2. Тим Марко

      Он всегда просыпался рывком, резко сбрасывал с себя оковы сна, но после Ишвара все изменилось: пробуждение больше походило на попытки вырваться из зыбучих песков. В одиночку — никаких шансов. Но в этот раз он проснулся как раньше, кто-то с силой ткнул его в бок и разум мгновенно пришел к мысли о ножах, о ране, и он рывком сел на кровати, прижимая руку к боку.       Потребовалось несколько мучительно долгих мгновений, чтобы проснуться окончательно и понять, что раны нет, а у его кровати стоит незваный гость. В свете луны можно было разглядеть мальчика со светлыми волосами, которого Марко никак не мог узнать, даже если смутно знаком уже со всеми жителями маленького забытого Богом городка, но ему и не нужно узнавать ребенка, чтобы догадаться, что кому-то нужен врач.       — Что случилось? — он спросил, потянувшись за походной сумкой первой помощи. Скорее всего, ему придется использовать камень, но и обычные средства не помешают.       — А вы и правда стали врачом, Кристаллический алхимик Марко, — фыркнул мальчик и Тим замер.       В городе его знали как доктора Тома Мауро, государственный алхимик Тим Марко остался на руинах Ишвара, так почему же его вновь зовут забытым именем? Как его нашли и почему прислали ребенка? Армия пала еще ниже, чем было в его время, и готовит убийц из детей?       — Жаль, что вы им не были, когда создавали философский камень из пленных ишварцев, — мирно продолжил мальчик, и если бы он уже не сидел — точно бы упал, его бы ноги не удержали.       — Я умер, да? — единственное внятное объяснение. Он давно ждал смерти, ждал, боялся и надеялся, что сможет ответить за свои грехи, и вот час настал.       — Что? — недоуменно переспросил незваный гость. Марко не видел его глаз, но чувствовал его взгляд, когда ребенок осмотрел старика, после чего стукнул себя по лбу и с тяжелым вздохом ответил. — Нет, вы не умерли. Знать не хочу, как вы вообще пришли к таким выводам, доктор Марко. Мне нужна ваша помощь, как алхимика, знающего правду о камне.       И так Тим оказался посвящен в жуткую и кровавую историю — подлинную историю его народа и страны и его от нее тошнило. Но правда, какой бы ужасной она не была, всегда лучше пелены лжи, и если у ребенка хватает мужества смотреть прошлому в глаза и бороться, то как может он, ветеран и военный преступник, отворачиваться и прятаться? Чудовищный многовековой план, грозящий унести жизни пятидесяти миллионов человек и обречь их души на вечные страдания, как уже случилось в прошлом с Ксерксом, исчезнувшим за одну ночь. По словам его нового знакомого, свыше миллиона душ были превращены в два философских камня невероятной мощи. Марко видел, на что способны камни, которые были сделаны в Ишваре из двух десятков душ, представить, на что способны полмиллиона, было страшно.       — Знаете, что самое скверное? Если его план увенчается успехом, то обречен будет не только Аместрис: единожды открытые Врата Земли поглотят все, — а после мальчик взглянул на него слишком усталыми для ребенка глазами и спросил. — Вы поможете мне его остановить?       Тим Марко не мог ответить на это иначе, чем безоговорочным согласием.       Он представил мальчика — Эдварда — жителям города, как внучатого племянника, недавно потерявшего всю семью, а потому оказавшегося под его опекой. Радушные горожане с теплом приняли нелюдимого ребенка, считая, что такая душевная травма сильно повлияла на мальчика и тому нужно время, чтобы ко всему привыкнуть. Эдвард фыркал ежиком, так же топорщил иголки, болезненно реагируя на чужую жалость, но с легендой смирился, изредка помогая в клинике, но большую часть времени проводя за изысканиями. Тим не переставал изумляться глубине знаний «племянника», отчаянно пытался не отставать от полета мыслей маленького гения и старательно изучал теорию альмедики — практика пока плохо давалась и самому Эдварду. Кроме того, он ловил каждую крупицу информации не только о грядущем, но и о новом знакомом, стараясь понять, кто и почему доверил ребенку такое бремя.       Первое, что ему удалось понять — Эдвард старше, чем выглядит, и пусть он молод, но давно не ребенок, лет двадцать, может быть, двадцать пять. Не ребенок, молодой мужчина в детском теле. Осторожные расспросы вылились в еще одну ночь откровений, когда молодой алхимик сухим, лишенным эмоций голосом рассказал о цене, которую заплатил за шанс спасти мир от гибели. Отдать всю жизнь без остатка, без возможности обнять родных, потому что для них его никогда не существовало. Тим не уверен, что у него когда-либо было столько самоотверженности, чтобы без раздумий отказаться от всех близких людей ради спасения мира, в котором они смогут жить.       — Ал назвал бы это безрассудством, — тихо усмехнулся Эдвард, когда Марко ему признался. — Но мы не можем все сидеть и ждать, что нас кто-то спасет, нам придется сделать это самим.       Второе вытекало из первого: у Эдварда была довольно насыщенная жизнь, включающая в себя человеческую трансмутацию, службу в армии государственным алхимиком и потерю себя вместе с алхимией ради спасения брата. О последнем он не жалел, но иногда с таким удивленным восторженным взглядом смотрел на результаты своей работы, словно не мог поверить, что ему снова доступно это искусство. Нарушение табу стало началом долгого пути, полного гнева на себя и вины, но это было и важным уроком, по словам самого алхимика:       — Мы не боги. И Истина воздает нам должным отчаянием за гордыню.       Двенадцатилетний ребенок — цепной армейский пес. Посмеяться бы, но зная все, что Тим знал ныне, он мог лишь горько вздохнуть: как можно было так изувечить идею защиты собственной страны. И пусть к армии Эдвард питал неприязнь, о сослуживцах он вспоминал с теплотой и ворчливой нежностью, так свойственной людям, привыкшим скрывать все приятные чувства под маской недовольства. Марко был взволнован, узнав, что в будущем начали восстановление Ишвара, а его жителям вернули гражданские права и надежду на будущее, рад, что среди высших военных чинов появились достойные доверия люди, и расстроен, что такое многообещающее будущее пришлось стереть ради мира.       — Не расстраивайся так, Док, чертов полковник все равно заберется на самый верх, ты его просто не знаешь. Этот придурок продолжал сражаться, даже когда ослеп! Все еще будет.       Безграничная вера в «героя» ишварской бойни была неожиданной от такого ожесточенного жизнью человека, но она же напомнила, что даже пройдя через ад, Эдвард сумел сохранить в себе нечто драгоценное и незапятнанное. Стальной алхимик, да? Стальное сердце горело в груди, неистовое пламя в темном океане ненависти к себе и чувства вины, что, очевидно, давно царили в душе молодого алхимика. Воплощение в жизни, в которой его не было, усугубило ситуацию: Эдвард винил себя в испытаниях, которые прошел его младший брат, и жизнь, которую тот вел теперь, только подтверждала его худшие страхи.       — Он собирается стать врачом. Алхимия его не слишком увлекла, он, видимо, начал, подражая мне, чтобы маму порадовать, а без нас, живя с Рокбеллами, он увлекся медициной и хорошо, что не механикой! Хотя достижения альмедики в лечении ему очень импонировали, желание помогать людям всегда было частью его натуры.       Говоря о брате, Эдвард всегда становился таким радостным, даже если мрачнел под конец, вспоминая, что для Альфонса Элрика его больше нет. Изредка у мальчика было совсем плохое настроение, например, в октябре в какой-то день он вообще отказался выйти из спальни, и Тим весь день провел как на иголках, понимая, что это годовщина какой-то трагедии, но не зная, какой именно. Смерть матери? Нарушение табу? Еще какая-то печальная дата, о которой он не успел узнать, вроде гибели близкого друга?       — Может быть, это его день рождения? — Марта, пекарь из соседнего дома, женщина, отдавшая армии и мужа, и сестру, и сына, но продолжавшая улыбаться и держаться ради невестки и внуков, всегда готова была дать совет старому одиночке, не понимающему, как обращаться с побитым жизнью молодым человеком в теле ребенка. Не то чтобы Тим мог полностью поделиться своими сомнениями и страхами. — Ранее радостный день, но сейчас контраст только подчеркивает одиночество и потери. Попробуйте с ним поговорить через пару дней.       Буквально на следующий день Эдвард покинул свое логово, как будто вчерашний день Тиму приснился, и это едва не развеяло его решимость узнать, что же такого случилось третьего октября. Но выглядел ребенок неважно и нельзя помочь пациенту, если не знаешь симптомов.       — Мы сожгли свой дом, чтобы у нас не было пути назад. Ну, вернее, это должно было случиться в следующем году, но уже не случится, но память странная штука в моем случае.       