы не только тупые, так ещё и глухие?! – Простите, Господин К-какэмо́ри[3]… – Замялась Коорико, торопливо поправляя рукава толстовки, почти не смотря ему в глаза. Он мгновенно освирепел: брови нахмурились, образовывая множество глубоких морщин на лбу, зубы оскалились. Мужчина стремительно несколько раз шагнул в их сторону. В этот миг природа словно затаила дыхание: воздух застыл, даже ветер умолк. Вибрации от его шагов снова отразились в ступнях, переходя в колени и выше. На секунду почудилось, что сердце отдавало аналогичный ритм. – …как ты меня назвала? – Его тихий голос прозвучал слишком громко. – Я Кагэмо́ри[4]! Кагэмори, ясно?! Он резко топнул – под ногой треснул асфальт. Трещины расползлись во все стороны, как по стеклу. Девушки оказались по разные стороны. – А как же… как же сделка?! – Выкрикнула старшая. Напоминание вызвало новую вспышку ярости. Но теперь Кагэмори казался не устрашающим – а просто обиженным. В случае, если сделка срывается, необходимо его устранить. – Да к чёрту эту сделку! – Выкрикнул он, и девочки уже приготовились. – Нориками опозорил меня! Мужчина прошипел и занёс кулак. Старшая вытянула руку, и по её воле тело нападавшего покрылось тонким слоем инея. Холод окутал кожу, замедлил и без того неповоротливое тело. Однако удар не остановился. Минори, воспользовавшись выигранным временем, метнулась вперёд и рассекла плечо противника кинжалом. Тот взвыл, мышцы выпятились, раздутые – вот-вот лопнут сквозь ткань. Младшая оказалась у него за спиной. Коорико не успела увернуться: удар пришёлся в грудь, заставив вскрикнуть. Мир поплыл. Споткнувшись о воздух, она рухнула на асфальт и скрючилась от боли. Кагэмори замахнулся вновь, но в следующую секунду его тело превратилось в пластмассу. Он застыл: манекен в грязной футболке и поношенных штанах, с лицом, искривлённым в яростной гримасе, правая рука поднята для удара, левая сжата. Коорико дышала неровно: вдохи чередовались с обрывками воздуха, то поверхностные, то судорожно глубокие. Минори протянула дрожащую руку девушке, но та ничего не видела. Младшая присела к ней, достала бутылку воды из её сумки, открутила крышку и подала сидящей. Через пару тычков в плечо напарница опомнилась и взяла воду. После применения дара жажда накатывала неизбежно. В сумке всегда хранились две полулитровые бутылки воды – привычка. – Ты ранена или он тебя не задел? – Спросила старшая. Минори попыталась что-то сказать, но собеседница, не обращая внимания, продолжила: –  А вот мне он, кажется, ребро сломал. – Точно сломал? Может, тебе просто кажется, Коорико-семпай? – Младшая тяжело вздохнула, увидев поджатые губы напарницы. – Ладно, давай подумаем, куда оттащим его, а потом пойдём отсюда. – Почему просто не бросить его? Мы можем уйти, и никто не узнает, – захныкала она. – Полиция и так в последнее время находит много убитых манекенов. Они стали чаще проверять заброшенные места. Представь, что будет, если снова найдут… В этот момент в недрах сумки завибрировал телефон. Коорико поспешно достала старенький кнопочный аппарат, дрожащими пальцами нажала клавишу. Минори, тем временем, вытерла клинок о ткань футболки безжизненной куклы и вернула оружие в сумку. Всё-таки эта вещь не её. А потом стала думать о том, куда спрятать манекен. Карие глаза с малиновым оттенком быстро метались по окружению. – Ну… ну… ему послышалось, что я неправильно произнесла его фамилию… и… он просто… Сказал, что Вы его опозорили, – жаловалась Коорико, расстроенным голосом, накручивая на палец одну белоснежную прядь волос, цвет которой проявился сквозь чёрную краску после использования дара. – Он просто набросился на нас! А ещё кажется сломал мне ребро. Да! Я просто… просто не успела уклониться. А? Да… хорошо, мы возвращаемся… Минори-чан. Ответь. Коорико-семпай протянула ей телефон, младшая неуверенно взяла его и приложила к уху. Попытку сосредоточиться прервал скрип двери. Подозреваемая слегка подняла глаза, чтобы взглянуть в сторону звука и неожиданно встретилась взглядом с незнакомцем. Она успела разглядеть его блондинистые волосы средней длины, аккуратно приглаженные, чтобы не лезли в ясные голубые глаза. Ещё и двойное веко, которое выдавало его иностранное происхождение. На вид – не старше двадцати шести. Девочка резко опустила взгляд. Металлический значок героя на груди тёмно-синей водолазки с закатанными до локтей рукавами заставил её внутренне сжаться. Неосторожный взгляд мог быть ошибкой, поскольку некоторые способности активируется при зрительном контакте, а его дарование неизвестно. Он лениво подошёл к стулу младшего инспектора, положил тому руку на плечо. Полицейский поспешно поднялся и вышел. Герой сел на его стул, откинувшись назад. Слегка наклонил голову вниз и вбок, чтобы поймать её взгляд. Безуспешно. Тогда ему не пришло в голову ничего лучше, чем снять значок героя и положить перед ней. Женщина вопросительно посмотрела на него, но мужчина просто пожал плечами. – Не могли бы вы выйти, Фурука́ва-сан? – Эта небольшая фраза, сказанная на идеально чистом японском, вынудила Минори заволноваться ещё сильнее. Несмотря на попытки оставаться неподвижной, её большой палец начал тереться об указательный. Кулак то сжимался, то разжимался. Вторая рука тоже задёргалась. – Что? – Женщина возмутилась. – Простите, но я не могу оставить несовершеннолетнюю с Вами. Мне очень жаль, но это нарушение протокола. – Почему вы все решили, что это несовершеннолетняя? Разве мы живём в обычном мире? Вдруг это на самом деле сорокалетний мужчина, который решил скрыться в этом… – Его голос звучал сонно, лениво. Он повертел пальцем в сторону подозреваемой. – Облике. – Пожалуйста, допрашивайте при мне. Иначе я вынуждена доложить Совету о Ваших действиях, – строго, но уже спокойным тоном предупредила Фурукава. Она нервно поправила рукава. Герой непринуждённо почесал шею. – Давайте начнём? – Давайте начнём, – вздохнул мужчина, поправляя рукава. Затем слегка наклонился к подозреваемой и тихим голосом добавил: – Ты бы хотела, чтобы эта настойчивая женщина вышла отсюда? – Да, – ответ вырвался чересчур поспешно, и Минори сама испугалась своей реакции. От неожиданности её глаза распахнулись и наткнулись на его усмешку. Захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть – подальше от него, от женщины, от этой комнаты. Потому что вдруг стало ясно, кем он был. – Видите? Она хочет, чтобы вы ушли, – с победной улыбкой произнёс герой. – Это не значит, что ей хочется оставаться с Вами наедине, – снова с возмущением высказалась Фурукава. – Спросите хочет ли она остаться с Вами. Психолог, сохраняя вежливый тон, последовательно ссылалась на законы и правила. Её аргументы звучали чётко и непрерывно, ни разу не