Дом, который сломался

Вся её жизнь состояла из достижения каких-то целей. Добиться любви отца. Выполнять всё, что он скажет. Получить его внимание — хотя бы на секунду. Возможно, так бы и продолжалось. Возможно, она так и жила бы в погоне за тем, чего нельзя купить и заслужить. Но в один из дней она вернулась домой пораньше от преподавателя по французскому. Девочка тихонько закрыла входную дверь. Хотела сделать сюрприз — забежать на кухню, крикнуть: «Je suis là!» — и увидеть, как мама улыбнётся. Но с кухни доносились голоса. Родители ещё не знали, что она дома. — Вам придётся на время пожить без меня во Франции, — голос отца был холоден и серьёзен. Таким он говорил с подчинёнными, с партнёрами по бизнесу — но не с семьёй. Девочка замерла у двери. Она не должна была подслушивать. Папа не любил, когда она влезала во взрослые разговоры. Но ноги не слушались. Она осталась стоять, затаив дыхание. — Рагате как раз шесть, пойдёт там в школу, — продолжал отец. — Джеймс, а обо мне ты подумал? — голос матери дрожал — от злости или от обиды, девочка не поняла. — Мой французский не так хорош, как у Рагаты. И к тому же такие решения обговариваются, а ты просто ставишь меня перед фактом! Рагата невольно вздрогнула. Она никогда не любила, когда родители ругались. А особенно — когда кричали. Голос мамы становился высоким и резким, и девочке хотелось зажать уши и спрятаться под одеяло. Она приоткрыла дверь и зашла в комнату. — Maman, papa, почему вы ругаетесь? Оба обернулись. Девочка смотрела на них грустными глазами. Её блондинистые волосы были аккуратно собраны в косички — мама заплела их утром, старательно, любовно. Джеймс тяжело вздохнул. Он подошёл к ней. Он всегда знал: если он сам успокоит её, она послушается. Взял на руки, прижал к груди, погладил по светлой макушке. — Не переживай, Ragata. — Его голос стал мягче — таким он был только с ней. — Но что я говорил про влезания в разговор меня и мамы? Девочка поджала нижнюю губу. Внутри всё сжалось — она знала, что сейчас будет стыдно. — Не подслушивать и не влезать, — прошептала она. — Je suis désolé, papa. Она опустила взгляд. Папа был ей недоволен. Она ослушалась его. Виновата. Снова виновата.

***

Первые два года во Франции были тяжёлыми. Рагата ходила в новую школу, учила французский с одноклассниками, заводила друзей — и каждый вечер ждала звонка от отца. Но он звонил редко. Чаще маме. С ней говорил коротко: «Как учёба? Хорошо. Умница» — и трубку бросал. Она научилась не ждать. Научилась радоваться тому, что есть. Учёба во Франции давалась ей легко — за это отец иногда хвалил её. «Ты умная девочка, Ragata. Так держать». Она перечитывала эти слова в сообщениях по десять раз. Хранила их. Мать замкнулась в себе. Она почти не разговаривала с дочерью, сидела у окна, смотрела в никуда. Рагата привыкла готовить себе сама. И привыкла не жаловаться. Но несмотря на это, она не нуждалась ни в чём. Отец обеспечивал их с мамой отлично. Игрушки, одежда, книжки, репетиторы — всё было. У неё было всё. Кроме одного. Её никто не обнимал просто так. Никто не спрашивал: «Как ты, дочка?» — и не ждал настоящего ответа.