Эдвард ответил легко, будто это не было чем-то важным настолько, что он заперся на целые сутки без еды, что при его аппетите было пугающим признаком. Но в его глазах были тени, пережитки прошлого, которое нельзя отпустить, сколько бы боли они не причиняли — ведь память это все, что у Эдварда осталось. Сжечь родной дом, пытаясь отсечь путь назад, такая искренняя и детская попытка доказать решимость себе самому. Мальчик с неприятной усмешкой вспоминал, как отец обвинил его в попытке сбежать от собственной ошибки, и Тим не удержался от вопроса, где этот самый отец был, когда его дети совершали ошибку, стоившую им так много.       — Ушел спасать страну, — после долгого смеха ответил Эдвард, но, несмотря на тяжелую тему, ему стало очевидно легче. — Извини, Док, я просто рад, что хоть кто-то задался этим же вопросом. С точки зрения остальных, Хоэнхайм поступил правильно, благородно, и я просто идиот, что никак не могу его простить. А я… я до сих пор не понимаю, почему он никак не связывался с мамой, ни письма, ни хоть весточки на словах, хотя она ждала его до последнего вздоха. И после всего он просто ушел, не попрощался даже с Алом. Бабуля Пинако нашла его уже мертвым на маминой могиле. Он… Хоэнхайм не захотел остаться после.       — Может быть, он думал, что вы уже взрослые?       — Возможно, — устало пожал плечами Эдвард, но было видно, что он с этим не согласен. — Я понимаю, почему он бросил меня без прощания, я был очень красноречив, когда отвергал его как отца. Но Ала-то за что?       Тим только беспомощно покачал головой. Откуда обычному человеку знать, что творится в голове у того, кто несколько столетий жил, деля тело с сотнями тысяч насильно отнятых душ?       — Я всего лишь человек, — растеряно развел руками Тим. — И мои близкие для меня всегда будут важнее всего остального мира, как бы эгоистично это не было.       — Для меня тоже, — открыто улыбнулся мальчик.       День рождения у Эдварда оказался третьего февраля и, по словам мальчика, после смерти матери ему было не до празднований, хотя и его младший брат, и бабуля с подругой детства всегда старались как-то отметить этот особенный день. На предложение отпраздновать его и сейчас Эд взглянул с недоумением, но после напоминания, как мало у него осталось от прежней жизни и что один день без исследований не сильно помешает их планам, согласился.       — Он выглядит более… счастливым, когда творит, — неуверенно сказал плотник Томас, с изумлением, глядя как его многочасовая работа создается буквально в считанные секунды. — Вот только его стиль…       Сомнительный в лучшем случае: все эти черепа и горгульи, которыми Эдвард щедро «украшал» дом, когда был особенно зол из-за неудачи, сильно напрягали в ночное время не только Марко, но и его невезучих соседей. Марта говорила, что это пройдет, что это реакция на потери, но так неуверенно, что казалось, сама не верила своим же словам. Но главное, что Эду было весело, да и детям вокруг тоже: пусть мальчик и был старше сознанием, но развлекать юных гостей маленькими алхимическими мутациями не отказался.       С доктора Мауро уже шутливо потребовали бесплатное лечение, если маленький светильник в виде черепа, просто так отданный кому-то из детей, доведет их до заикания. Он, конечно, и так никогда не требовал оплаты, это бедный городок, где с деньгами туго у всех, все было построено на натуральном обмене, но глядя на зубастые демонические маски, посохи с черепами и подсвечники в виде горгулий, Марко думал, что век не расплатится за будущие детские кошмары. Зато Эдвард расслабился и отвлекся от неудач — главная задача праздника выполнена, как и надеялся Тим.       — Понимаешь, Док, пока есть время, я хочу составить другой круг, не на страну, а для Грида, он самый нормальный из этих придурков гомункулов. Первая печать разрушает искусственную оболочку камня, которой и являются гомункулы и сам Гном, а второй круг должен вытащить души, но сохранить оболочку, все равно по составу от человека не отличить.       Гомункул, воплощающий жадность, с которым Эд подружился, пока скрывался от врагов перед Обещанным днем, был еще одной загадкой из прошлого. Гомункул, привязавшийся к людям достаточно сильно, что можно заподозрить наличие собственной души? Иначе объяснить, почему даже после гибели и возрождения Грид сохранил воспоминания о химерах-подчиненных, не получалось. Пока Эдвард с головой погружался в работу над усложненным кругом, Тим размышлял над другой проблемой: как начертить алхимический круг такой площади? Некоторые идеи были, но он пока не дождался ответов и не хотел предлагать безосновательно, а помочь с печатью у него уже не получалось: понимание Эда превзошло его, хотя он руководил созданием философских камней в Ишваре.       