Глава 13. Обещание

Крики. Крики где-то рядом. Рианнон — ее голос, полный неистовства и ужаса. Вайолет, на лице которой я видела лишь маску гнева. Я видела, как они рванулись к нему, их драконы вытянулись в стремительном пике, крылья прижаты к бокам для скорости. Но расстояние было предательски велико. Каждая секунда растягивалась в вечность. Каждая пядь воздуха между ним и землей превращалась в непреодолимую пропасть. Они не успевали. А я, застывшая в онемении на спине своей драконицы, уже знала это. Знало и мое сердце — оно не билось, а лишь трепетало, разорванное на части где-то глубоко внутри, где царила только нарастающая, всепоглощающая тишина отчаяния.

***

Я очнулась в лазарете. Не помнила, как сюда попала. В ушах все еще стоял гул, а в груди — зияющая пустота. Но под ладонью, невольно прижатой к грудной клетке, я чувствовала ровное, спокойное дыхание. Не свое. Его. Потом в сознание, словно обломки кораблекрушения, пронеслись события. Военные игры. Смех Джека Барлоу.Деи. Лиам… и молнии Сорренгейла, разрезавшие небо. Слишком много. Слишком быстро. В мою голову тихо, но властно протиснулся спокойный голос. — Он жив. Всадница Тейрна вытащила его с самого края. — Знаю, — мой собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко в своей собственной голове. — И еще я знаю, что когда его убивали, я не была рядом, чтобы помочь. Зачем мне эта печать, если я не могу защитить тех, кто мне дорог? Голос задрожал, предательски сорвался на высокой ноте. По щекам, горячим и незнакомым, потекли слезы, оставляя соленые дорожки на губах. — Я должна была быть с ними! А я… я пошла за этим проклятым яйцом! Вейт не знала, что ответить на это, лишь молча послала мне тепло и чувство дома, дав мне немного оклематься, продолжила — Человеческая жизнь — не вечность, дитя. Ты знаешь это лучше многих, — наконец произнесла она, и в ее голосе звучала не жесткость, а тяжелая, выстраданная правда. — Но сегодня бог удачи, кажется, даровал ему свою милость. Он обманул смерть, — добавила она почти шипяще, и в ее словах прозвучало что-то древнее и глубокое, как сами камни крепости. Вдруг на мою голову, на спутанные волосы, легла тяжелая, теплая ладонь. Шершавая от мозолей и невероятно бережная. Я вздрогнула, но не отшатнулась. Это прикосновение было якорем, возвращающим в реальность лазарета, в запах лечебных трав и дыма, в ощущение грубой ткани простыни под пальцами. Я подняла взгляд. Я лежала на его груди, а он лишь мягко улыбнулся мне. Лиам... Бледный, как полотно, с огромными синяками под глазами и свежей, аккуратной повязкой, выглядывающей из-под ворота рубахи. Дышал. Его глаза, такие же голубые и прекрасные, как прежде, смотрели на меня без тени упрека, лишь с усталой, бесконечной нежностью. — Хватит, — сказал он тихо, и его голос был похож на рокот далекого грома, едва слышный, но наполняющий все пространство. — Ты не можешь быть везде. И уж точно не можешь винить себя за то, что выполнила приказ и, возможно, спасла этим десятки других жизней. Даже если этот приказ казался… не тем. Его рука не убиралась с моей головы. Это прикосновение говорило больше слов: Я здесь. Я цел. Ты не одна. — Но ты… — я попыталась найти слова, но они снова потонули в комке в горле. — Меня спас Тейрн. А ты… — он слабо улыбнулся, уголок его рта дрогнул. — Ты, кажется, спасла что-то гораздо более хрупкое, чем я. Себя. От того, чтобы сгореть в этом пожаре вины. Не дай ему разгореться снова. Я смотрела на него, на этого человека, который должен был стать холодной тенью в моей памяти, а вместо этого он лежал здесь, подо мной, живой и дышащий. Грудь его под моей ладонью равномерно поднималась и опускалась, и каждый этот вздох опровергал тот ужас, что всего несколько часов назад разрывал меня изнутри. Он напоминал мне не только о долге перед другими, но и о странном, забытом долге перед самой собой — праве жить, а не только выживать. Слезы высохли, оставив на щеках лишь стянутость и тепло. На смену онемению и отчаянию приходило что-то другое — острое, болезненное, но невероятно живое. Чувство, похожее на закаленную сталь решимости, только что вынутую из горна. — Я думала, что потеряла тебя, — прошептала я, и голос мой был тихим, как шелест пергамента. — Ты падал… а я… я поняла, что не успею… Слова, горькие и ненужные, застряли у меня в горле. Но им не суждено было вырваться наружу. Лиам приподнялся, и его губы нашли мои — нежно, но с непререкаемой настойчивостью, заглушив поток терзаний одним точным движением. Этот поцелуй был непохож на все предыдущие. Он не был порывистым, голодным или украдкой данным в темноте. Он был… бесконечным. Медленным и намеренным, глубоким и убаюкивающим. Он не требовал, а приглашал — раствориться, отпустить, забыть. В нем не было страсти последних часов перед боем, а была тихая, всеобъемлющая уверенность, будто время остановилось и у нас впереди целая вечность, чтобы просто дышать одним воздухом. Он вкусом своим напоминал о доме — о запахе дождя на соснах и теплом хлебе. Тиррийский поцелуй Такой дарят только раз в жизни. Тому, с кем обещаешь пройти весь путь — до самого конца, до последнего вздоха. Свадебная традиция моего народа, его народа… нашего народа. Он медленно оторвался, его дыхание, теплое и неровное, смешалось с моим. В его серых глазах, таких усталых и таких ясных, не было и тени сомнения. — Лиам… — успела я выдохнуть, сердце колотилось где-то в висках. Он не позволил мне сказать больше. Его взгляд, полный той спокойной, несокрушимой уверенности, которую не могла поколебать даже близость смерти, заставил меня замолчать прежде, чем он открыл рот. — Алисия Вейн, — произнес он, и каждое слово звучало торжественно и четко, будто высекалось на камне. — Не хотела бы ты стать моей? До конца наших дней. К моему сожалению, на бумаге мы сможем это скрепить только через два года, но… Он не закончил. Я не дала. Я сама наклонилась и поймала его губы своим ответом — поцелуем, в котором было все: и остаток страха, и волна облегчения, и обещание, которое не нуждалось в пергаменте или печати. Обещание, которое мы дали друг другу не сейчас, а гораздо раньше — в огне битв, в тишине ночных вахт, в молчаливом понимании между двумя людьми, которые слишком хорошо знали цену потери и потому больше не собирались отпускать. Мы существовали в этом моменте — в тихом лазарете, под грубыми одеялами, среди запаха целебных трав и собственной боли. И в этом мгновении, вне времени и правил, это было больше, чем простое «да». Это было клятвой, выжженной не на бумаге, а прямо в душе.