сбиваясь с уважительного обращения, несмотря на напряжённость момента. Герой отвечал спокойно, сдержанно, подчёркивая свой статус, который давал ему больше свободы, чем остальным. Желание сбежать охватило с такой силой, что перехватило дыхание. Немедленно сбежать, срочно, сразу, сию секунду – куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Каждая секунда пребывания рядом с ними превращалась в пытку, делая её беззащитной перед их взглядами, их словами, их намерениями. До его появления она могла быть уверенной в том, что не заговорит, но сейчас Минори знала, кто сидит перед ней. Он – враг. И психолог – тоже. Паника медленно, но упорно разливалась в груди, заполняя всё пространство, заставляя чувствовать, как горит тело. Девочка сжала кулаки. Короткие ногти, хоть и не могли пробить кожу до крови, всё же оставляли чёткие следы. Этого хватало, чтобы на секунду сбить дыхание и поймать каплю отрезвляющей боли. Маленькая вспышка контроля среди расширяющегося внутреннего хаоса. Девочка отчётливо помнила, как с Коорико шла по пешеходному мосту – иногда бежали, чтобы сократить путь, а иногда просто казалось, что тот мужчина всё-таки побежит за ними. Солнце палило с безоблачного неба, нагревая бетон и воздух, но сильный ветер приносил облегчение. Когда они добрались до набережной, вокруг уже гуляли люди – шумные, беззаботные, радующиеся первому дню лета. Зависть кольнула обеих, но они быстро растворились в толпе и свернули в парк. Там напарнице резко стало хуже. Адреналин, державший на ногах с момента побега, полностью ушёл, уступив место боли. Она побледнела, движения стали рваными, дыхание – тяжёлым, сдавленным. Минори пыталась убедить себя, что дальнейшие провалы в памяти – следствие шока. В груди нарастал давящий ком, в который сплетались: провал сделки, изматывающее путешествие под палящим солнцем, не отпускающая тревога за Коорико и липкий страх. Всё это сливалось в единый, пульсирующий клубок тревоги, но даже такой коктейль эмоций казался недостаточным. Эмоции не могли объяснить, как они оказались на парковке у парка. Память упорно ускользала, рассыпалась, как песок, не складывалась в единую картину. Объяснения тому, как и почему её сила вырвалась наружу отсутствовали. Она прекрасно помнила, как судорожно тряслось собственное тело. С каким усердием сжимались кулаки, пытаясь вернуть контроль. Конечности не слушались: немели, дёргались, двигались с опозданием, как будто вовсе не принадлежали ей. А потом девочка оказалась в полицейском участке… – Послушайте, давайте я допрошу её, а после мы вместе с вами поедем в Совет и расскажем им о том, какой я плохой, ужасный, страшный и… что там ещё? А, да. Не соблюдаю правила, – с усталой иронией проговорил герой. – Совет вызвал помощь, – резко вырвалось у психолога. – Помощь? – Удивлённо повторил мужчина. – Кого они позвали? – Из… Из России, – видимо женщина засомневалась называть конкретное имя, она с подозрением глянула на подозреваемую. – Вы слишком долго будете ждать эту помощь. Добираться кучу часов. Тем более если это всё же тот, о ком я думаю… Времени совсем мало. А я сейчас сижу перед вами и готов работать. Вы понимаете, к чему я клоню? – Он хрустнул шеей, почесал затылок. По всей видимости, дал психологу время обдумать правильность решения. Затем непринуждённо взглянул на неё, слегка приподняв бровь. Фурукава, демонстрируя показное спокойствие, поднялась и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Но раздражение ощущалось ясно. Герой хмыкнул и вновь обратил внимание на подозреваемую: – Что ж, – уверенно начал герой, – ты знаешь, кто я? – Сэйри́н[5]-сан, – почти не задумываясь произнесла Минори. Подозреваемая поняла всё, когда ответила на его первый вопрос, захлебнувшись в желании рассказать ему всё. Она слышала только то, что такой существует. Нориками говорил ей, что он часто в командировках заграницей, поэтому шанс встретиться с ним крайне мал, но, как оказалось, не равен нулю. – Герой, который умеет голосом заставить человека говорить правду. Ответ, по-видимому, пришёлся ему по вкусу. Сэйрин откинулся на спинку кресла, достал телефон, что-то долго печатал – медленно, сосредоточенно, кажется, вовсе забыл о собеседнице. Для неё же это время растянулось в бесконечность. Минуту… или час… или целую вечность. Сердце било в ушах, комната наклонилась, стала скользить, и всё происходящее ощущалось нереальным. Девочка ущипнула себя под столом – резко. Ногтями. Надеясь, что физическая боль поможет вернуть контроль. Когда Сэйрин вновь поднял взгляд, то встретился с её глазами. Прямо. Спокойно. И слишком ясно. Слишком чисто. Эти глаза...  точно подходили для его дара – или это дар подходил к ним? Минори не могла решить. Мысли путались. Плыли, всплывали обрывками. «Может быть, сказать той женщине, что я боюсь? Она, наверное, не даст меня допрашивать…» – Раздумывала девочка, а потом подумала о исходах. – «Но не будет ли это подозрительно? Сыграет ли это на руку? А, может, сделает только хуже?» Он, кажется, понял или заметил по жесту, по дыханию, по мелькнувшему страху в зрачках. Снова заговорил: – Как тебя зовут? – Формулировка его вопроса показывала, что он абсолютно не умеет работать с детьми. – Не знаю, – и это вовсе не ложь. Она действительно не знала своего настоящего имени, лишь то, как называл её Нориками. Сэйрин фыркнул: – Не знаешь или не хочешь говорить? Мне спросить тебя ещё раз? – Не знаю. Переформулируйте свой вопрос... если вас не устраивает, – произнесла девочка, стараясь не встречаться с ним взглядом. Герой наклонил голову набок, подняв бровь вверх. Затем записал что-то в телефон, опять подождал минуту, видимо обдумывая, как ему правильно спросить. – Как тебя называют? –  Голос прозвучал уже спокойнее. Тише. Мягче. – Минори, – еле слышно прошептала она. Затем чуть громче: – Са́то Мино́ри[6]. На лице мужчины расплылась довольная улыбка. – Очень приятно познакомиться, Сато-чан, – произнёс он почти с теплотой, будто бы это уже не допрос, а обычная встреча. – Что ж, я тоже буду честным и скажу тебе своё имя. Меня зовут Хира́та И́зуми[7]. – Вы… японец? – спросила она, стараясь, чтобы вопрос звучал искренне, а не как попытка затянуть разговор. Он рассмеялся коротко, с лёгкой насмешкой – не обидной, скорее подчеркивающей наивность вопроса. – Нет. Меня усыновила японская семья в четыре года. А чуть позже перевезли сюда. Поэтому всё осознанное детство я провёл в Японии. В пятнадцать лет, правда, уехал в Америку… и сейчас много работаю в Европе. «Поэтому он тогда так спокойно положил руку на плечо полицейскому? Иностранные привычки. Нарушает правила, ведёт себя иначе… не люблю иностранцев.» – подумала Минори. – Ваше дарование и Вас заставляет говорить