Добрый доктор

Леви избегал Даана. Прятался от него, шляясь по мёртвому саду или читая книжки в комнате Павла – что угодно, лишь бы не оставаться наедине с доктором слишком долго. Леви боялся его до дрожи в руках, которую списывал на холод, до тяжести в груди, густого шевелящегося чувства под сердцем, и стыдился себя же за это. Даан разительно отличался от всех, кого мальчик имел несчастье встречать раньше. Его тихий голос, глупые вопросы о том, что приготовить на завтрак и мягкие руки заставляли сердце трепетать от ужаса, а мышцы напрягаться в вечном, вибрирующем от тревоги ожидании перед ударом, который так и не приходил. Даан был устрашающим. С обещаниями безопасности, которые никогда не нарушались, с отсутствием даже намека на недовольство, когда Леви вёл себя, как идиот, ошибался, разбивая тарелки или опрокидывая вазу с цветами. Он не хотел этого, никогда не хотел, и он готов был умолять о прощении, посылать молитвы богам, которые его не слушали. Он был сыт, чист, его кожа не чернела под тяжестью новых синяков поверх ещё не сошедших старых, и Леви был не более чем самоуверенным эгоистичным идиотом, который не хотел терять это только потому, что не мог не облажаться хотя бы один чёртов день. Леви не был глупым, потому как знал, что таким неблагодарным мальчишкам как он не место в больших, красивых домах, где не пропадает отопление, всегда доступна еда и любые развлечения, которые он захочет. Лёгкие прикосновения заставляли его вздрагивать так сильно, что он валился со стула на котором сидел, вежливые вопросы вгоняли в ступор, заставляли его мозги плавться, пока он истерически размышлял над правильным ответом, которого не существовало. Это стало хуже последние несколько дней, после обнаружения той фотографии. Леви запер в себе любую надежду на то, что проявленное благодушное милосердие было чем-то большим, нежели притворством и грязной, липкой ложью, заманивающей его в сладкую иллюзию безопасности. Он не мог быть уверен в Даане, не мог наверняка знать, что доктор не причастен к убийству двух человек, чьи трупы гнили в земле на заднем дворе особняка, который, вероятно, даже не принадлежал ему. Так что Леви проводил большую часть своего времени с Павлом. Ему не нужно было готовить или вычищать дом до блеска, весь его чёртов день был свободен, и, боже, какая это безумная концепция – заниматься буквально чем угодно в перерывах между приёмами пищи и принятием медикаментов, без надобности зарабатывать себе на еду кровью и трудом. С Павом всё становилось будто бы чуточку проще, привычнее. Он был груб, неотëсан, имел минимальное представление о том как общаться с людьми, не оскорбляя их, и едва ли скрывал своё недовольство. Леви боялся и его – это был холодный, клокочущий ужас в животе, но он доверял Павлу немного больше, чем доктору – бывший лейтенант по крайней мере не стал бы лгать о своих намерениях, не был похож на того человека, кто будет прятать свои мысли, пытаясь обмануть и обхитрить. Леви обнаружил, что внутренне тянется к этому, к грубости и жестокости, что он ждет, жаждет насилия как воды в пустыне. Его кости чесались от нежности, кожа горела от безболезненных прикосновений. И он мечтал облегчить зуд, вернуть всё на круги своя и получить то, что причитается. Леви однажды пытался объяснить это Паву, но тот назвал его глупым мальчишкой и велел думать поменьше. Сразу после прибытия в особняк Даан втащил Павла в пожранную пыльным одиночеством гостевую комнату, а Леви очень нежным и вежливым голосом попросил не входить, а с бывшим лейтенантом постараться не контактировать, объясняя это беспокойством и неуверенностью в Павле, чей буйный характер превращал почти любой разговор в перепалку или обмен оскорблениями. Позже мальчик обнаружил себя, нарушающим этот запрет – первый раз, когда он посмел в чём либо ослушаться доктора. Он тихонько проносил в комнату завтраки и обеды, карманные книжки из библиотеки и старую, потёртую колоду карт. Сначала он просто аккуратно оставлял их на тумбочке или в изножье кровати, пока Юдин дремал, потом передавал лично, пока не стал оставаться, чтобы почитать собственные книги или сыграть с Павом в шахматы. В день, когда доктор наконец заметил это, то не стал кричать, не поднял даже руки, хотя Леви полностью и с нетерпением ожидал этого, будучи обнаруженным за безделием там, где ему быть не полагалось. Даан же ничего не сделал, лишь хило улыбнулся и попросил быть поосторожнее. Он был не так уж плох, этот Пав. Даже почти мил, но не так, как доктор – Павел явно не стремится показать Леви своё одобрение или даже вовлечённость в его жизнь, он просто существовал в своём небольшом пространстве