Не доброе утро

Ночь прошла тягостно и бессонно, освящённая холодным сиянием Луны и печальным скрипом мёртвых деревьев в саду. Рана горела, пульсировала чистой агонией, горло царапали вдохи, а уши – настойчивое, грубое мяуканье и скрип когтей по двери. Пав пытался спрятать голову в складках пуха, под тяжёлой подушкой, чтобы заглушить все звуки, изворачивался так, что едва не падал с кровати. Его тело было мокрым и грязным, липким от пота, а из дыры в чертовом теле ползли лозы жара. Он хотел запустить пальцы под бинты, схватить, содрать, расцарапать в иррациональной надежде, что сможет вытащить угли из-под кожи, спастись от грубого пламени. Он измучался, извиваясь, подобно червю, целую вечность. Время тянулось холодно и медленно, Пав увязал в нём, падал в темноту и боль, ворочался и вспоминал всю свою жизнь, которая казалась лишь жалкой крохой по сравнению с бесконечной ночью. Он вспоминал всё, до чего добирались его сухие, блудящие по памяти руки, и в конце концов закипело не только его тело, но и мозг. И всё это только для того, чтобы обнаружить едва ли переползшую на два деления минутную стрелку. Когда первые лучи солнца начали уносить с собой боль, Павел решил, что свихнëтся, если пролежит на скомканной простыне в пыльной глухой комнате ещё хотя бы секунду. Потому, в четыре часа двадцать три минуты он поднялся, кряхтя и охая, с кровати. Прислушался к хрусту позвонков и скрипу суставов, подхватил костыль – Даан настоял, чтобы Юдин пользовался им, пока бродит по комнате, видимо, смирившись с несоблюдением режима и непутёвым пациентом – и вытащил себя за дверь. И, что-ж, Павел первый раз выходил из этой чертовой комнаты в коридор за всё то время, что он прожил в особняке. Спускаясь по лестнице и морщась от ползучей в боку боли, он ещё раз отметил, насколько всё казалось пустынным. Шаткое чувство заброшенности наполняло обшарпанные стены и полумертвые цветы в вазах, свалявшиеся ворсинки ковра пыхтели пылью. Было чувство, что до их с Леви приезда несколько месяцев в доме вообще никто не жил, и подтверждением тому было общее печальное настроение во всём здании. Только приведений не хватало. Из окна на тёмные полосатые обои стекали светлые разводы, ступени протяжно выли под его весом. Он старался не шуметь, но в любом случае, это было не так уж и важно. Пав замер и нахмурился, услышав шебуршание на кухне, куда выходила лестница – тонкий звон мисок и неловкие шаги. Сейчас слишком рано, чтобы кто-то из обитателей особняка принялся за дела. Насколько он знал, Даан обычно просыпался около пяти, если ему нужно было уйти на работу, и в семь, если он оставался дома. Леви спал прерывисто и беспорядочно, часто страдал ночью, а потому мог бы и спуститься вниз в такой ранний час. Павел медленно и тихо преодолел последние ступени. Он почувствовал запах еды и гари в воздухе, рассеяно моргнул, наблюдая, как мальчишка бегает от плиты к разделочной доске, оттуда к стойке с продуктами, а кухня со всем беспорядком выглядела так, словно там кого-то выпотрошили. Волосы Леви всё ещё были растрепаны после сна, рубашка застегнута на случайные пуговицы, а спина вытянута в напряжении. Какого чёрта ребёнок забыл на кухне в такой час? Доктор вообще был в курсе? Или может он сам послал Леви работать так рано? Пав поморщился от этой мысли – он был не очень высокого мнения о Даане, но ожидал лучшего. По крайней мере, всё лучше, чем продать маленького дезертира армии, заставить драить весь чертов дом или пожертвовать парочкой органов. Юдин тяжело вздохнул и потер переносицу тем недовольным движением, которое обычно ярко говорит о глубочайшей усталости старого человека. Он действительно не хотел в этом разбираться, а потому лучшим решением увидел подойти к обеденному столу, пнуть в сторону стул и опуститься на него. Бедные хлипкие ножки заплакали под его весом, а Леви вздрогнул, мгновенно обернувшись на шум. Плечи мальчика на мгновение напряглись и взлетели до ушей, прежде чем слегка расслабиться. – Доброе утречко, сопляк, – Буркнул Павел, приставив костыль к ножке стола. На кружевной, похожей на паучью сеточку скатерти маленькая