***

Так незаметно пролетели два года. В тот день всё было как обычно — до самого вечера. Рагата вернулась с прогулки с друзьями. Они с матерью ужинали, когда зазвонил телефон. Девочка не придала этому значения — только отдалённо услышала, как мама закричала на собеседника. Она хотела пойти посмотреть, но осталась на месте. Не подслушивать и не влезать. Папа велел. Остальное она помнила плохо. Всё происходило слишком быстро. Слишком. Они ужинали, когда мама зашла на кухню. Она выглядела иначе — в её глазах горел какой-то огонёк, которого Рагата тогда не могла понять. Светлые волосы (такие же, как у дочери, но прямые — кудрями Рагата пошла в отца) были чуть растрёпаны. Чёрные глаза — такие же, как у девочки — блестели. — Рагата милая, — мать села напротив, взяла её за руки. — Помнишь, ты говорила, что хочешь съездить к отцу? Хочешь, сделаем ему сюрприз и приедем? Девочка тогда даже не подозревала, что её согласие изменит жизнь навсегда. Она радостно кивнула и улыбнулась. Наконец-то они увидят папу. Наконец-то он их обнимет. — Да, maman! Да! Мать улыбнулась в ответ — но улыбка вышла странной, жёсткой. Рагата не поняла этого тогда. Поймёт потом. Через много лет. Когда будет слишком поздно что-то исправлять. --- Часть 4. Дорога Они собрали вещи быстро — слишком быстро для поездки, которую планировали заранее. Мать бросала чемоданы в такси, не глядя, говорила короткими фразами. Рагата помогала, как могла. Потом был самолёт. Долгий перелёт, от которого заложило уши и ныли колени. Мать всю дорогу молчала, смотрела в иллюминатор, не притрагивалась к еде. Рагата сидела рядом, сжимая в руках мягкую игрушку — зайца, которого папа подарил на прошлый день рождения. «Скоро увидим папу», — думала она. — «Он обрадуется. Обнимет. Скажет, что скучал». Она так хотела в это верить. Приехали они ранним утром. Город только просыпался — серое небо, мокрый асфальт, редкие машины. Мать вызвала такси. Назвала адрес — тот самый, где они жили до отъезда. Где папа остался один. Или не один? Рагата не думала об этом. Она смотрела на знакомые улицы, на дома, на деревья — и улыбалась. Такси подъехало к дому. Мать расплачивалась, доставала сумки из багажника, что-то говорила водителю — Рагата не ждала. Девочка открыла дверь. Выбежала вперёд, оставив мать с чемоданами. Хотела увидеть папу первой. Хотела крикнуть: «Papa, tu m'as tellement manqué.!» — и броситься ему на шею. Она пробежала по коридору, заглянула в гостиную — никого. На кухню. И замерла. На кухне, за столом, сидела незнакомая девушка. Брюнетка с зелёными глазами. Длинные тёмные волосы распущены, на лице — лёгкая ухмылка, будто она знала что-то, чего не знала Рагата. Одета она была в белую мужскую рубашку. Слишком большую для неё — рукава закатаны, подол доходит до середины бёдер. Рубашка папина. Рагата узнала её. Папа носил такую на важные встречи. Мама гладила её и вешала в шкаф. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Рагата — с детским любопытством, смешанным с недоверием. Девушка — с ухмылкой, которая не нравилась девочке. Совсем. — Ты, наверное, Рагата? — спросила девушка первой. Голос был мягким, но в нём чувствовалась фальшь — как в песне, которую поют не тем тоном. — Джеймс много о тебе рассказывал. Рагата не ответила. Ей хотелось позвать маму, но мама была снаружи, и звук её голоса — спорящего с таксистом — доносился приглушённо, будто из-под воды. Девочка чувствовала только запах духов незнакомки — резкий, взрослый, чужой. И холод от её зелёных глаз. — А ты кто? — спросила Рагата наконец. Голос прозвучал тише, чем она хотела. Девушка улыбнулась — той улыбкой, которая не тронула глаза. — Я подруга твоего папы. Слова повисли в воздухе. Рагата не поняла подтекста — но ей стало неуютно. Что-то было не так. Что-то было неправильно. Эта женщина в папиной рубашке. Её спокойствие. Её хозяйский вид. Она хотела спросить ещё что-то, но не успела. В дверях кухни появилась мать. Она вошла быстро, шумно — и остановилась. Её лицо стало белым, как стена. Глаза расширились, потом сузились. В них горело что-то страшное — то, чего Рагата никогда не видела. — Ты, — сказала мать. Одно слово. Но в нём было столько яда, что Рагата съёжилась и шагнула назад, прижимаясь к матери. Девушка даже не вздрогнула. Только пожала плечами, поправила рубашку — мужскую, чужую — и медленно поднялась. — Привет, — сказала она спокойно. — Давно не виделись, Мари Мать не ответила. Её пальцы впились в плечо Рагаты — слишком сильно, до боли. Девочка не пискнула. — Мы уходим, — сказала мать. — Сейчас же. Она развернулась, утягивая Рагату за собой. Девочка оглянулась через плечо. Девушка стояла в дверях кухни — всё с той же улыбкой. Холодной. Ледяной. Как у кошки, которая поймала мышь, но ещё не решила, что с ней делать. — Приятно было познакомиться, — сказала она. Рагата не ответила. Она смотрела, как женщина в папиной рубашке исчезает за поворотом коридора. И чувствовала, как мамины пальцы сжимают её плечо — слишком сильно, до боли. Она не знала, что этот день — будут сниться ей в кошмарах ещё много лет. Что голос матери, кричащей на отца, сольётся с голосом из сна: «Это всё твоя вина!». Что она будет просыпаться в холодном поту, не понимая, где находится.