и ухмылялся, когда мальчик входил в его комнату. Леви задавался вопросом, изменится ли это, когда Пав выздоровеет и сможет ходить, и ему больше не придётся терпеть общество тупого, напуганного мальчишки от нечего делать. *** – Ты уверен? – Леви посмотрел на Павла, нахмурившись и теребя подол свитера. Даан недавно протащил его по магазинам в городе и скупил, наверное, больше одежды, чем Леви мог сносить за всю свою жизнь. – Это кажется... Не очень безопасным. Пав ухмыльнулся, уголки губ дернулись вверх в привычной для него насмешливой манере. Бинты на его теле уже не выглядели такими же грязными, как раньше – не было этой жуткой смеси богрового и жёлтого, а кожа преобрела более здоровый, не мертвецкий оттенок. Так что Леви решил, что мужчина поправляется. – Я более чем уверен. В конце концов, разве тебе самому не интересно, откуда у этого придурка деньги? Леви прикусил губу. Ему, конечно, было немного любопытно, к тому же он хотел точно знать, чего ожидать от Даана, нужно ли беспокоиться о том, что их вскроют и отправят на чёрный рынок по кусочкам – доктор хорошо справлялся с потрошением человеческих туш, Леви смог убедиться в этом лично во время Фестиваля. Но это всё же был определённый риск – черт его знает, что Док сделает с ним, если поймает. – Да ладно, – Павел фыркнул, почесывая подбородок. – Не трусь. Он будет крутить мне бинты и промывать рану около часа, а кабинет у него всегда открыт. Не думаю, что ты будешь копаться так долго! – Он вздохнул и откинулся на подушки. – В любом случае, я задержу его, если что-то пойдёт не так и он решит вернуться пораньше. Ты просто сделай всё быстро. Леви сжал кулаки и сделал неловкое, рваное движение головой, едва походившее на кивок. Это было важно, он мог бы сделать что-то такое простое, как попытаться найти несколько чеков, и Пав мог бы на него расчитывать. Мальчик выскользнул за дверь. Он в тревоге дождался часа дня, когда по выходным Даан обычно перебинтовывал Павла. Вслушался в громкий стук обуви по коридору, дверь, проскрипевшую в некоторой тяжёлой окончательности. Выждал тягостную, кипучую минуту и аккуратно прокрался к лестничному пролету, останавливая дыхание каждый раз, когда наступал на предательски визжащую половицу. Леви знал, что спальня доктора находится на этаж выше, рядом с его кабинетом, но он временно переехал в одну из гостевых комнат, чтобы легче было следить за его и Павла состоянием. Нередко мальчик просыпался от ломки, мучался, сгребая простыни белыми холодными пальцами, сдерживая хрипы боли и сваливаясь с кровати. Каждый раз он был слишком слаб, чтобы даже доползти до туалета, и в первую ночь его трижды вырвало, прежде чем Даан нашёл его, соскреб с пола и оказал необходимую помощь. Леви всё ещё помнил очень размытые очертания слабой улыбки, отголоски добрах слов и холодных рук, проводящих по его лбу и волосам не с целью причинить боль, а избавить от неё. Он преодолел последнюю ступеньку и проглотил наростающее чувство вины. Оно увязло в горле, липкое и холодное, и Леви почувствовал тошноту, а ноги стало невыносимо трудно переставлять по пути в кабинет доктора. Даан в конце концов действительно заботился, не так ли? Иначе зачем ему отказываться от шикарной спальни в пользу небольшой комнатушки рядом с ними, зачем тратить на них деньги и медикаменты? Что он получает, будучи таким ужасно, болезненно нежным, что это заставляло слезы наворачиваться на глаза? Рациональная часть разума говорила, что ничего, что доктор мог бы говорить правду, и может он просто такой человек, который спасает людей без будующего и с грязным прошлым, удовлетворяя таким образом чувство собственной важности. Но рациональную сторону глушила другая, большая и тяжёлая, закрывала и прятала от глаз. Та часть Леви, которая безуспешно пыталась заставить его спрятаться под кроватью в тот злополучный день, когда крик разбрызгался в воздухе, а тело матери упало на пол, не выдержав ударов пьяного монстра. Та часть, которая предпочитала сон в шкафу приюта, а не кричащую резкость и непослушание,что позволило избежать слишком большого количества синяков на его крошечном теле. То уверенное, широкое, режущее чувство, благодаря которому он вовремя падал на кровавую землю, чтобы спрятаться от пуль и вражеских снарядов. И эта часть говорила ему, что Даану нельзя доверять. Леви был склонен слушать. Он уже видел таких людей, тех, что казались добрыми в начале только для того, чтобы сделать больно в конце. Он глубоко вздохнул и проскользнул в распахнутую дверь кабинета, прикрыв её за собой. Мальчик уже был здесь раньше. Доктор всегда настаивал на принятии медикаментов именно в своём кабинете, и кто