пепельница пряталась под окурками, некоторые оставляли на белых нитях некрасивые ожоги. – Доброе, Пав, – Уголок губы Леви дёрнулся в жалкой, но искренней попытке изобразить улыбку. Павел посмотрел на мальчика, но тот уже отвернулся и продолжил с отчаянным усердием взбивать в мисочке яйца. Через окно можно было разглядеть ещё густой молочный туман, скрывавший под собой большую часть удручающей сухости сада и скрученную уродливость газонов. Всё-таки нужно было серьёзно постараться, чтобы запустить всё настолько сильно. Было видно, как несколько птиц корывялись в земле в поисках пищи. – Скажи, – Пав начал, откинувшись на спинку стула. – Что ты здесь забыл в такую рань? – Не мог уснуть, – Признался Леви, тихонько пиная пол носком ботинка. – Решил, что было бы неплохо сделать всем завтрак. – В пять утра? – Пав усмехнулся, поймав хмурость на лице мальчишки. – Да! Даан сегодня идёт на работу, а значит и просыпается раньше, так что... Вот. Пав вскинул брови и вежливо сообщил, что с готовкой у мальчишки всё хуже, чем плохо, и кухня выглядит как камера пыток или военные казематы – мука каким-то неведомым образом оказалась на подоконнике, а яблочная кожура блестела, как кровь, по всей комнате. В доказательство своих слов он дотянулся до одного из яблочных обрубков, которые Леви так и не выбросил, и изобразил сцену тяжёлой трагической смерти бедного фрукта, со всеми причитающимися возгласами и воплями, воя синхронно с дребезжащим в окнах ветром. – Я буду милостив, – холодно, со всей серьёзностью проговорил мальчишка, выхватывая растерзанную сердцевину яблока у Павла из рук и выкидывая её в мусорное ведро. – И подарю ему быструю смерть. – Тебе стоит проделать тот же фокус со всем остальным мусором, который ты разбросал вокруг, – Бросил Пав, оглядывая кусочки скорлупы и яблочной кожуры на стойке и муку на полу. – К слову, что ты вообще делаешь? – Яблочный пирог, – Отрапортовал Леви и продемонстрировал разворот кулинарной книги, заполненный мелкими рукописными буквами. – Получается так себе. Тремор явно тебе не помогает, дурак. Мальчишка после этих слов надулся и отвернулся. Пав видел, как бедолага пыхтит над явно слишком жидким тестом. Он практически не знал о том, через что прошёл ребёнок – доктор был в курсе, но при попытке выудить информацию Павел получил лишь что-то размытое, неточное, и просьбу дождаться, когда Леви будет готов поделиться сам. Тем не менее было достаточно того, что Юдин видел на Фестивале, когда встретил мальчика в первый раз – истощенная, загнанная в угол псина с ружьём без патронов, с оскалом тупых зубов. Было достаточно тихого ужаса в вагоне поезда, когда всё закончилось, а они уже согласились отдаться на милость Даана, спящего с стиснутой меж пальцев аптечкой. Сразу после отбытия доктор несколько часов подряд перебинтовывал и зашивал раны выживших, после чего уснул, готовый подорваться с места от любого шороха. Леви молча сжался в изножье койки Даана и заметно трясся, обнимая себя за колени и сипло, быстро дыша. Леви был солдатом. Его жизнь прошла в коротких промежутках между взрывами, с громом артиллерии вместо колыбельных и ружьём вместо игрушек и книг. С грязными объятиями траншей и окопов вместо тёплых подушек и материнской ласки. Пав знал по себе – у таких детей не остаётся времени на то, чтобы научиться делать дурацкие, ненужные мелочи вроде рисования или готовки. Никто не покажет и не расскажет пушечному мясу в военной форме, как правильно порезать яблоки или взбить яйца. Таким неудачным солдатам, как Пав и Леви, нет места ни на фронте, ни под мирным небом. Павел приложил достойные восхищения усилия, чтобы подняться со стула, и с трудом дополз до Леви, переставляя костыль. Рана пульсировала теплой болью, волны онемения пробегали по телу, скручиваясь и расширяясь под кожей. Мальчик замер и посторонился, когда Пав уверенно выхватил у него нож и ткнул пальцем в сторону веника, стоящего в углу комнаты. – Лучше приберись, – Юдин буркнул, аккуратно повалив яблоко на бок и ровным движением разрубив его на две половинки. – Судя по тому, как неловко ты держишь нож, тебе опасно доверять