правду? – Уж слишком честным Хирата казался, слишком открытым, через чур разговорчивым. Ни один герой бы не разбалтывал вот так личную информацию подозреваемой. Это всё какой-то спектакль. Минори даже засомневалась в правдивости его имени и этой истории. – Ха-ха-ха, ты умеешь шутить, Сато-чан? – Он рассмеялся негромко, но, кажется, искренне. – Я рассказываю это тебе не потому, что должен – а потому, что так проще. Есть приём: раскрыть свой секрет, чтобы получить чужой. Один за один. Понимаешь? На самом деле никогда не приходилось его использовать. Но, думаю, мне надо быть с тобой на равных. – Это глупо. Вы – герой. Вам нельзя раскрывать информацию о себе… – Её взгляд метнулся вниз, выдавая неуверенность, хотя прекрасно понимала, что тянет время всё искуснее. – Глупо? Ты переживаешь за меня? Спасибо. В Штатах я часто даю интервью – ничего страшного, если ты что-то где-то расскажешь, – улыбнулся Сэйрин. – А у тебя, Сато-чан, есть кому пересказывать мои секреты? Родители? Подруги? Может быть, журналисты? – Нет. Ни родителей, ни подруг, ни журналистов, ­– пока врать не приходилось. Но внутреннее желание отвечать быстро, без раздумий, пугало. – А Ваши родители живы? – Да. Купил им дом у моря. Спокойно живут там. Ты бывала на море, Сато-чан? – Была, –  кивнула она, вспоминая задание, когда с Коорико пришлось устранить сбежавшего «пса» неподалёку от побережья. – Не боитесь, что Ваших родителей могут убить? – А я разве говорил, где они? – Хирата чуть склонил голову. – Для начала их надо найти. Море есть не только в Японии. Между прочим, я сменил фамилию и даже вычеркнул себя из семейного реестра[8] – ради их безопасности. – Вы ещё с ними общаетесь? За такое они должны обидеться на Вас. Вы ведь… как бы отказались от них. – Я их очень люблю, а они любят меня, – спокойно сказал Сэйрин. – Семья должна быть не на бумаге или в крови. А в отношении к друг другу, Сато-чан. – Всё равно… – Она опустила глаза. Ей сложно понимать, что значит семья. Всё, что у неё есть – это связь с другими подопечными Нориками. Связь, построенная на обязанностях, дисциплине и службе. – Они усыновили вас, а вы вычеркнули себя из их семьи. – Ну… – Он на мгновение замолчал, почесал затылок. – Они действительно злились на меня, но повезло, что мои родители понимающие. Сейчас я делаю всё, чтобы отплатить им за доброту и заботу, которую мне подарили. – Почему Вы продолжаете работать в Японии, если они не здесь? Почему не работаете там, где можно к ним ездить? – Я... – Он ненадолго замялся, потом мягко сменил тон. – Давай немного сменим тему. Это не мой секрет. Если тебе нужен мой секрет, то могу сказать, где моя квартира. Хотя, правда, там ничего ценного, лишь небольшая заначка. Квартирка маленькая, не люблю платить за своё жильё много денег. Так что, Сато-чан, интересует адрес? Когда-нибудь сможешь заглянуть в гости. – Не нужно… – Она покачала головой, настороженно глядя на него. «Он серьёзно собирался сказать адрес своей квартиры? Или притворяется? Может, он… сумасшедший?  Нет, он играет. Конечно, играет…» – подумала Минори. Сэйрин что-то набирал в телефоне, и прежде чем успел заговорить, Минори опередила его: — Вы говорили, что чаще работаете в Европе и Америке. Почему сейчас здесь? — Пока там нет нужды во мне. Захотел поработать на Родине, – он усмехнулся, – всё-таки я считаю Японию своей Родиной. Здесь прошло моё счастливое детство. Он ненадолго замолчал, будто прислушиваясь к себе, затем продолжил: — Хотя, знаешь, мне часто говорят, что я не имею права так называть Японию. Потому что не родился здесь… — Он перевёл взгляд на неё. — А тебя когда-нибудь осуждали за цвет волос? Наверное, его всю жизнь критиковали за европейскую внешность. Хотя в последнее время у многих азиатов цвет волос изменился из-за мутаций. Да и не только у них – трансформации коснулись разных народов. Всё чаще по миру рождались альбиносы, люди с гетерохромией и другими отклонениями от привычных стандартов. Только вот, что теперь считается нормой? – Азиаты настолько консервативны, что осуждают любой цвет, кроме чёрного, – сказал он с лёгкой усмешкой. Затем, с преувеличенно серьёзной интонацией добавил: – Ах да, голубоглазые японцы – это уже не японцы. Мол, настоящий японец обязательно чёрноволосый. А всякие там мутации – это не про нас. Он вздохнул, добавил тише и серьёзнее: – Но ведь это не так… – Меня не осуждали, – честно ответила Сато, пожав плечами. На самом деле, настоящий цвет волос Минори – русый. Именно благодаря ему получилось осветлить волосы до серебряной белизны так хорошо.  А вообще её мало кто видел, чтобы осуждать. Нориками по такой логике являлся истинным японцем. Но ему важны не внешние черты, а верная служба. – Это хорошо, – улыбнулся он. – Сколько тебе лет? – Четырнадцать, – выпалила она снова не задумываясь. Хотя на самом деле не знала свой точный возраст. Нориками прибавлял один год каждому подопечному первого января. – Всего? Да ты же ребёнок совсем. – Я не ребёнок… – Твёрдо ответила подозреваемая. Детство закончилось в десять. С тех пор она принадлежала Нориками-сану. Как именно это произошло – помнила слабо. Обрывки светлых воспоминаний о родителях всплывали редко. Сейчас ей оставалось лишь быть оружием. – До восемнадцати все дети, – Сэйрин почесал шею, наклонился в сторону Сато. – Я могу тебя защитить. – Что? – На мгновение ей почудилось, что она ослышалась. – Говорю, что могу тебя за-щи-тить, Сато-чан. – Ещё раз более уверенно по слогам повторил Сэйрин. – Если ты позволишь мне это сделать. Нет, доверять этим красивым словам нельзя. Слова звучали слишком просто, слишком обыденно, как от человека, который произнёс их десятки раз. Страх Минори, который жил в каждой клеточке тела, пересиливал желание сбежать. Она заставляла себя думать головой, понимающей, что это просто ловушка. Сато продолжала изображать недоумение. Но от того, как он щедро раскидывался фактами о себе – внутри начинало закипать раздражение. Он идеально говорил на японском – настолько, что даже придраться не к чему. Интонации, грамматика, акценты – всё безупречно. В совокупности с японскими родителями, гражданством и его совершенным языком – должен вести себя соответствующе. Вместо этого, Сэйрин вёл себя как иностранец – самоуверенный, раскованный, без должной сдержанности. Это неправильно. Однако ещё более ошибочно – обращать внимание. Сато злилась на себя за то, что замечает то, как герой улыбается, как произносит её имя, как наклоняется к ней, словно разговаривает с обычным ребёнком, а не подозреваемой. «Как может кидаться подобными фразами?» – С горечью подумала она, опуская взгляд, боясь, что, если встретится с ним глазами, то начнёт верить. Сэйрин начал задавать