Он помогал в изучении альмедики, той ее части, что была тесно связана с медициной, потому что врачом он все же был неплохим и без философского камня. Но это таинственное ощущение жизненной энергии ци, которое описывалось в копиях рабочих журналов мистера Ван Хоэнхайма, оставалось тайной для него даже со всеми пояснениями Эдварда, который хотя бы сталкивался с теми, кто этим умением владел. Как им найти специалиста из Сина, чтобы научиться?       — Ох, еще неделю? Раньше было быстрее… — пробормотал рабочий и тут же взмахнул целой рукой — Я не жалуюсь, доктор Мауро, спасибо вам большое!       Тим мог лишь улыбнуться в ответ, скрывая взгляд. Он старался не использовать камень, кроме самых тяжелых случаев, когда от его использования зависела жизнь, что, конечно, ухудшило его помощь в целом, но люди не жаловались. Они все равно выздоравливали, пусть и в обычном темпе. Это было его личным решением, Эдвард его не просил, никак не комментировал, когда замечал использование, молчаливо позволяя убийце право решать участь его жертв.       — Вы и сами знаете, Док, что некоторые грехи нельзя искупить, — Эд задумчиво потер левое бедро, слегка потерявшись в своих мыслях. — Мы можем лишь принять наказание и идти дальше.       Эти слова эхом раздавались в его разуме, пока Тим сосредоточено рисовал алхимический круг, стараясь не думать о том, как Эдвард отреагирует на использование его труда. Вспыльчивый юнец умел быть язвой и головной болью для всех несчастных в радиусе ста метров.       — Еще один самонадеянный человек.       Абсолютно белое пустое пространство с гигантскими Вратами. Белый силуэт — Истина. Пока что все соответствовало услышанному от Эдварда, И Тим посмел надеяться, что его затея удастся.       — За наказанием ко мне еще не приходили, — протянул безликий собеседник, называющий себя Истиной. — Ты действительно думаешь, что имеешь право на освобождение от груза вины?       Его словно ударили в грудь кулаком Армстронга. Марко не мог дышать, не мог говорить, не смел оправдываться и искать отговорки. За всеми красивыми словами о невозможности очистить руки от пролитой крови, о том, что его жизни не хватит, чтобы искупить грехи, скрывалась надежда, робкая и тихая, что однажды он все же получит прощение. Истина раскусил его с первого взгляда, а ведь Тим почти себя убедил.       «Я — это Ты».       — Ты прав. Я не заслуживаю прощения, как бы о том не мечтал, но… — закончить он не смог, с ужасом уставившись на трещину, возникшую прямо в пространстве. — Не может быть! Почему пространство рушится сейчас, ничего же еще не было?!       — И было, и не было. Мир помнит, — просто ответил Истина, не отвлекаясь от закрытия трещины. — Золотой алхимик был и не был, и мир помнит.       — То есть… если мы не успеем до Обещанного дня?       — Все закончится, — обернулся к нему силуэт, залатав трещину. — У вас лишь одна попытка. Воспользуйся ей с умом.       С этими словами Врата распахнулись и сотни маленьких рук втянули его внутрь. Тьма поглотила его разум, пока он не очнулся от крика. Потребовались мгновения, чтобы понять, что кричал он сам, потому что обрушившаяся боль была невыносимой, ему словно лицо оторвали. Он пробовал было прикоснуться к ране, но тут же одернул руки, пытаясь успокоиться и начать уже себе помогать, он же врач, он единственный врач в городе!       — Док! Док, что случи… Какого черта?! — голос Эдварда прозвенел внезапно, но принес облегчение, он больше не единственный с медицинскими навыками.       Он не вслушивался в ворчание Эда, сосредотачиваясь на ощущениях от лечения: в какой-то момент в рот влили обезболивающее, рана на лице медленно и болезненно затянулась под действием альмедики, очевидно, критические ситуации вызывают у второго алхимика скачок способностей. А еще снимают все ограничения с речи, такого потока брани он не слышал с самого Ишвара, а в свою сторону и вовсе никогда.       — Эдвард, я…       — Молчи, Док, просто молчи! — рявкнул зло детский срывающийся голос. — Нет, ну каким идиотом надо быть, чтобы влезать в сделки с Истиной? Я думал, что все понятно объяснил, что даже последний баран не попрется к Вратам, но нет, тебе надо было взять и испарить философский камень без меня! Чем ты думал?! У меня с тем придурком свой разговор, а ты! Твои глаза!       