Осень и оттепель

С того дня прошло несколько дней. А может, неделя. Рагата сбилась со счёта — потому что впервые за долгое время она перестала следить за временем. Листья начали желтеть на деревьях, кое-где уже опадали, устилая тротуары золотистыми коврами. Воздух стал прозрачнее, холоднее — тем особенным осенним холодом, который пахнет дымом костров и последними тёплыми днями. Кто бы мог подумать, что вместе с приходом осени растает и ненависть между ними двумя? Рагата думала об этом, глядя в окно. Стекло было холодным, пальцы оставляли на нём едва заметные отпечатки. Она смотрела на жёлтые кроны и улыбалась — сама не замечая этой улыбки. Раньше она ненавидела осень. Осень означала конец лета, конец тепла, конец чего-то светлого. Но сейчас — сейчас она чувствовала только спокойствие. Будто природа подстраивалась под неё: успокаивалась, замедлялась, становилась глубже. Как и её отношения с Джексом.

***

Сначала многие удивлялись. В коридорах офиса перешёптывались — Рагата слышала обрывки фраз, когда проходила мимо. «Вы видели, как они смотрят друг на друга?» — «Да ладно, они же терпеть друг друга не могли». — «Может, это затишье перед бурей?» Она не обращала внимания. Джекс тоже. Однажды он поймал её взгляд в коридоре, подмигнул — и она рассмеялась, прикрыв рот ладонью, чтобы никто не видел. Шёпот не стихал, но постепенно всем стало всё равно. Почти всем. Помни не было всё равно.

***

Они сидели на кухне у Рагаты — в той самой голубой квартире, где Джекс когда-то варил суп. Теперь Помни сидела на её месте, обхватив кружку с чаем, и смотрела на подругу с выражением, которое Рагата знала слишком хорошо. Это было выражение «я не злюсь, но я разочарована, и ты сейчас всё расскажешь». — Не смотри на меня так, будто я в чем-то провинилась, — сказала Рагата, пытаясь разрядить атмосферу. — Пом-Пом, неужели ты ещё дуешься? Она улыбнулась — наигранно-невинно, как ребёнок, которого поймали за руку с печеньем перед ужином. — Дуюсь? — Помни приподняла бровь. — Нет, что ты. Рагата облегчённо выдохнула — мысленно, про себя. Но Помни не была бы собой, если бы остановилась. — Как я могу разозлиться на свою подругу, которая забыла мне сказать одну маленькую деталь? — она отставила кружку и сложила руки на груди. — А именно то, что она поцеловалась с человеком, которого якобы ненавидела? — Я не забыла, — Рагата опустила взгляд в кружку. — Просто… всё произошло слишком стремительно. А потом было не до этого как-то. — Не до этого, — повторила Помни без выражения. — Она целуется с врагом номер один, а у неё не до этого. — Пом-Пом! — Ладно-ладно, — Помни наконец улыбнулась — по-настоящему, с теплом. — Я просто переживаю за тебя. Сейчас всё хорошо? — Сейчас всё хорошо, — кивнула Рагата. — И это радует. Помни помолчала, глядя на подругу изучающе. Потом сказала — уже серьёзно: — Ладно. Но, Раги, если он тебя чем-нибудь обидит или заденет — только скажи. Рагата тихо хмыкнула, представив, как Помни — спокойная, уравновешенная Помни, которая в жизни ни с кем не ссорилась, — начинает разбираться с Джексом. — Я вообще-то серьёзно, — Помни нахмурилась. — Знаю-знаю, — Рагата подняла руки в примирительном жесте. — Просто… Джекс теперь даже не подумает меня обидеть. Мы… мы разговариваем. По-настоящему. О важном. Помни посмотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула — удовлетворённо, как будто получила подтверждение тому, что и так знала. Подушка прилетела в Рагату неожиданно — Помни запустила ею с другой стороны стола, и та угодила прямо в плечо. — Ай! — Это за то, что не рассказала сразу, — сказала Помни с улыбкой. Рагата подхватила подушку и запустила обратно. Промахнулась. Попала в чашку — чай разлился по столу, и обе замерли на секунду, а потом рассмеялись — громко, по-детски, не в силах остановиться. Они дурачились ещё с полчаса, пока наконец не вытерли стол и не допили остывший чай.