простые вопросы. Про школу. Про друзей. Про дарование. Про то, как оказалась в парке. Он пытался разговорить её мягко, ненавязчиво, не причиняя вреда, но это ещё оставалось допросом. Если Минори расслабиться хоть на миг – мир рухнет. Поэтому упорно, несмотря на пульсирующее давление в голове и стремительно нарастающую усталость, продолжала сопротивляться. Делала всё, чтобы исполнить приказ – не раскрывать себя, не поддаться. Любое, даже случайное, неосторожное слово могло оказаться признанием. А каждое отклонение от команды каралось болью. Ужасной, страшной, мучительной агонией, разливающейся по всему телу… И всё же желание рассказать Сэйрину всё… абсолютно всё, что можно сказать, хоть немного, хоть частично – накатывало с такой силой, что казалось Сато сейчас разорвётся, рассыплется в клочья. Но она продолжала держаться – упрямо, судорожно, из последних сил. Иногда говорила правду – там, где это безопасно. Иногда отвечала «не знаю» – потому что так легче, ведь два слова можно вымолвить вместо длинной лжи. – Хотела бы быть героем? – Спросил он как бы, между прочим. – Обычно подростки мечтают об этом. – Нет, не хочу, – ответ прозвучал с трудом от накопившихся чувств, каждое слово давалось через усилие. Давление в висках нарастало, пульсировало с ритмом сердца. Минори вонзила ногти в ладони, чтобы оставить следы, почувствовать отрезвляющую боль. Серия вопросов без перерывов вымотала её. – А кем хочешь быть? – Можно просто быть хорошим человеком, – выдохнула она. Голос дрогнул. мужчина, наконец, остановился, достал блокнот, что-то записал, не глядя на неё. – Что в твоей сумке делали кинжалы, Сато-чан? Красивые, явно на заказ сделанные. – Его лицо вдруг сделалось пугающе серьёзным. – Зачем два кинжала четырнадцатилетней девочке, которая хочет «быть хорошим человеком»? – Не…понимаю о чём Вы. – Голос дрогнул, но это не ложь. Она действительно понятия не имела, как два кинжала оказались в её сумке. Минори пыталась вспомнить, а в голове ощущалась только боль, которая усиливалась с каждой секундой. Слишком большое влияние оказывали на неё способности босса и героя одновременно. Хотелось встать и закричать, заплакать, попросить остановиться, рассказать всю правду: о том, что действительно ничего не помнит, что всё это из-за Нориками-сана, что ей хочется сбежать от него, но нельзя. – Они не мои. – А-а, подкинули значит? – С его лица сползла серьёзность и осталась ленивая ухмылка. Она неловко кивнула, окончательно потерявшись в эмоциях и намерениях героя. – Ладно, допустим, эти кинжалы просто для красоты. Даже предположим, что я поверил в твою версию, что их подкинули. Меня больше интересует другое: ты говорила, что у тебя нет дарования, но позволь спросить – как ты умудрилась остаться единственной, кто не превратился в манекен? – Не знаю, – лгать становилось всё сложнее. В комнате становилось душно, по её шее стекала капелька пота. – Они… все? – Ага, около сотни. Сейчас ещё устанавливают личности по оставшимся слепкам. С некоторыми возникают сложности, даже не знают, кому отправлять уведомления. – Сэйрин произнёс таким голосом, словно это что-то обыденное. – Кстати, ты знала, что такое уже происходило? Четыре года назад был похожий случай – три семьи погибли прямо в своих домах. Все они превратились в пластмассовые куклы. Два года назад на складе погибли двадцать два человека. Там были камеры, и видно, как всё произошло – они покрылись пластмассой за считанные секунды, наверное, даже не успели ничего понять. Оказалось, что это была банда воров. А год назад то же самое случилось с тремя бандитами. Один вырезал банду другого, а третий там оказался непонятно зачем… Их тоже зафиксировали камеры. Но знаешь, что самое странное? Ни разу не удалось увидеть того, кто это делает. Представляешь? –Зачем Вы рассказываете мне эти ужасы? – Минори произнесла с осторожностью. – Я спросила только про парк… – Я думал, что ты тянешь время, чтобы подавить желание раскрыться мне. Помогаю тебе. Не надо? – Лениво улыбнулся Сэйрин. Он ещё какое-то время посидел, записал в телефоне неизвестное для подозреваемой, а потом достал из кармана конфету. – Держи. Клубничная. Очень вкусная. У тебя же нет аллергии, Сато-чан? – Спасибо, не нужно, – она слегка кивнула в знак благодарности и отодвинула конфету двумя руками, но герой настойчиво подвинул сладость. – Почему…Вы это делаете? Я же подозреваемая, разве нет? Вы должны упорнее допрашивать меня, но… Ваше поведение совершенно не подходит герою. Разве… Вы не хотите раскрывать больше преступлений… чтобы… чтобы стать Первым героем? Сэйрин задумался. Сато тут же пожалела, что произнесла это вслух. Голова загудела, в ушах зазвенело, перед глазами вспыхнули тёмные пятна, и, хотя после нескольких морганий они исчезли, по всему телу побежали мерзкие мурашки. Телефон героя зазвонил. Он ответил, заговорил с кем-то. А для неё весь мир отдалился. Его голос звучал, как сквозь воду. Минори старалась расслабиться, подавить стремление сорваться, рассказать всю правду. Ведь именно это желание, идущее вразрез с приказом, вызывало такую боль. Но казалось, удержать себя почти невозможно. Внутри всё клокотало от противоречивых мыслей, раздирающих душу на части. В её воспалённом сознании возник образ бегства. Не от полиции, не от героев – от одного человека. От Нориками-сана. «Нет… Я ослушаюсь его… если… если я ослушаюсь, а он всё равно победит, то мне не будет прощения…» – Она старалась заглушить мысли прежде, чем те вызовут очередной приступ. Вместо облегчения тело пронзила ломота. Сато отчаянно вонзала ногти в кожу, щипала себя за запястье – снова, снова и снова, с какой-то животной надеждой, что физическая боль заглушит ту, что рвёт изнутри. И только после десятка подобных усилий внутренняя агония чуть отступила. – Да, я понял. Скоро буду, – голос Сэйрина вернулся к ней, прорезав вакуум. Её отпустило. Мужчина положил телефон на стол, потёр шею. – Что ты там спрашивала? Ах, точно. Допрос, да? Ну… Ты ведь ребёнок. я не могу допрашивать тебя в полную силу. Знаешь, что случается с теми, кто сильно противиться говорить мне правду? Сато мотнула головой, и тогда герой продолжил: – Ещё через десять вопросов без перерыва у них начинается носовое кровотечение от перегрузки нервной системы, через время начинается головная боль, затем головокружение, звон в ушах, тремор. До смерти, конечно, не доходил, но потери сознания бывали. А насчёт Первого героя… – Сэйрин снова почесал затылок. – Если честно, то это не совсем то, что я хочу. Меня заставят иметь своё агентство, там ужасная нервотрёпка с документами, ответственность за работников…  А я, Сато-чан, для подобного слишком ле-нив. Он тяжело вздохнул, не дождавшись ответа