Часть 5

Глава пятая Поначалу он просто шёл. Ноги сами выбирали путь: через пустые деревни ,ржавые железнодорожные насыпи, трещины асфальта, скелеты зданий, давно забытых картой. Иногда он замирал — стоял среди мёртвых деревьев, смотрел в небо, и не двигался часами. Голоса смеялись. Или плакали. Иногда пели. Иногда убеждали: — Вот они. Тепло. Кровь. Мясо. Всё, что тебе нужно, Каин. Всё, что мы любим вместе... Однажды — у костра, когда его пригрела пара сталкеров. Те приняли его за молчаливого одиночку. Ему дали еду. Он не говорил. Лишь кивнул. Но ночью... ночью он проснулся от крика. Голоса взывали, обволакивали, толкали в спину. Он не помнил точно — лишь кровь на пальцах, плоть между зубов и металлический привкус на языке. Один из них ещё дёргался. Второй — уже нет. Он не чувствовал себя живым. И не мёртвым. Иногда он всё же встречал тех, с кем мог идти рядом. Один-два сталкера, чужаки, бродяги, которым было всё равно на его шрамы, повадки. Зона приучила не задавать лишних вопросов. Каин помогал. Он знал, где переходы между аномалиями, знал запах снорков до того, как те появлялись, чувствовал радиацию кожей. Он спасал. Иногда. Они делили паёк. Курили молча. А потом — расходились. Он уходил первым. Всегда первым. Были дни, когда он просто брёл. Без цели. Без еды. С лицом, покрытым пеплом и дождём. Его глаза — две капли тьмы — не отражали света. Шрамы на щеках, тянущиеся до ушей, не давали лицу быть ни хмурым, ни весёлым. Иногда он говорил с собой вслух. — «Я не вернусь. Не хочу, слышите? Не хочу быть вашей куклой.» — Но ты уже один из нас, Каин. Ты наш. — «Нет... Я просто... сталкер. Я просто ищу... себя.» В ответ раздавался только ветер, хлопанье вороньих крыльев и свист далёкой аномалии. Зона глотала его медленно. Он не был здесь чужим. Но и своим — тоже. И где-то в глубине он знал — это ещё не конец. Что когда-нибудь ему придётся снова встретиться с Грехом. С братьями. С тем, кто он есть на самом деле. Но не сегодня. Много дней и ночей прошло: Каин бродил по выжженной местности близ старой лаборатории. Не ел. Не спал. Почти не помнил, кто он. И тогда он увидел его. В черном плаще .Высокий, с лицом, наполовину скрытым капюшоном. Кожа — как серый воск. Глаза — как у Каина: чёрные, как провалы в черепе. Улыбка — искривлённая, болезненная, знакомая. — Ты хорошо прячешься, брат, — сказал тот. Голос — как железом по стеклу. — Но мы всегда находим своих. Каин не ответил. Он стоял в тени железного остова, сжав кулаки. — Тебя ждут. Старейшины недовольны, но братья просят твоего возвращения. — «Я не вещь», — выдохнул Каин. — Нет. Ты Дар. И проклятие. И сам знаешь: только в Грехе тебе место. Сам по себе— ты просто загнанный зверь. Грех дает тебе смысл. Молчание. — Я ещё не готов, — сказал Каин. — Это — иллюзия выбора, брат. Но хорошо. Поиграй. Поброди. Поищи себя. Посланник шагнул назад, и словно растворился в воздухе. Даже следов не осталось. Каин стоял один. Каин шёл уже не первый день. Или неделю. Или месяц. Здесь, в изломанном пространстве Зоны, время было липким и вязким, и любое число переставало иметь значение. Он просто шёл, сам не зная куда, с пустыми глазами и тяжёлыми мыслями. Каждый рассвет и закат были одинаковы — серые, тягучие, пропитанные запахом гнили и железа. Каждая ночь — одна и та же вязкая тьма, в которой тени шептали, а потом смолкали, оставляя его в оглушающей тишине. Он ловил себя на том, что шаги повторяют один и тот же ритм, а путь ведёт по кругу. Всё повторялось. Отчаяние жгло изнутри, но Каин уже устал даже от отчаяния. Оно стало привычным. Он всё чаще злился на себя — за слабость, за то, что не решается. Каждый раз, когда мысли возвращались к Старейшинам, в груди поднималась тошнотворная смесь из страха и жажды. Страха потерять остатки себя… и жажды снова быть частью чего-то большего, снова раствориться в знакомой тьме, не нести груз свободы. Свобода — вот что оказалось страшнее всего. Она была как бездонная пропасть, в которую он глядел слишком долго. Здесь не было приказов, не было чужой воли, только его собственная — хрупкая, шаткая, дрожащая, как свеча на ветру. И эта свеча гасла. Но вернуться к Старейшинам значило признать себя их собственностью. Принять, что он — лишь кусок их воли, инструмент, жертва. — Ты свободен, — иногда шептали тени. — И что ты с этой свободой сделал? Он злился на эти слова, на себя, на весь мир. Злился за то, что остался один, и за то, что боится остаться один навсегда. Иногда он просто садился на холодную землю и смотрел в пустоту перед собой. Часами. Словно ждал, что она ответит. Но пустота всегда молчала. Каин понимал: он загнал себя в угол. Между двумя стенами, обе из которых были его собственными. Одна — железная клетка Старейшин, другая — бездонная яма свободы, из которой он не знал, как выбраться. И он боялся, что в конце концов просто сделает шаг… в ту сторону, что первая его поглотит. Однажды, сидя на развалинах старого моста, он поймал себя на мысли,которая пугала сильнее любого кошмара. Он понял — в глубине, где нет слов и мыслей, где всё сводится к инстинктам, он уже выбрал. Он не произносил это вслух. Даже мысленно старался обходить, как заражённую аномалию. Но всё же чувствовал — этот выбор гниёт в нём, как застрявший осколок. "Я не хочу быть их рабом", — говорил он себе. "Но я не умею быть сам", — отвечала тишина в голове. С каждым днём одиночество становилось тяжелее, давило, как свод низкого туннеля. И чем сильнее он пытался убедить себя, что способен жить без них, тем яснее понимал — он уже шагнул на тропу, ведущую обратно. Он начал пугать сам себя. Пугала мысль, что однажды он просто перестанет бороться. Что проснётся утром, соберёт всё, что у него осталось, и пойдёт к ним… даже если дорога приведёт прямо в пасть Греха. Он боялся этого дня, как смертного приговора.