***

Время шло. И вместе с ним росли и крепли отношения между Джексом и Рагатой. Оба не знали, чем они могут обернуться. Это пугало — но пугало приятно, как прыжок в воду с вышки, когда не знаешь, холодно или тепло. Но они точно знали одно: они нравятся друг другу. По-настоящему. Не просто «приятно проводить время», а то самое, от которого внутри разливается тепло и хочется улыбаться без причины. Свободное время от работы и дел они проводили вместе. Разговаривали — часами, на кухне, в парке, в машине, когда Джекс вёз её домой после работы. Гуляли по городу, смотрели на огни, пили кофе в маленьких кафе, которые Рагата открывала для себя заново. Каждое такое место становилось их местом — с запахом корицы, с шумом дождя за окном, с тихим смехом и случайными прикосновениями. Обычно после таких прогулок они шли к кому-то домой. То к нему, то к ней. Им было всё равно — главное, чтобы никто не мешал.

***

В один из таких вечеров они сидели у Джекса дома. За окном лил дождь — не обычный осенний, а настоящий ливень, с порывами ветра и струями воды, которые хлестали по стёклам, будто кто-то выливал на город огромное ведро. В комнате было тепло — работал обогреватель, горел торшер на журнальном столике, отбрасывая мягкий золотистый свет на диван. Они пили горячий чай. Вернее, пил его только Джекс — Рагата давно забыла про кружку, она сидела, поджав под себя ноги, и задавала вопросы. Обо всём на свете. Это было удивительно — обычно в их паре болтал он. Но сегодня поменялось. Джекс отвечал коротко, односложно, но его глаза следили за ней — внимательно, тепло, будто он не мог насмотреться. — Зайчонок, — Рагата наклонила голову, рассматривая полку за его спиной, — а что это у тебя там? — она показала пальцем. На полке, между стопкой книг и старой видеокассетой, стоял фотоаппарат. Старенький, но ухоженный — кожаный ремешок потёрт, объектив блестит в свете лампы. — Фотоаппарат. Любишь фотографировать? Джекс проследил за её взглядом. Улыбка стала чуть мягче — и чуть грустнее. — Мой друг подарил. Год назад. — Он помолчал. — Фотографировать я люблю. Но это скорее для себя. И это для меня… как что-то символическое. Он замолчал. Рагата ждала. — Отец научил ещё в детстве, — сказал он тихо. — Он был профессиональным фотографом. Пауза. Дождь за окном стал громче, будто природа замерла вместе с ними. — Он скончался пару лет назад. В комнате повисло молчание — не неловкое, а тяжёлое, пропитанное непроговоренной болью. Рагата смотрела на него. Джекс смотрел в кружку, на остатки чая. Лицо его было спокойным — но она видела, как напряглись его плечи, как пальцы чуть сильнее сжали тёплую керамику. — Извини, — сказала она тихо. — Это, наверное, не очень приятная тема. Я не хотела… — Ты же не знала, куколка, — он поднял глаза. Улыбнулся — неглубоко, но тепло. — Не извиняйся. И не переживай. Он был хорошим человеком. И отцом. Его приятно вспоминать. Он замолчал. Подумал о чём-то своём — Рагата видела это по тому, как его взгляд ушёл куда-то в сторону, как брови чуть сдвинулись. Потом он посмотрел на неё. — А твой отец? — спросил он осторожно, подбирая слова. — Какой он? Она замерла. — Если не хочешь, можешь не отвечать, — быстро добавил он. Рагата опустила глаза на свои руки, сцепленные на коленях. Взгляд притупился — будто она смотрела не на свои пальцы, а сквозь них, куда-то далеко, в прошлое, которое она старалась не вспоминать. — Нет, всё хорошо, — сказала она через несколько секунд. Голос звучал ровно — слишком ровно. — Если честно, я не знаю, какой он. Мы всегда были друг для друга чужими. Она заправила прядь волос за ухо — нервный жест, который Джекс уже