встал из-за стола, поправляя ворот рубашки. А затем сказал:               – Мне придётся уехать часа на два, но я вернусь, и мы ещё поговорим. Хорошо? – Хирата почему-то грустно улыбнулся, когда поймал неуверенный взгляд подозреваемой. – Страшно тебя оставлять… Плохое предчувствие… У тебя бывает плохое предчувствие? – Вы же куда-то спешите, – напомнила Минори. Тот усмехнулся и направился к двери. – Вы значок забыли, Изуми-сан. Она мгновенно осознала свою ошибку. Имя. Произнесённое ею имя отозвалось в груди острой болью. Почему назвала его так? Почему напомнила о значке? Оставил бы здесь, потом мог забрать. Почему позволила себе эту ничтожную попытку установить связь? Сато попыталась оправдать это действием его дарованием. Мол, повлиял, подтолкнул, вселил доверие. Но правда была в том, что она сама не знала, что именно сподвигло её на этот необдуманный поступок. Возможно, никогда не поймёт. Но знала одно – не забудет, как Изуми-сан обернулся. Эти несколько секунд растянулись в вечность. Он посмотрел прямо в неё, насквозь, не мигая, спокойно, но слишком внимательно. Его глаза напомнили о безоблачном небе, которое сегодня удалось увидеть. Смотрел мужчина не просто на неё, а куда-то внутрь… заглядывая глубже, точно мог увидеть душу. А, может, Сато надумала, и его глаза самые обычные и ничего герой не видел? В тот момент её захлестнула волна жгучего стыда. Стыд за все неуклюжие попытки обмануть его, за наивные мечты о том, что Сэйрин не разгадает истинные намерения. Все эти детские, беспомощные старания запутать следы, скрыться, солгать – рассыпались в прах, как карточный домик под порывом ветра. Почему, если Изуми-сан видел насквозь все попытки скрыть правду, знал каждую мысль, каждый тайный порыв души, то продолжал говорить с ней так? Почему не отвернулся с презрением, не оттолкнул за то, что она натворила? Почему, обладая всей этой информацией, всей этой властью над ней, он осмелился произнести те слова о защите? К горлу подступил предательский ком. Сато прикусила губу, стараясь не сказать ещё что-нибудь. Хотелось, чтобы он остался, чтобы он вернулся, чтобы он спас... Почему – неясно. Но хотелось верить, что его слова действительно правда. И это желание вызывало мучительную боль – потому что это предательство. Тело отзывалось тупой ломотой. Минори впервые подумала о бегстве на полном серьёзе… о бегстве от Нориками-сана. – Да… забыл, – подошёл к столу, забрал значок, прицепил его обратно к форме. К двери направился уже без лишних слов. Но, когда приоткрыл дверь, добавил: – Ещё увидимся, Минори-чан. И ушёл. Не обернувшись. Дверь глухо закрылась. «Мне же послышалось? Точно показалось… а, может, действительно позвал меня по имени? Нет… Вряд ли… Он же всё понял… Всё понял… и если понял, то должен ненавидеть… а, может… я просто надумала? Может, это просто его способность? Я старалась, делала всё возможное… но почему… почему…» – Мысли бессвязно метались. Тишина, возникшая после его ухода, не принесла облегчения – только ударила с новой силой. Желание сбежать усилилось настолько, что уже не ощущалось паникой, а напомнило о животном инстинкте – бежать от опасности, неважно куда, просто уйти от сюда, вырваться из этих стен. Но куда? Куда именно хотелось сбежать? От кого? От чего? От самой себя? Неистовая боль перекрывала всё. Не только в голове – сердце покалывало острыми, краткими толчками, словно игла входила и выходила. Уколы отзывались в рёбрах, в спине, будто тело решило, что должно самоуничтожиться. Мысль о смерти возникла как что-то логичное. Можно взять ручку из карандашницы, что стояла сзади, и вогнать себе в шею. А можно разбить стеклянную бутылку, которая стояла там же, и перерезать себе горло. Второй способ – дольше, можно не успеть. Язык оказался между зубами. Минори начала прикусывать его, медленно, потом сильнее. Хотелось, чтобы боль вытеснила остальное – как будто мозг можно обмануть. Не вышло. Мелькнула абсурдная мысль: «А если откусить его полностью? Сколько усилий нужно на это? Это вообще возможно? Те, кто служит Нориками часто откусывают себе языки на допросах, чтобы не заговорить… вряд ли они делают это по своей воле… просто его приказы невозможно не исполнять.» Время исчезло. Пространство – тоже. Она огляделась, ища часы. Ни стрелок, ни экрана. Ничего. Томление усилилось, создавалось впечатление, что время застыло, оставив её в вечности. Сато попыталась отсчитывать минуты – один, два, три…Мысли снова сбивались, проваливались в рваные воспоминания, в страх, в вину. Всё стало зыбким, вязким. Цифры не могли спасти. Возникло острое желание оказаться где-то дома… В таком, где можно спрятаться под толстым тёплым одеялом, которое не пропускает холод и сырость. Однако подобного места не существовало. Вдруг в мыслях появилась её комната на базе Нориками-сана – холодная, бетонная, сырая, тёмная… Нет, не туда. В рёбра отдалась пронизывающая боль. Острый спазм заставил вздрогнуть. Минори дёрнулась, затем опустилась на стол – не от боли, а, чтобы не чувствовать. Просто лечь, замереть без движений, без мыслей. Сколько прошло – неизвестно. Но в комнату зашла психолог. Подозреваемая не помнила её имени, не хотела помнить, но отчётливо хранила другое. И воспоминания об этом вызвали покалывания в рёбрах. Дарование Нориками-сана влияло на её сопротивляющееся тело слишком больно. Женщина прищурилась, оглядела с подозрением, сделала пометку – ничего значительного, просто движение руки по бумаге. Для Сато она давно перестала быть чем-то живым, просто пустота в форме человека. Хорошо ли эта женщина справляется со своей работой? Почему её пустили работать здесь, если не способна даже оставаться на месте, когда герой, который может даром навредить при допросе, просит выйти? Женщина задавала вопросы, что-то говорила. Минори не слушала. Не слышала. Не хотела. В голове оставалась только тяжесть, один гул. Полицейский принёс стакан воды. Сато сначала не хотела, но жжение в горле победило: сделала несколько глотков. Мужчина, имя которого давно затерялось в шуме, хотя он представлялся, и даже женщина его называла, решил, что теперь она заговорит. Однако не прозвучало и звука. Инспектор умолял – спрашивал о возрасте, школе, родителях. Видимо, Изуми не сообщил ничего, кроме имени. Минори вновь отсчитывала секунды, в этот раз цифры стали спасением, а не мукой. Примерно через двадцать минут за дверью послышались серия выстрелов и крики. В другом крыле внезапно раздался оглушительный хлопок, похожий на взрыв. Странно, что никакой сигнализации не слышно. При нападении на участок дежурный полицейский нажимал тревожную кнопку, которая включала звук воющей сирены и сразу оповещала ближайшее геройское агентство. Женщина сильно