что-либо острое. Леви молчал несколько секунд, после чего с некоторой опаской подошёл к довольно старомодному соломенному венику и принялся сметать мусор в кучу. Пав измельчил последние несколько яблок на аккуратные дольки и стал тыкать в плиту, пытаясь придумать, как это чудо техники включалось. Почти все его кулинарные навыки происходили из детства, а жизнь в маленькой деревне не подразумевала наличие инструментов приготовления пищи сложнее, чем примитивная печь. Они работали молча несколько минут, единственными звуками были скрип веника, стук ножа о разделочную доску и стрекочущий на улице дождь. В Рондоне – городе, где они теперь жили, дожди и пасмурная погода были ежедневным явлением. С наступлением осени можно было ожидать, что в ближайшие дни дороги размоет и пойдут настоящие ливни. Только бы не гроза. Пав не собирался связываться с мальчишкой во время раскатов и вспышек света, слишком похожих на взрывы – черт знает, как он на них отреагирует. Павлу доводилось встречать маленьких солдат – бременская армия не чуралась вербовать детей – которые от молниий плакали и прятались под хлипкими одеялами, звали маму или лезли к старшим мальчикам с пустой потребностью в утешении. Эти попытки разжалобить и вызвать сочувствие всегда длились лишь до первого сражения, до первой крови, которую дети проливали. Не важно, своей или чужой. Чаще всего такие умирали в первом бою самой грязной и бесславной, самой жестокой и болезненной смертью. Другие, которые встречались гораздо реже, после сражения исчезали на следующие несколько дней. Они сливались со стенами и полом, становились землистыми и серыми, а во время следующей грозы они сидели на сырой земле и слепо пялились на молнии. Паву даже почти не надо пытаться, он с лёгкостью сможет вспомнить запах озона, морозящий лёгкие, и ледяные капли, пробиравшиеся под военную форму, ковыряющие своими холодными пальцами его грудь и шею. – Я тут думал, – Внезапно подал голос Леви, неловко сипя. Он уже положил веник обратно, и теперь рассеянно уставился на мрачную пасмурную слякоть за окном. – Особняк полуразрушен и захламлен, еду всегда готовит Даан. И я даже уверен, что пару ночей назад слышал, как за дверью скребется кошка, которой тут явно быть не должно. Где же вся прислуга? Почему никто не следит за порядком в доме? Тут должны были быть люди, я уверен в этом! Павел нахмурился, задумавшись на мгновение. Ведь верно, он пока не встречал сумасшедших одиноких богачей, которые при этом самостоятельно решали все бытовые дела. По крайней мере, они никогда не жили в своих бесконечных муравейниках в одиночку, пока темнота и холод поглощали их, медленно переваривали и выплёвывали в мир только пустую оболочку. Даан на такую оболочку очень даже походил – его кожа порой казалась слишком прозрачной и хрупкой, а единственный глаз был лишён искры жизни. – Что ты имеешь ввиду? – Пав наконец распрямился, потеряв всякую надежду на безопасное включение духовки. Холод из приоткрытого окна лился на пол, и он уже жалел о решении покинуть кровать, даже не надев носки. – Хочешь попытаться выяснить, что стало с работниками? Леви быстро отвёл взгляд и прикусил губу. Его руки дернулись, и он принялся заламывать пальцы с каким-то болезненным остервенением, его тело снова казалось напряжённым, выкрученным в сторону выхода. Павел почувствовал холодный, неприязненный укол чего-то, который потянул его за язык и заставил выругаться, приказать мальчишке прекратить вести себя как идиот и ломать себе грёбаные пальцы. Леви тут же спрятал руки в карманах. – Я имею ввиду... Ничто не помешает Даану использовать нас вместо ушедших работников, верно? – При этих словах Леви снова сделал неуловимое, робкое движение, наполненное холодной рябью ужаса. В Павла каким-то образом впечаталось осознание, что мальчишка думает о чём-то другом, гораздо хуже, чем простое мытьё посуды. О чём-то грязном и страшном, что заставляет его выворачиваться физически прямо сейчас, стоя на кухне. – Это было бы... Справедливо, верно? У нас нет денег чтобы отплатить ему, но долг нужно как-то отрабатывать. Пав нахмурился, органы забурлили