такой был Леви, чтобы спорить? Это была большая комната, расходящаяся в стороны – там располагались нагромождения книг, баночек со слизистым содержимым, рисунков, которые едва вмещались в громадные дубовые шкафы. Напротив двери стоял массивный стол и два кресла – Леви обычно сидел в одном из них, пока Даан затягивал жгут у него на предплечье. Стол белел под кипами бумаг, и мальчик остановился прямо перед ними. Часы на стене тикали громко и быстро. Леви стал резво перебирать листы, исписанные крупным витеиватым почерком. Первые цифры, которые он нашёл – счета. За воду, свет, отопление, за всё, на что обычно присылали счета. Суммы выходили не маленькие – конечно, содержать четырёхэтажный особняк размером с городской парк было не дешёвым удовольствием. Стены стали скакать, расширяться и сжиматься под весом картин в тяжёлых рамах. Вторые цифры – тоже счета, но другие. Леви нахмурился, остановился, вчитываясь в буквы. Бумажка предназначась для «Лечащего доктора, Даниэля Фон Датча» от некой женщины, и представляла собой счёт за лечение недавним числом. Мальчик был почти уверен, что плата будет огромной, но, насколько он мог судить, это была стандартная сумма за лечение какой-то болезни, название которой было таким длинным и запутанным, что он не смог прочитать. Несколько бумажек имели аналогичное содержание. Стук, глухой стук в стенах, или под полом, этажëм ниже, сливался со свистящим отсчётом часов. Это казалось... Неожиданно обычно, не было похоже на махинацию или подпольную деятельность. И он знал, что «Даниэль» – это Даан, доктор сам рассказал о своём полном имени ещё во время Фестиваля, и что с утра до вечера три дня в неделю он уходил в свою поликлинику в городе. Но что это, «Фон Датч», его фамилия? Леви помнил, что такая же выгравирована на обоих надгробиях – значит ли это, что доктор и умершие действительно родственники, а женщина с фотографии – его жена? В далеке на лестничном пролёте скрипнула половица, и Леви обмер, руки сковала дрожь. Бумаги на столе начали дышать и извиваться, выпадали из рук, пока он истерично приводил всё в прежний вид. Ему стоило бы взять хоть одну бумажку с собой, показать её Павлу, тот мог бы додуматься до чего-то важного, но это было слишком рисковано, и гораздо лучше оставить всё как есть, а доктор мог прийти в любую минуту, и поймать его на краже, и сделать с ним ужасное, но заслуженное. Леви выбежал из кабинета и тут же столкнулся лицом к лицу с Дааном посреди длинного, бесконечно сужающегося коридора, скручивающегося в спираль. Доктор посмотрел на него с холодным любопытством и шагнул ближе, и ещё, и ещё один шаг, громкий и уверенный, гвоздь в крышку гроба. Дыхание затрепетало, сердце рвануло в груди. Леви дёрнулся. Дёрнулся и скользнул взглядом к выходу, который был закрыт. К Даану, который стоял прямо перед ним, близко, ужасающе близко. К руке, которая поднялась над головой мальчика, замахнулась в ударе. И пульс запел в ритме конца, в мелодии боли. Это было единственным, что заслуживали такие неблагодарные выродки как он. Они игнорировали всё хорошее, на что их благословляли нежные холодные руки, отворачивались от тёплых глаз. Они обманывали, врывались и пытались найти секреты. А после должны были поплатиться. Леви дёрнулся и зажмурился, когда ладонь легла на его волосы. Он ждал, пока пальцы вцепятся в его скальп, запутаются в отросших колтунах. Ждал того, что его голова с размаху врежется в стену, и его будут бить, бить, пока кожа не сорвётся, пока кровь не окрасит коридор и руки доктора густыми разводами. Леви ждал. Даан нежно взъерошил его волосы. – Я как раз шёл за обезболивающим для Пава. Не ожидал тебя здесь встретить, – Голос дока был нежен и тих, с ноткой любопытства и веселья. – Ты искал меня, Леви? Что-то случилось? Мальчик едва смог поднять глаза. Он тяжело сглотнул, почувствовав боль в горле, пол плавился у него под ногами. – Я думаю, что проголодался, Док. Прости. Доктор беззлобно и хрипло рассмеялся, похлопывая Леви по плечу и улыбаясь ему какой-то неполной, поверхностной улыбкой. Мальчик дрогнул, заметив маленькую перемену во взгляде Даана, когда тот заглянул в приоткрытую дверь. Несколько бумаг рассыпались беспорядочно на полу, так, словно их кто-то очень неосторожно и торопливо просматривал. Нужно было что-то сказать, оправдаться, но язык сросся с небом и опух, не в состоянии пошевелиться. – Конечно, – Доктор просто мягко улыбнулся, проскальзывая в свой кабинет. – Спускайся в столовую, я закончу и что-нибудь приготовлю на обед, хорошо? Леви кивнул. Он дождался, пока Даан закроет дверь полностью, с громким щелчком, и на негнущихся ногах поплелся к лестничному пролëту.