напугалась, полицейский, с оружием наготове, хотел выбежать и узнать о происходящем. Распахнув дверь, не успел ничего сделать, его горло перерезали в тот же миг. Психолог взвизгнула, метнулась в другую сторону, но в её бок вонзился кинжал – снова, снова, быстро, без шансов. Она почти тут же обмякла на полу, рядом с полицейским. Кровь стремительно растекалась по полу. Тёмную мужскую фигуру, пришедшую за ней, Минори узнала сразу, даже раньше, чем увидела лицо. Маска опустилась на подбородок, и перед ней предстал лик: шрамы, изуродованная кожа, прямой подбородок, узкие чёрные глаза, тонкие губы и редкая щетина, соединяющаяся с усами. Его точного возраста она не знала, но догадывалась, что ему около сорока пяти. Даже закрывая глаза, Сато видела это лицо перед собой и никогда не сможет забыть. – Вставай. Пошли. – Нориками-сан уже развернулся, уверенный в послушании подопечной. Не услышав шагов, ему пришлось обернуться. – Ты меня не слышала? Я сказал: «вставай и пошли». Во всём теле Минори возникла адская боль с такой силой, что прежние мигрени показались лёгкой усталостью. Каждая клетка кричала. Она попыталась прикусить губу, чтобы стон не вырвался, но хриплое, сдавленное мычание не скрылось. Тело предало в самый неподходящий момент, и приземление на пол вышло болезненно внезапным. Ткань её чёрной толстовки коснулась липкой крови, холод проник под одежду. Влага въелась в ткань. Но всё это – ничто рядом с болью внутри. Подопечная попыталась приподняться на локтях, уже желая пойти с Нориками-саном куда угодно, лишь бы прекратить это. Босс подошёл, схватил за волосы, резко подтянул к себе, ставя на колени. Резкое движение отозвалось болью в позвоночнике – Как ты посмела мне сопротивляться? – Босс говорил со спокойствием, от которого мороз шёл по коже. – Им тут удалось тебя запутать? Придётся всё снова расставить по местам. А может быть ты думаешь, что тебя спасут? Кому ты нужна такая, кроме меня, Минори? Ты сегодня пополнила список убийств на сто с лишним человек. И Коорико тоже. Помнишь? – Я не хотела этого! – Вырвалось всхлипом. – Правда не хотела! – Не хотела? – Он склонил голову, глядя на неё сверху вниз, изучая. – А зависть? Её ты тоже не хотела? Ты же всегда смотрела на неё. На то, как она легко общается, как ей всё сходит с рук. Помнишь, как просила покрасить волосы, как у неё? Как повторяла за ней в зале каждое движение? Даже после… – он сделал паузу, – даже после её смерти ты взяла её кинжалы. – Нет… не делала… я… – Минори задыхалась, цепляясь за остатки реальности. – Не делала. Не хотела. – Ты лишь защищаешь свои мысли от этого. Тебе стыдно. Ты запуталась. Не знаешь, где правда. Но я не злюсь. Просто вернёмся домой. Ты устала. Всё хорошо, – Пальцы в перчатках скользнули по контуру подбородка, мягко. Создавалось впечатление, что мягко. – Минори. Ты же знаешь. Ты нужна только мне. Всегда будешь нужна. Вставай. Придерживая за локти, Нориками-сан заставил подняться, а затем, не отпуская руку, повёл из комнаты. В проёме едва не столкнулись с кем-то ещё – высоким парнем в такой же тёмной водолазке, свободных брюках и кроссовках. Он, как и всегда, носил чёрную маску — не по необходимости, а по привычке, подражая Боссу. Его лицо, пусть и не уродливое, ничем не выделялось: простое, с несколькими шрамами на щеке и брови. Из всех черт он, похоже, ценил только чёрные волосы и тёмные глаза – глубокие, мрачные, угольно-блестящие. Его звали Ямигу́ро Э́йто[9]. Имя, данное ему Нориками, идеально отражало характер. Эйто – пёс, тень своего наставника. Без команд – молчит, без задачи – не существует. Двадцать девять лет от рождения, но за каждым движением – всё тот же наивный фанатичный подросток, однажды восхищённо взглянувший на Нориками-сана и шагнувший в его мрак. Он следовал за Боссом, как за богом, с фанатичной слепотой, в которой не оставалось места ни сомнению, ни страху. Позади него, чуть сбоку, возникла женщина, держа сумку Минори: нос чуть крупнее, чем нужно. Губы – полные, с уголками, упавшими вниз. Большие тёмно-карие глаза почти детские по форме, но безжизненные. Свет в них угас так давно, что взгляд стал плоским, как у куклы. Под глазами – темные круги. Возраст определялся с трудом, возможно тридцать или около сорока лет. В её взгляде читалась та же леденящая душу холодность, что и у самого Нориками-сана. Но если Эйто, несмотря на свою преданность, не находил удовольствия в жестокости и пытках, то она… В её взгляде читалась та же одержимость, что движет вампиром в поисках крови, только питалась она не жизненной сущностью, а чужими страданиями. – Вы убили того предателя? – голос босса прозвучал спокойно, но в нём чувствовалась не подлинная заинтересованность, а требование отчёта. – Не хочу, чтобы он выжил и растрепал обо мне своим коллегам. – Этот мусор умолял оставить его в живых. Думал, что ты сдержишь слово, – хмыкнула Ка́суми с презрением. – Придурок. Ха. Такой наивный. Посчитал, что сделка с тобой что-то значит. – Не забудь потом заглянуть в его квартиру. Наверное, там что-то в вещах осталось – уничтожь всё, что способно вывести на меня. – Думаешь, я совсем идиотка, а? – С раздражением выпалила она. – По-твоему без твоих напоминаний я не справлюсь? – Перестань возмущаться и займись делом, – без грамма злости ответил Нориками. Сато каждый раз поражал тот факт, с какой свободой эта женщина говорила с ним.  Без стеснения, без уважительных оборотов, с резкими интонациями, в открыто грубой, почти уличной манере. Она говорила с ним не как с боссом, а как с человеком, которого знает слишком хорошо, чтобы бояться. Оставалось только гадать при каких обстоятельствах они вообще познакомились, и почему до сих пор работают вместе. Одна вещь, однако, казалась ей очевидной: между ними не было, да и не могло быть ничего, напоминающего романтические отношения. Вряд ли Нориками-сан мог испытывать какие-то подобные влечения. Мог ли он вообще что-то испытывать кроме желания власти и жажды крови? Касуми резко ткнула Минори сумку в грудь – не передала, а именно толкнула, словно чужая вещь оказалась грязной. Затем, не глядя, коснулась её плеча, одновременно протягивая руку к Эйто. В следующий миг пространство будто дрогнуло – и они уже стояли в кабинете Нориками-сана. Просторное помещение с высокими потолками и тщательно продуманным интерьером создавало атмосферу силы и величия. Тёмные деревянные панели, массивный стол из красного дерева, роскошная люстра, излучающая мягкий тёплый свет – всё здесь говорило о статусе, влиянии и безупречном вкусе хозяина. В центре зала – два длинных дивана, расположенных напротив друг друга. Около пятнадцати человек в одинаковых чёрных водолазках и ещё трое парней в чёрных футболках ожидали Босса Кто-то сидел, кто-то стоял, переговариваясь шёпотом о том, кто сколько убил. На одной из стен выстроились книжные шкафы с редкими изданиями: их золотые, тиснёные корешки поблёскивали в приглушённом свете. На другой стене – тщательно подобранные произведения искусства, а на четвёртой – коллекция катан и кинжалов, аккуратно закреплённых. Всё имело смысл. Всё подчёркивало, чьё это место.                                                                 