от странного вязкого ощущения. Даан у него не то чтобы вызывал доверие. Он был всегда спокоен и мил, словно общался с раненными щенками. Раздражал этой глубокой тоской во взгляде, когда смотрел на Леви, или тихим смирением и пониманием каждый раз, когда общался с Павлом. Конечно, там был подвох, не могло не быть, и это вызывало невольное желание скривиться и содрогнуться. Притворщики – люди опасные. Они либо скрывали беззащитное нутро под слоями злости и жестокости, либо прятали ненависть и кулаки под красивыми улыбками. Доктор явно был из последних, и Пав почти отчаянно хотел увидеть, как тот ломается, показывает звериный оскал и наконец перестаёт играть. Но, может, в это не стоило впутывать мальчишку – тот ничем не заслужил насилия. Хотя Леви, кажется, понимал, как обстоят дела, и даже пытался объяснить это Паву, но он только отмахивался. Сам всё прекрасно знал. Юдин открыл было рот, но даже не успел ничего ответить, потому что скрип лестницы оповестил их о приближении доктора. Леви вздрогнул и чуть не ударился о столешницу, вертя головой во все стороны, убеждаясь в отсутствии мусора в комнате. Павел упер руки в бока и молча наблюдал, как Даан, пошатываясь, ввалился на кухню и зевнул, потирая глаза, так что повязка немного съехала в сторону. – Вспомнишь гавно – вот и оно. Доброе утречко, Док, – Пав гордо ухмыльнулся, наблюдая, как мальчишка поперхнулся и стал нездорово белым, с проявляющимися на шее и ушах багровыми пятнами, а Даан резко проснулся и замер на последней ступеньке. Несколько секунд он оторопело смотрел на Павла, потом перевёл взгляд на Леви, и затем на часы, что показывали аккуратно минуту после пяти утра. Глубоко вздохнул, выглядя так, словно решал: собирался он развернуться на месте и уйти обратно в свою комнату, или выставить их за дверь здесь и сейчас. – Доброе, Юдин, Леви. – Даан хило поприветствовал их, медленно шагая к кофейнику на плите, и морщины на его лице не скрывали налёта раздражения. – Что вы делаете здесь так рано? – Переводим твои продукты и крушим кухню, – Не без гордости признался Пав, натягивая улыбку поперёк лица. Мальчишка сделал отчаянный вздох и сжал рукой ткань рубашки так, словно ему не хватало воздуха, и его оставалось лишь сочувственно похлопать по плечу. Тот почему-то захрипел. – Но, возможно, наши труды не пропадут напрасно, если ты включишь чёртову духовку. Даан, кажется, только в этот момент обратил внимание на пирог и рукописную кулинарную книгу, мирно ждущие на столешнице. При взгляде на страницу с рецептом его лицо внезапно едва заметно исказилось и дернулось, будто кто-то потянул за пришитые к коже ниточки. Это был маленький спазм мышц, некрасивый и жесткий. Достаточно заметный для Павла, чтобы нахмуриться, и достаточно заметный для Леви, чтобы тот издал звук щенка, которого пнули. – Вы использовали рецепт отсюда, да? – Даан сжал губы и провёл пальцем по сухой сероватой странице. – Где вы вообще её нашли? – Прости! – Тут же пролепетал Леви, поспешно отступая, его глаза стали жидкими и разбрызгались во все стороны. – Она лежала тут, на этой полке... Прости! Я думал, её можно трогать. Мне так, так жаль! – Мальчик резко захлопнул рот с громким щелчком, а на лице проступила вспышка отвращения к самому себе, горькая и склизкая. Он не сводил взгляда с доктора, чьë лицо неожиданно приобрело нежный оттенок, разгладивший морщины. Странное, непривычное, незнакомое выражение чего-то мягкого, заставившее Павла дёрнуться. – Всё в порядке, приятель. Эта книга принадлежала моей жене, Элизе, – Даан скупо и нежно улыбнулся, полуприкрыв глаз и поглаживая корешок книги. – Она меняла хобби каждые несколько месяцев, и одним из них стала готовка. Вся книга заполнена её рисунками и рецептами. Леви и Пав переглянулись, удивлённые внезапно развязавшимся языком Дока. Тот посмотрел на них и фыркнул – видимо, у него внезапно улучшилось настроение. – Накрывайте на стол. – Бодро скомандовал Даан, закатывая рукава, одновременно манипулируя духовкой и кофейником. – Пирог будет выпекаться почти час, я не успею поесть, так что возьму с собой на работу. Приготовлю нам пока омлет.