выучил. — Даже до его развода с mère он не особо обращал на меня внимания. Джекс не сказал ни слова. Просто подвинулся ближе и обнял её за плечи — бережно, как будто она могла разбиться. Она почувствовала тепло его ладони, его дыхание, запах знакомого одеколона — и продолжила говорить, потому что он не торопил. — Maman после развода всегда винила меня. — Она усмехнулась — горько, без веселья. — И знаешь что? Я верила. Правда. Думала, что это я во всём виновата. Что если бы мы не приехали с сюрпризом, если бы я не попросила… — она замолчала, тряхнула головой. — Потом поняла, что это бред. Джекс чуть сжал её плечо — молча, без слов. Продолжай, я здесь. — Сейчас я ни с кем из них не общаюсь, — сказала она. — Ни с отцом, ни с матерью. — Мне жаль, — тихо сказал Джекс. — А почему они развелись? Если хочешь говорить. Она вздохнула. — Он изменил маме. Мы с ней жили во Франции несколько лет. Я попросила вернуться с сюрпризом — хотела увидеть папу, соскучилась. Мы приехали, а он… — она запнулась. — Застали его с его новой пассией. В нашем доме. Слова давались тяжело, но они выходили — будто она открывала старую рану, чтобы наконец очистить её. — Они развелись. Он женился на любовнице. Сейчас он иногда вспоминает обо мне — когда ему что-то нужно. А maman… — она замолчала. — Maman, наверное, уже забыла обо мне. Джекс притянул её к себе, обнял — полностью, крепко, так, что она уткнулась носом в его шею. Пальцы гладили её волосы — медленно, успокаивающе. — Мне очень жаль, куколка, — сказал он тихо. — Что у тебя были такие родители. Она молчала. Ей не нужно было слов. — Хочешь, включим фильм? — спросил он. — Или что хочешь. Выбирай. Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. Голубые, тёплые, обещающие — тихое убежище. — Давай ты выберешь, — сказала она. — Я сегодня… устала выбирать. Он заправил выбившуюся прядь ей за ухо — кончиками пальцев, осторожно, будто она была сделана из шёлка. — Хорошо, — сказал он. — Я выберу. Вечер прошёл отлично. Они смотрели какой-то старый фильм — чёрно-белый, с длинными диалогами и медленными сценами. Рагата не помнила названия. Не помнила, о чём он был. Она помнила только тепло его руки на своей талии, его смех — низкий, грудной — когда она комментировала что-то нелепое на экране. Помнила, как он смотрел на неё не на экран — и как ей было всё равно. Дождь за окном не стихал. Наоборот, становился всё сильнее — ветер завывал, стучал по стёклам, гнул деревья. — Оставайся, — сказал Джекс, когда фильм закончился, а часы показывали почти полночь. — Дождь не утихнет до утра. Она не спорила. В этот раз они решили спать вместе. Рагата надела его рубашку — ту, которую он протянул ей молча. Белая, хлопковая, пахнущая им — цитрусом, деревом, чем-то родным. Она сжала воротник в пальцах, поднесла к лицу — и тут же отдернула, поймав себя на этой детской привычке. Ей всё ещё было неловко наедине с Джексом. По крайней мере, так было обычно — до того момента, когда он начинал её целовать. Тогда неловкость исчезала, испарялась, будто её и не было. Она не знала, выбирал ли он эти моменты специально — или это было простым стечением обстоятельств. Но она точно знала, что он делал с ней. И как будто специально оттягивал момент их соития — не торопил, не настаивал, давал ей время. Они оба сходили с ума от этой игры. И обоим она нравилась. Ложились в темноте. Джекс обнял её со спины, рука легла на талию — тяжело, уверенно. Она чувствовала его дыхание на затылке, тепло его груди, ровный стук сердца. — Спокойной ночи, куколка, — прошептал он. — Спокойной ночи, зайчонок, — ответила она, уже закрывая глаза. Она заснула под звук дождя и