Волна жгучей боли от телепортации прокатилась по телу, ощущая, как внутренности выворачивало наизнанку. Эйто стиснул зубы, изо всех сил стараясь сохранить лицо, пока всё внутри кричало. Минори побледнела, ноги подкосились, и она почти потеряла сознание. Ямигуро поймал её за локоть, грубо швырнул на ближайший диван, как мешок, задача которого не упасть посреди священного места. Касуми исчезла. Через несколько секунд вновь появилась – уже с Нориками-саном. Никто не знал, испытывает ли обладатель телепортации такую же боль при перемещении, как и пассажиры, или её тело уже давно адаптировалось. Даже если она что-то и чувствовала, это не отразилось ни в выражении, ни в жестах – поразительное хладнокровие: лицо оставалось совершенно неподвижным, ни один мускул не дрогнул. Девушка направилась к угловому дивану, и все парни мгновенно вскочили, освобождая ей место – результат дисциплины и многолетнего взаимодействия с этой непредсказуемой женщиной. Каждый старался держаться на почтительном расстоянии, зная: одно неосторожное движение, неуместный взгляд – и можно лишиться уважения или конечности… или жизни. Касуми опустилась с тяжёлым вздохом. Лицо побледнело, но быстро пришло в норму. Она откинулась на подушку, всем видом показывая, что ничего не случилось. – Касуми,не забудь заглянуть в квартиру того полицейского, – произнёс Нориками-сан спокойно, и девушка растворилась в воздухе. Он не спеша опустился на своё кожаное кресло, стоявшее рядом с диванами, небрежно облокотившись на боковую часть. – Все молодцы, особенно Ни́кко. Расходитесь, отдыхайте. Эйто, стоявший чуть сбоку, вздрогнул. Его сердце болезненно сжалось. Как преданный пёс, которого только что проигнорировали, бросил завистливый, почти болезненный взгляд на Никко. Высокий японец с чёрными волосами, как смоль, подстриженными под «ёжика», стоял в центре. Обтягивающая футболка с коротким рукавом подчёркивала его рельефные мышцы, широкие брюки и старые белые кроссовки, местами разошедшиеся по швам, дополняли его образ человека, которому плевать на внешний вид – он и так лучший. В груди Ямигуро заныло. Парень чувствовал себя заброшенным щенком, не нужным, отвергнутым. Его преданность почти болезненная – слепая, искренняя, безусловная. Он хотел быть замеченным, хоть на миг. Глаза, полные обожания, неотрывно следили за каждым движением мастера, а внутри всё сжималось от ревности. Мысли терзали изнутри, заставляя сомневаться в собственном достоинстве и в праве находиться здесь. Он сжал челюсти и опустил взгляд. Пока остальные поздравляли Никко, кто-то с улыбкой, кто-то молча, Эйто, не выдержав, поспешно вышел. Минори прекрасно видела слепую преданность Ямигуро-сана. Для него Нориками-сан действительно представлялся богом. Поэтому не замечал, как им манипулируют, дёргают за ниточки, заставляют стараться ещё усерднее – превращая в дрессированную собаку, готовую выполнять любые команды. Когда все покинули кабинет, Сато набралась смелости задать свой вопрос. Она ждала несколько минут, пока затихнут шаги в коридорах, прежде чем заговорить: – Ч-часть… событий… я не помню, – её голос дрожал, а взгляд блуждал по комнате, избегая прямого контакта с ним. – В-вы… не знаете почему? - Видимо ты слишком травмировала себя, бедняжка. Иди в душ и ложись спать, не морочь себе голову этими глупостями. Если не помнишь, значит, так надо, – спокойно сказал Нориками. Увидев дрожащую подопечную, подошёл к ней, положил руку на её плечо и легонько похлопал. – Ещё нужно вернуть тебе твой родной цвет волос. Позвоню Касуми завтра, пусть займётся. Это всё, что ты хотела? – Вы не грустите из-за Коорико-семпай? – Минори почувствовала, как грубая рука сжала плечо. – П-простите… я просто… – Я очень расстроен, но стараюсь быть сильным. Не хочу, чтобы ты чувствовала себя виновной в её смерти. – Голос прозвучал тихо, а с опущенной головой вполне можно поверить в его горечь от утраты подопечной, которую он воспитывал с трёх до семнадцати лет. – Теперь всё? Минори кивнула и тогда Нориками-сан только махнул рукой в сторону дверей. И она тихонько побрела в комнату. Хождение по тёмным бетонным подвальным коридорам, созданным даром Эйто, вызывало лишь тревожность, тяжёлым комом расползающуюся в груди.  В некоторых частях лабиринта висели редкие люминесцентные лампы. Большая трата электричества вызвала бы подозрения, поэтому оставался только такой вариант. Комната Сато далеко ушла от понятия «уют». Это лишь небольшое помещение с холодными бетонными стенами. Пол грубый и неровный, часто покрытый грязью и пылью. Освещение в комнате тусклое и недостаточное. Несколько старых лампочек едва освещали пространство, создавая длинные зловещие тени на стенах. Воздух в комнате всегда холодный и влажный, что делало пребывание здесь невыносимо неприятным. Мебелью комната обставлена по минимуму. В углу – железная кровать с изношенным матрасом, тонким одеялом и выцветшим бельём. Рядом старый шкаф с облупившейся краской, внутри лежали немногочисленные вещи. На полке у кровати – книги, принесённые Нориками. Нориками требователен до одержимости. С первого дня он начинал методично вбивать в головы подопечных необходимость идеального владения японским и корейским языками. Несмотря на собственный заметный акцент в иностранном, заставлял доводить до совершенства каждое произношение, принуждая повторять одни и те же фразы снова и снова, пока результат не достигал желаемого уровня. Особое внимание уделялось географии. Минори до сих пор помнила бесконечные часы, проведённые за изучением карт Токио и Сеула. Нориками требовал знать не просто основные улицы, а каждую деталь городской инфраструктуры: расположение камер наблюдения, схему метро, расположение слепых зон, где можно скрыться, местоположение полицейских участков и офисов героических агентств. Более того, заставлял запоминать расположение всех значимых государственных зданий, их планировку и возможные пути отхода, но, конечно, невозможно запомнить всё. Босс знал многое о героях, с которыми им предстояло столкнуться. Он подробно разбирал их способности, уязвимости, характерные приёмы. Но чаще всего делал это не словами, а через изнуряющие спарринги. Любая ошибка – крик, наказание, повтор. Информация вбивалась не в