***

После завтрака Даан предложил Леви пойти досматривать сладкие сны, а Павла попросил остаться для полезной и познавательной беседы, в которой тот, честное слово, учавствовать не хотел. Доктор молча курил, дожидаясь, пока мальчишка скроется на лестнице, после чего рассеянно уставился на переполненную пепельницу. Пав нетерпеливо скрестил руки на груди, игнорируя укол боли от движения, и прищурился. – Сразу предупреждаю, – Насмешливо начал он. – Если ты сейчас попытаешься попросить меня не выходить из комнаты, то я выпрыгну в окно сегодня же вечером. Даан глухо рассмеялся. Его губы снова дернулись, как будто Док не совсем их контролировал, и изобразили что-то, отдалённо напоминающее улыбку. – Вообще-то нет, – Признался доктор, складывая руки на стол. Его светлые глаза впились в Павла, отстранённо, серьёзно, словно он пытался пригвоздить Юдина к стулу. – Я хотел поговорить о том, почему Леви рылся в моих вещах. Пав ощутил, как его сердце на секунду съежилось, а в животе появился пустой, отчаянный холод. Окна дрожали от усиливающегося дождя и гремели от тяжёлых капель. Он поджал пальцы на ногах и задрал подбородок, громко, показательно фыркнув. – С чего бы сопляку делать это? – Павел облокотился на стол, непрерывно наблюдая за спиралью пустого стеклянного взгляда. Под съехавшей повязкой Даана едва различимы были очертания пустой глазницы, несколько чёрно-красных, блестящих порезов. Они были жуткими, зверино-резкими, но точными, со следами разодранной ногтями кожи по краям. Тошнотворное зрелище, даже если его не было видно полностью. – К тому же, причём тут я? – Потому что он сам признался, – Просто сообщил Даан, и Юдин почувствовал густое, кислое чувство неправильности, отдающее басовой нотой у него в груди. – Не смотри на меня так. Я ничего не делал с Леви, мальчик рассказал мне всё почти сразу. – Доктор слегка приподнял брови и выдержал паузу. – Включая то, что проникнуть ко мне в кабинет было твоей идеей. Пав удивлённо моргнул. Он даже не смог испытать злость на ребёнка за стукачество. Док пугал его до такой степени, что, вероятно, достаточно было простого присутствия и одного единственного вопроса, чтобы вытянуть из бедняги все ответы за пару минут. Хотя, конечно, было не исключено, что мальчишке угрожали – тот последние несколько дней ходил настолько нервный, что любой шорох доволил его до сердечного приступа. Мрачная мысль, нехорошая, но имела место быть. – Мы ничерта у тебя не взяли, – Рявкнул Пав, морщась. Если уж Даан знал, не имело смысла держать бессмысленную браваду. – Ни денег, ничего важного. – Но смотрели мои чеки, и, что не менее важно, украли фотографию моей жены, – Твёрдо парировал Док. Павел скорчил рожу и отвёл глаза, прежде чем полез в карман рубахи и положил фотокарточку перед доктором. Уголки глаз того довольно сморщились, и на короткий миг его тяжёлое, собранное лицо расслабилось, как будто только вид этой женщины ослаблял натянутую в его теле и причиняющую боль струну. Интересно, что заставило его спрятать все остальные её изображения, стереть её образ из памяти особняка, если он так дорожил ей. Зачем скрывать такую важную часть себя? Пав почувствовал бурлящее раздражение, злость под костями и плотью, процарапывающие путь к его языку. – Прости уж, что мы подозреваем какие-то незаконные махинации по вымоганию денег! – Он гаркнул, вкладывая в слова и выплескивая всю едкую насмешку, которая драла горло. – Но ответь, откуда у тебя, простого доктора, столько бабла?! Ты пытаешься внушить нам чувство безопасности, но как мы станем доверять, если ты можешь... Например, продать нас на органы в один прекрасный день? Даан не подал даже признака беспокойства. Он спрятал фотографию в кармашек на жилетке и молча стряхнул пепел в переполненый окурками хрусталь. Появилось