его дыхание. Утро было спокойным и умиротворённым. Солнце пробивалось сквозь тонкие шторы, отбрасывая золотистые полосы на постель. Дождь стих, осталась только тишина — та особенная тишина раннего утра, когда город ещё не проснулся. Рагата проснулась первой. Она лежала на плече Джекса, её рука покоилась на его груди, чувствуя, как медленно поднимается и опускается его грудная клетка. Часы на тумбочке показывали начало восьмого. Рано, — подумала она. — Но вставать не хочется. Рука Джекса мирно покоилась на её талии — тяжёлая, тёплая, надёжная. Его волосы небрежно разметались по подушке, фиолетовые пряди блестели в утреннем свете. Она осторожно коснулась их — кончиками пальцев, почти не дыша. Волосы оказались мягкими — именно такими, как она тогда подумала в офисе. Она провела по ним ещё раз, с наслаждением, чувствуя, как пряди скользят между пальцами. Потом её пальцы спустились на лицо. Она водила подушечками по его скулам, по линии челюсти, по губам — чуть приоткрытым, расслабленным во сне. Остановилась на его родинке над верхней губой — маленькой, едва заметной. Когда я успела запомнить все его родинки? — подумала она. — Когда я успела выучить его лицо лучше своего? Она всматривалась в его черты — в длинные ресницы, в тень от них на щеках, в лёгкую небритость, которую он не сбрил вчера. Спящий, он выглядел моложе. Уязвимее. И таким родным, что у неё защемило в груди. Кто бы мог подумать, что ещё пару недель назад я тебя ненавидела? Что ты был моим личным врагом? А сейчас я лежу рядом и считаю твои ресницы. Она почти рассмеялась — тихо, беззвучно. Ирония жизни была слишком очевидной. Она аккуратно убрала руку — и сделала движение, чтобы встать, пока он не проснулся. Не получилось. Пальцы на её талии сжались — крепко, уверенно. Джекс притянул её к себе, разворачивая на спину, и теперь она лежала, прижатая спиной к его груди. Его рука снова легла на её живот — не требующе, просто держа. Тёплое дыхание коснулось её уха. — Полежи ещё немного, куколка, — его голос был сонным, низким, чуть хриплым после сна. — Куда спешишь? — Levraut, — она почувствовала, как его губы изогнулись в улыбку у её уха. — Щекотно. Он подул — специально, легонько, зная, что она вздрогнет. — Жульничать нечестно, — сказала она наигранно-обиженно, чувствуя, как мурашки бегут по шее. — Я даже повернуться к тебе не могу. Он отпустил её. Неожиданно. Резко. Рагата моргнула — и в следующую секунду он уже был сверху, нависая над ней, опираясь на локти. Его волосы падали на лицо, фиолетовые пряди щекотали её щёки. Их взгляды встретились. — Теперь равные условия, куколка, — сказал он, и в его глазах плясали чёртики. Он провёл тыльной стороной ладони по её щеке — медленно, от скулы к подбородку, лениво, будто они никуда не спешили. Она выдохнула — не услышала себя, только почувствовала, как воздух выходит из лёгких. Вместо ответа она потянулась к нему. Поцелуй начался медленно — его губы на её губах, мягкие, тёплые, с утренней нежностью, которая бывает только в первые минуты после пробуждения. Но нежность длилась недолго. Её пальцы зарылись в его волосы — она давно хотела это сделать, провести пальцами по этим фиолетовым прядям, зарыться в них, сжать, притянуть ближе. Она приятно царапнула его кожу головы ногтями — не больно, а так, что по его спине пробежала дрожь, которую она почувствовала кончиками пальцев. Джекс выдохнул прямо ей в губы — и поцелуй стал глубже. Его язык скользнул внутрь, встретился с её. Медленно, сладко, будто они пробовали друг друга на вкус заново. Внутри разливалось горячее, тягучее тепло — как магма, как расплавленный шоколад, как что-то, чему она