***

Горный ветер свистел в ушах, вырывая из-под шлема пряди темных волос. Алисия плотнее сжала колени, чувствуя, как под ладонями вибрируют чешуйчатые гребни на шее. «Ты нервничаешь,» — её голос в сознании был подобен перезвону хрустальных колокольчиков, чистому и звенящему. Но под этой чистотой чувствовалась сталь. «—Помню, как отец, строго настрого запрещал приближаться к горам рядом с долиной» — мысленно ответила Алисия, сканируя взглядом ущелье внизу. Камни, выщербленные веками, блестели, будто мокрые, хотя дождя не было. Здесь всегда стоял холод, пробирающий до костей. Идеальное место для работы со светом — он отражался от каждой поверхности, множился, становился осязаемым. Или идеальное место для засады. —«Твой отец — хороший человек. Но он не здесь. А я — с тобой,» — Вэйт медленно махала мощными крыльями, паря на восходящем потоке.—«Мне не нравится он» Алисия нахмурилась, следуя за направлением её мысли. На дальнем уступе, похожем на гигантский каменный язык, уже виднелись две фигуры: силуэт меньшего, чем Вэйт, дракона. Профессор Карр. —«Он попросил о встрече. Сказал, что нашел кое-что в архивах, касающееся проявлений чистой световой магии,» — пояснила она Вэйт, пытаясь подавить внутреннюю дрожь, не связанную с холодом. Карр был знатоком печатей. Многие его боятся из-за того, что он был тем человеком, который убивал интинсиков. Приземление Вэйт было бесшумным, словно она не падала с неба. Ее когти лишь мягко цокнули по камню. Алисия быстро спешилась, чувствуя под тонкой подошвой ботинок ледяную шероховатость скалы. Профессор Карр стоял, засунув руки в карманы потертой летной куртки, его вечно взъерошенные белые волосы трепал ветер. Рядом, пригнув голову, сидел его изумрудный кинжалохвост, внимательно наблюдавший за Вэйт темными глазами. — Кадет Вейн, — кивнул Карр, и его взгляд, острый и всевидящий, скользнул по ней, затем по её дракону. — Рад, что вы пришли. Место, согласитесь, впечатляющее. — Вы сказали,что мы будем тренировать мою печать, профессор, — Алисия не стала тратить время на светские любезности. Она почувствовала, как Вэйт мысленно одобряет ее прямоту. —Я нашел кране интересные записи про вашу печать — он достал из-под полы куртки небольшой, почерневший от времени свиток. — В архивах я нашел упоминание о печати чистого света, подобной вашей.— Алисия лишь фыркнула, конечно она думала о том что прошлый владелец мог писать дневник, но Ксейден говорил, чтобы девушка забыла про архивы,так как если она попросит что то не то, ее как минимум могут отчитать и сказать, что это не в ее компетенции, как максимум могут убить, —Он мог исцелять, — Карр сделал паузу, изучая ее реакцию. — конечно не так как всадники с печатью починки, но всё таки мог. — И к чему вы ведете, профессор? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — К тому, что сила света не так проста, как кажется. Она не только создает. Она может исцелять. Может даже искажать реальность— Он шагнул ближе, и Вэйт издала тихое, предупреждающее ворчание, от которого по камню пробежала легкая вибрация. — Я считаю, тот рыцарь не погиб. Он был слишком самонадеянным, чтобы понимать, каким бы ты сильным всадником не был бы, у всего есть свои пределы. — Вы предлагаете мне повторить его судьбу, пытаясь найти эти пределы? — Алисия отступила на шаг, инстинктивно ища лапу Вэйт. — Боги, нет! — Карр фыркнул, и в его глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее ужас. — Я предлагаю научиться контролировать эту вторичную способность. Исцеление... Даже, если оно не такое сильное. — Что мне нужно делать?