крепкое, непреодолимое желание содрать это выражение безмятежного спокойствия, ясно-напускного, потому что даже будучи показательно холоднокровным, доктор казался смертельно напряжен. Этого нельзя было не заметить в ту секунду, когда его взгляд потерял фотографию женщины – Элизы. Он окаменел и миллионы прозрачных нитей снова натянули его тело, сковали, сдавили. Перемена незаметная, перемена длинной в секунду, но существенная, и как же сильно Павла бесили люди, строящие из себя стоиков. – Деньги и дом достались мне в наследство от тестя, – С лёгкостью ответил Док, пристроив сигарету между других окурков и едва заметно нахмурившись, когда нечаянно коснулся их рукой. Пав едва не откусил себе язык от злости, наблюдая за безмятежностью на лице Даана. – Вот! Это то, о чëм я говорю! Они ведь умерли, да? – Он рявкнул, оскалив зубы. Пав резок и прямолинеен, всегда слишком груб, чтобы даже намёк на беспокойство о других проскальзывал в его мыслях. Так ему говорили, и так оно было на самом деле. – Тесть и твоя ненаглядная. Что с ними случилось? Окно распахнулось и грубо влетело в стену с порывом ветра и жестоким, громким воем. Ледяной вихрь заметался, затрепетал по комнате, и Павел почувствовал себя внезапно разгоряченным кипящим в крови раздражением. У Даана дёрнулся единственный видимый глаз. В его тон просочился холод снаружи. – Вас двоих это не касается. Тебя особенно. – Касается, ещё как касается! – Свирепо рассмеялся Пав, поднимаясь со стула и сгребая лежащие на столе ладони в кулаки. – Пока мы живём в этом доме, мы имеем чертово право беспокоиться за свои жизни! Ты не отрицал свою вину в их смерти, верно? Откуда нам знать, что не ты виноват? – Это сложно. – Тихо произнёс Даан, но Юдин смог ухватить червивую, гнилую интонацию злобы, казалось, первый раз от него за всё время прибывания в этом чертовом доме. – Ты не должен вмешиваться. – Сложно! Он говорит – сложно! – Павел позволил ухмылке заползти на щеки, стиснул зубы и внимательно следил за дрожащими нитями. – Как это произошло, Даан? – Пав перегнулся через весь стол, и его лицо исказилось в сладкой насмешке. – Ты их убил, так ведь? В этот момент доктор подскочил, скрип стула и стук обуви перемешался с трясущимся ощущением победы в груди Павла, с горьким вкусом триумфа на языке. Он наблюдал, как ярость наконец-то расколола презренную маску спокойствия. С упоением ждал поднятого кулака, удара, боли, чтобы у него был шанс напасть и дать отпор. И плевать, что его рана, возможно, убьёт его – он ненавидел притворщиков, до глубины своей души презирал. Одного такого он уже пытался убить в Прехевиле. – Я бы никогда этого не сделал, – Холодно произнёс Даан, выговаривая каждый слог, словно объясняя простую истину несмышленному ребёнку. – Никогда. – Докажи, – Тут же подскочил Пав. – Расскажи мне, что случилось, давай! Доктор стиснул зубы так, что можно было расслышать щелчок челюсти, а глаз поблескивал на свету странным желтоватым цветом, который Павел раньше не замечал. Он стоял без костыля, за что рана наградила его пением цветущей боли. – Я жил здесь с двенадцати лет, – Начал Даан ледяным тоном, будто декларировал заученный наизусть осточертевший текст. – В восемнадцать женился на дочери барона, которому этот особняк принадлежал. Месяц назад они умерли, и точные обстоятельства смерти не известны до сих пор, – Он поднял голову и уставился на Павла. – Наследство перешло мне как единственному родственнику. Вот и всё. Не всё. Конечно же это было не всё. Никакого объяснения куда делись работники, ни единого лишнего слова о смерти. Не более чем речь выступающего, проговорённая тысячи раз для тысячи любопытных, достаточно исчерпывающая, чтобы не вызывать подозрений, но слишком размытая,чтобы по-настоящему внести ясность в произошедшее. Простые