не знала названия. Его рука зарылась в её волосы — она распустила их на ночь, и теперь они рассыпались по подушке розовыми волнами. Его пальцы перебирали пряди, массировали кожу головы, от чего у неё закрывались глаза. Вторая рука легла на её талию — поверх его же рубашки, которую она надела на ночь. Просто лежала. Не требовала. Не двигалась. Его губы оторвались от её губ — и опустились на шею. Первый поцелуй в изгиб шеи — лёгкий, едва ощутимый. Второй — чуть ниже. Третий — с языком, от которого она выгнулась, не в силах сдержать движение. С её губ сорвался тихий судорожный вздох — не громкий, не специальный, просто реакция тела на его губы, на его язык, на его горячее дыхание на её коже. — Джекс… — прошептала она, и это было похоже не на просьбу остановиться, а на просьбу продолжать. Он не остановился. Его губы скользили по её шее, спускаясь к ключицам, к вырезу рубашки. Каждый поцелуй был как маленький пожар — точка, от которой расходилось тепло по всему телу. Она чувствовала, как напряжены его плечи под её ладонями, как тяжело он дышит, как его пальцы чуть сильнее сжимают её талию, но всё ещё не настаивают, не торопят. Они оба были на грани — между сном и явью, между утренней негой и чем-то большим. Каждое касание разжигало огонь. Каждый вздох становился глубже. Их тела говорили на языке, которому не нужны слова — только тепло, только близость, только это тянущее, сладкое ощущение внизу живота. Но у судьбы явно были другие планы. Сквозь шум крови в ушах, сквозь звук поцелуев и тихих полустонов, пробился рингтон. Мобильника Рагаты. Он лежал на тумбочке, вибрировал и играл свою навязчивую мелодию, разрушая магию утра. Сначала они не придали значения. Джекс прижался губами к её ключице — и она забыла, где находится, забыла, что есть какой-то телефон, забыла всё на свете. Но звонок повторился. И ещё раз. Тот, кто звонил, был настойчив. Очень. Джекс нехотя отстранился. Сел на край кровати, провёл рукой по волосам — растрёпанным, взлохмаченным. Повернулся к ней. В его глазах была досада — и что-то ещё, похожее на обещание. — Diable, — выругалась Рагата по-французски. Она взяла телефон с тумбочки. Не посмотрела на экран. Просто нажала «ответить». — Алло? — голос звучал хрипло — она откашлялась, заставила себя говорить ровнее. — Слушаю. На той стороне послышался голос. Столь родной. Столь болезненный. Тот самый голос, который она слышала в своих кошмарах. Который говорил: «Это всё твоя вина». Который преследовал её по ночам. Её матери. Рагата замерла. Телефон выпал бы из рук, если бы она не сжимала его с такой силой, что побелели костяшки. Кровь отлила от лица. Пульс забился где-то в горле. Она не видела этот номер несколько лет. Не слышала этого голоса — по-настоящему, не во сне — три года, семь месяцев и двенадцать дней. Она считала. Не специально — просто помнила. Ей показалось, что комната поплыла перед глазами. Что воздух стал слишком тяжёлым. Что она снова стоит на том лугу под грозовыми тучами, и голос кричит ей: «Лучше бы тебя никогда не было». Джекс почувствовал, что что-то не так. Он повернулся к ней — и увидел её лицо. Бледное, с красными пятнами на скулах. Взгляд — пустой, направленный сквозь стену, сквозь город, сквозь время. — Рагата? — тихо позвал он. Она не ответила. Мать говорила что-то на том конце — высокий, пронзительный голос, который она узнала бы из тысячи. Но Рагата не слышала слов. Только этот голос. Только этот холод. Она замерла на краю — между этим утром, с его теплом и поцелуями, и той жизнью, которую она оставила позади. Она не знала, сколько это продлится. Не знала, что скажет. И кажется, забыла, как дышать.