память, а в тело. Одно из любимых наказаний – сорок четыре круга по бетонному залу без воды, затем сорок четыре приседания до судорог в ногах. Иногда порезы: короткие, тонкие, нанесённые острым лезвием кинжала или отточенной катаной. Он не говорил, что получает от этого удовольствие. Но это ощущалось. Дни, наполненные криками, вспышками ярости и резкой руганью, казались почти счастливыми. Потому что в этих эмоциональных срывах появлялась трещина в его безупречной системе – небрежность, а вместе с ней рождалась возможность. Гнев разрушал его контроль: приказы сыпались вперемешку, движения повторялись без счёта, техника сбивалась. Усталость приходила к нему быстрее, раздражение – сильнее, интерес – гас быстрее Именно в такие моменты появлялся шанс. Маленький, зыбкий, но реальный – добраться до спальни. Вернуться туда, где под ногами не ледяной бетон, а матрас, пусть жёсткий с ржавыми пружинами. Там, где можно дотянуть до утра. Молчание же означало расчёт. Тишина дышала контролем – выверенным, точным, безэмоциональным. Одна жестокость и придирки, якобы для того, чтобы научить выживать. Наказание следовало за любую оплошность, но самое главное, что нужно понимать свою ошибку. Иногда можно назвать ошибку –– тогда Нориками мог подумать о прощении. Однако следить за всеми движениями тяжело и невыносимо. Именно в такие моменты возникало желание исчезнуть. Раствориться. Стереться из пространства, из времени, из его поля зрения. Стать ничем.  Потому что ничто – не дышит. Ничто – не ошибается. Ничто – не чувствует боли. Минори ненавидела не столько боль – к физическим страданиям уже давно привыкла. Гораздо сильнее задевало покровительственное отношение к Коорико. Она не нуждалась в особом «воспитании» – Нориками растил её с трёх лет и точно знал какой результат хочет получить. Сато же являлась «подопытной» – той, кого можно сломать, собрать заново. Их нельзя назвать подругами. Но врагами – тоже. Их связывал только Босс. И тренировки. И кровь. И сравнение. Может, он прав? Может, Сато действительно завидовала тому, как редко ту запирали в тренировочном зале без еды и воды, как легко ей всё сходило с рук, как кожа её почти не знала металла. У Коорико почти не имелось шрамов – не таких, как у Минори. У старшей шрамы тонкие, аккуратные, почти невидные. А вот у Сато грубые белые и розоватые полосы на ногах, на руках, и один – на груди. Садистская педагогика умела не дать забыть: «ты должна выучить это с первого раза». И всё же, даже при всей накопившейся ярости, при всём внутреннем отвращении к несправедливости, Минори не могла с уверенностью сказать, что когда-то действительно хотела её смерти. Мысль могла мелькнуть, вспыхнуть. Но стать настоящей? Сато бросила сумку в угол. Затем присела, чтобы осмотреть содержимое. Там действительно лежало два кинжала Коорико… Она засунула их обратно, оставив сумку валяться в углу. Наконец взяла полотенце из шкафа и снова вышла из комнаты, отправившись в сторону душевой. Ванная комната представляла из себя маленькое, тесное помещение с холодными бетонными стенами, покрытыми пятнами плесени и грибка из-за постоянной влажности. Освещение, как и в её комнате, казалось лишь формальностью – тусклый свет едва прорезал полумрак, отбрасывая мутные тени на мокрый пол. Скользкая поверхность заставляла ступать с осторожностью. Любое неосторожное движение могло закончиться падением – хотя, возможно, падение стало бы облегчением. В углу на полке стояли лишь мыло и шампунь. Центр комнаты занимала старая металлическая душевая кабина с ржавыми дверями. Они протестующе заскрипели, когда она их открыла, сопротивлялись против самого факта использования. Сато молча стянула с себя окровавленную одежду и бросила на пол, не глядя. Хлопок ткани по воде отозвался глухим шлепком. Зайдя в душевую, включила горячую воду на максимум, даже не пытаясь добавить холодную – всё равно воду едва можно назвать тёплой, а с холодной стала бы ледяной. Красная вода, окрашенная остатками крови, стекала в слив, не принося облегчения ни телу, ни душе. Лейка на стене брызгала неравномерно, то усиливая, то ослабляя поток воды. «А если та женщина была хорошим специалистом и помогала людям? Может быть, у неё есть семья… а как же тот инспектор? У него наверняка тоже есть семья… а что насчёт остальных? Изуми-сан успел уехать, верно? Его ведь там не было… не было же, правда?» – Голова наполнялась мыслями, от которых хотелось свернуться, исчезнуть, отгородиться. Вода не могла смыть липкую, въевшуюся вину и сомнения. Всё сделанное за сегодня царапало изнутри, раздирая в клочья душу. В конце концов, выхода из душевой избежать не удалось, хотя само движение ощущалось почти невозможным – тело оставалось вялым, гудящим, каким-то ватным, пропитанным тяжёлой, мерзкой усталостью, которую невозможно смыть. Ни желания двигаться, ни сил на это не находилось. Пальцы дрожали, а колени подгибались, но она всё же натянула на себя старый, потрёпанный халат –  единственное, что нашлось под рукой. Сменную одежду Минори, конечно, забыла, потому что голова отказывалась думать обо всём, пока внутри не прекращался бесконечный поток мыслей о произошедшем дне. Тихими, едва слышными шагами девочка добралась до своей комнаты. Затем легла, укутавшись в одеяло, словно в кокон, который мог защитить её от всего накопленного за день. Ночь тянулась нескончаемо. Безвременно. Замкнутой петлёй. Тупая боль стучала в висках, отзываясь на каждую мысль о вине и сочувствии, возникавшую в голове. Чем больше Сато старалась остановить внутренний монолог, тем сильнее раскачивалась волна напряжения. Мысли казались глупыми, а чувство вины — липким, безысходным, пожирающим изнутри. Только под утро веки начали смыкаться. Покой не пришёл. Но усталость победила. Дала пару часов забвения. Хоть какого-то конца этой бесконечной пытке… [1] Коорико (氷子) — 氷 (Kōri, «лёд») и 子 (Ko, «ребёнок») [2] Нориками (乗神) – 乗 (Nori, «восходить, подниматься») и 神 (Kami, «бог, дух») [3] Какэмори (掛守) – 掛 (Kake, «связь», «подвешивать») и 守 (Mori, «защитник») [4] Кагэмори (影守) – 影 (Kage, «тень») и 守 (Mori, «защитник») [5] 誠凛 (Seirin) – 誠 (Sei, «искренность») и 凛 (Rin, «величественный, внушающий уважение»). [6] Сато Минори (佐藤実里) – 佐藤 (Sato, «помощь, стойкость») и 実里 (Minori, «плодородие, процветание») [7] Хирата Изуми (平田 泉) – 平田 (Hirata, «ровное поле, стабильность») и 泉 (Izumi, «источник, чистота») [8] Косэки – это единый реестр, который ведётся по семье, а не по индивидууму. Главой семьи (обычно отцом или матерью) открывается запись, в которую вносятся супруг(а), дети и прочие данные. [9] Ямигуро Эйто (闇黒影徒) — сочетание иероглифов 闇 (Yami, «тьма»), 黒 (Kuro, «черный») и 影徒 (Eito, «теневой последователь»).