заготовленные фразы, которые не вызывают лишних подозрений, и слабая приклеенная к лицу улыбка, призывающая поверить, что всё хорошо. – Ты что-то, блять, недоговариваешь. – Прошипел Юдин, качая головой. Он сделал шаг вперёд и одним движением сгреб шершавую серую рубашку доктора в кулаки. Смотреть в его глаз внезапно стало ужасно тяжело, почти больно. – Я не собираюсь вестись на твою незамысловатую историю, ясно? – Пав почувствовал, как собственное лицо кривится. – Было бы всё так просто, ты не стал бы скрывать произошедшее так дотошно, как будто это повредит тебе лично! – Это повредит вам обоим, – Прошептал Даан едва слышно, но всё равно оглушительно громко, ведь они находились слишком близко, а сердце билось слишком быстро и болезненно, ломало рёбра и рвало лёгкие. – Да ты что! Отвечай мне, слышишь?! – Павел встряхнул доктора, игнорируя боль от рыны, игнорируя пару глаз, сверливших его спину. – Докажи, что ты не причастен, или сознайся! Молчание длилось несколько тяжёлых ударов сердца, пару быстрых, грубых вдохов. Док оттолкнулся от Юдина, будто это ничего не стоило, высвобождая себя из-под крепкой хватки. Его голос был твёрд и серьёзен, но злость утихла и улеглась за золотистой пеленой – и господи, разве глаза Даана не голубые? Пав что, сходит с ума? – Вы ничего не знаете. – Сказал доктор, сохраняя глубокое, подрагивающее спокойствие. – Ничего. И честно, лучше пусть оно так и остаётся. – Лицо его приобрело оттенок сумасшествия. Губа резко, некрасиво изогнулась в сторону, нити снова натянулись, сжатые кулаки заметно тряслись. – Я рассказал барону то, что он не должен был знать, и теперь он мёртв. Гниёт вместе со своей дочерью в земле. Я попытался сделать то, что нельзя было, и посмотри! – Он указал на повязку, надрывно дыша. – Посмотри, что произошло! Павел замер, замороженный и едва дышащий. Его голова раскалывалась, ноги онемели от холода, из-за тянущей боли он держал себя вертикально только из чистого упрямства. – Чем меньше вы знаете, тем лучше для вас, – Даан выдохнул, отступая на шаг от стола. – Вы в безопасности, но только до тех пор, пока не навлечëте на себя беду своим любопытством. Я прошу не лезть, но если мне придётся вас останавливать, то я, черт возьми, сделаю это. Я надеюсь, что вы, – Он внезапно обернулся на лестницу, и Пав с удивлением обнаружил скрывавшегося за перилами Леви, который резко побледнел. – Что вы оба поняли. – Поняли, – Мрачно ответил Павел. Он молча наблюдал, как доктор укрощает и закрывает окно, борясь с ветром, как с диким зверем. На кухне к этому моменту стало совсем невыносимо холодно. В конце концов Даан повернулся к ним и поднял палец вверх. – С этого дня, – Громогласно объявил он, тыкая в Юдина пальцем, – Никто в этом доме не поднимает на меня руку, не трясёт за воротник и не орёт в присутствии ребёнка. Это раз, – Даан оглянулся на сморщенного, как сухофрукт, Пава и тихонько ползущего вверх по лестнице Леви. – Никто не берёт без спроса вещи из моего кабинета или спальни. Это два. В противном слслучае, боюсь, я могу расстроиться. – Доктор вздохнул и поправил рубашку. – Это, я надеюсь, тоже понятно. Мальчишка уже скрылся, и ступени были пусты. Единственный глупый вопрос терзал мысли Павла, и он решился на него, когда Даан уже направлялся наверх. – Док, – Слабо рявкнул он. Доктор остановился и повернулся, слегка нахмурившись. Он не снял образ тихого и мирного человека даже теперь, и это почему-то задело и поразило. – Откуда в этом доме кошки? Я сегодня слышал, как они скреблись в дверь ночью. – В особняке не водятся кошки, Пав, – Медленно, напряжённо пробормотал Даан, рассеянно взглянув на него, прежде чем подняться подняться по лестничному пролёту. Спустя минуту Павел понял, что они забыли про пирог в духовке. Тот уже стремительно начинал обугливаться.