***

Остальные дни, недели, месяцы слились в один ком из разочарования и криков. Рагата перестала считать время. Она перестала ждать выходных, потому что выходные означали, что родители будут дома — и будут ругаться. Она перестала радоваться пятнице, потому что в пятницу отец возвращался из командировки, и первый час после его прихода был тихим, а потом начиналось. Она научилась определять настроение матери по тому, с каким звуком закрывается дверца шкафа. Научилась понимать, когда отец зол — по тому, как он бросает ключи на тумбочку. Она научилась быть маленькой и незаметной. Не попадаться под руку. Не задавать вопросов. Вопросы были опасны. Вопросы запускали ссоры. — Почему папа не ночует дома? — Потому что у него работа, Рагата. Не лезь во взрослые дела. — Когда мы вернёмся во Францию? — Никогда. И не напоминай мне об этой стране. Она перестала спрашивать. Перестала плакать при них. Плакала по ночам, зарывшись лицом в подушку, чтобы не было слышно. Они не замечали. Или не хотели замечать. Прошло полгода. Или больше. Рагата уже не помнила. В тот вечер всё было как обычно — ужин в тишине, отец смотрел в телефон, мать смотрела в тарелку, Рагата смотрела на них обоих и чувствовала, как внутри замерзает что-то, чему она не знала названия. Потом отец сказал: «Мне нужно работать» — и ушёл в кабинет. Мать долго сидела неподвижно, глядя на остывший чай. А потом поднялась и пошла за ним. Рагата хотела пойти в свою комнату. Включить мультики. Заткнуть уши. Но не пошла. Она подошла к двери кабинета. Прижалась ухом к холодному дереву. Знала, что это неправильно. Знала, что папа будет недоволен. Но ноги не слушались. Она хотела знать. Даже если правда будет больно. — Я подаю на развод, Джеймс. Голос матери был спокойным. Слишком спокойным. Таким спокойным, что Рагата вздрогнула. — Ты не можешь так поступить, Мари. Это слишком большой удар для неё. Для неё. Не «для дочери». Для неё. Рагата почувствовала, как эти два слова врезаются в память, оставляя шрам. — Правда? — голос матери стал выше, острее. — Надо было думать об этом прежде, чем кувыркаться с этой малолеткой. Тишина. Такая тяжёлая, что Рагата перестала дышать. Потом мать заговорила снова — уже спокойнее, холоднее: — Я не запрещаю тебе видеться с Рагатой. Можешь проводить с ней время. Если будешь не слишком увлечён другими делами. Каждое слово было как пощёчина. Рагата не понимала — кому. Отцу. Матери. Себе. — Мари, ты отвратительна, — голос отца был глухим, уставшим. — Но из частички уважения к тебе она останется при тебе. Рагата не стала слушать дальше. Она отошла от двери. Прошла в свою комнату. Села на кровать, обхватив колени руками. Они делят меня, — подумала она. — Как игрушку. Кому достанется. Она ждала, что заплачет. Но слёзы не пришли. Они кончились месяц назад. Или три. Или год. Она уже не помнила.

***

Сейчас, спустя почти двадцать лет, Рагата могла оглянуться на тот вечер и увидеть его яснее, чем тогда. Отец не хотел развода? Или не хотел скандала? Он говорил о ней — «удар для неё» — но в его голосе не было тепла. Только усталость. Только желание, чтобы всё закончилось. Мать не защищала её. Мать мстила. Ей было всё равно, что слышит дочь. Ей было всё равно, что эти слова останутся в голове девочки на всю жизнь. Тогда я не понимала, кто из них прав, — думала Рагата. — Теперь понимаю: оба были неправы. Оба вели себя отвратительно. Отец, который променял дочь на молодую любовницу. Мать, которая использовала дочь как оружие в своей войне. А я осталась между ними. Ничья. Она выросла с этим чувством — что её никто не выбрал. Что она была не нужна ни отцу, ни матери. Что её любовь нужно заслужить. Что если она перестанет быть удобной — её снова бросят. И когда Джекс сказал ей: «Я не ненавижу тебя, Рагата» — она не поверила сначала. А когда поверила — испугалась. Потому что если он не бросит её — что тогда ей делать с этим чувством? С этой верой в то, что она может быть нужна просто так? Она не знала ответа. Но начинала догадываться.