У него забрали глаза. Осторожно протянув руку к лицу, Тим убедился, что глазницы пусты, а лицо покрыто тонким слоем новой кожи благодаря возможностям альмедики закрывать кровотечения, ускоряя регенерацию. Глазные яблоки восстановить будет невозможно и без того, что их забрали Врата: никакая ветвь алхимии не позволяет создать потерянные части тела. И все же… это малая цена за то, что открыл ему Истина.       Ничтожно малая, с точки зрения грехов, что он совершил. С новым знанием, пониманием альмедики, которое он передаст Эдварду, мальчик закончит круг для Грида, не только освободив души давно погибшего народа, но и сохранив гомункулу жизнь. Похоже, Истина далеко не так равнодушен и беспристрастен, как считает Эд.       — Док, тебе не глаза, тебе мозг повредили, — отбросил его слова мальчик, все еще злясь.       На третьи сутки уже можно было и успокоиться, но зная теперь, с какой легкостью подросток взваливает на себя вину за любое косвенно касающееся его событие, Тим не был удивлен. Эдвард наверняка уже продумывает очередную сделку с Истиной, чтобы вернуть старому дураку глаза, просто потому что иначе не может: оставшись в старом-новом мире в одиночестве, Эд позволил себе привязаться к Марко, потому что Тим рядом и с ним можно быть честным, он уже знает больше остальных. А привязанности такого человека как Эдвард это не что-то легкое и мимолетное, ради близких ребенок пройдет через Ад и вернется, уже проделывал это с братом и не побоится сделать еще раз, уже при других обстоятельствах.       — Позволишь прояснить мою мысль? — он всегда был предельно вежлив с мальчиком, сначала потому что боялся и не понимал, кем тот был, а после потому что на вежливость даже такой колючий подросток как Эд реагировал значительно лучше, чем на любой другой тон. Дождавшись согласного ворчания, Тим продолжил. — Я думаю, что Истина пытается помочь по мере сил, но его возможности ограничены равноценным обменом, и он не мог позволить мне узнать об альмедике столько, сколько я знаю теперь, не забрав платы.       — Мы бы и сами разобрались! Нашли бы учителя, в конце концов, — буркнул Эдвард.       — Со временем, возможно, — дипломатично ответил Тим, не уточняя, насколько малы знания о Сине в Аместрисе, как редко на самом деле можно найти выходцев из загадочной страны на востоке и что денег на оплату обучения у них нет. — Но теперь это не нужно, я ощущаю потоки энергии, которые в книгах называли пульсом дракона, немного практики и я смогу помочь с этим тебе. И отсутствие зрения только помогает ускорить процесс, мне не что опереться и отвлечься, я уже могу определить, в какой комнате ты находишься, и не стоит ли кто за входной дверью.       Переждав новый всплеск негодования, потому что, по словам Эда, нет ничего хорошего в инвалидности, которую нельзя поправить автоброней, он продолжил.       — Я старый человек, Эдвард, я не просто так представил тебя как внука, внучатого племянника. Мое зрение могло ухудшиться с годами естественным путем, но я бы не приобрел ничего ценного.       — Но вы не увидите мир, который построят после того, как мы разберемся с Гномом и гомункулами. Вы же хотели увидеть Ишвар восстановленным, — с горечью ответил Эдвард.       — Но для того чтобы увидеть нечто столь чудесное, мне не нужны будут глаза, — ему снова напомнили, что несмотря на все знания и мудрость горького опыта, Эд еще молод и не все пока понимает. Некоторые вещи можно увидеть лишь сердцем. — Я видел достаточно и хорошего, и плохого, прекрасного и ужасного, я видел мир во всем его великолепии и мне этого хватит. Глаза на самом деле меньшая цена из возможных, забери Истина у меня ногу или руку — и пришлось бы потратить много времени на восстановление, на протезы. А на привыкание и освоение автоброни ушли бы три года, я не такой сильный человек, как ты, Эдвард.       Смущенное фырканье было ему ответом, и Тим позволил себе улыбнуться. Кажется, на него больше не злятся. Во всяком случае, не так сильно, раз Эдвард больше не ругал его за самодеятельность. Стыд и позор, его отчитывает ребенок.       — И все же…       — И все же я хочу лично приложить руку к исправлению ситуации, к спасению нашей страны от алчного самоуверенного существа, и если ценой этому глаза — я ее заплачу и решу, что продавец продешевил, — твердо заглушил он оставшееся недовольство. И смягчился. — Я сам принял это решение, Эдвард, на мне вся ответственность и последствия, и я благодарен тебе за шанс сделать что-то, достойное алхимика.       С трудом, но молодой алхимик принял его точку зрения, и хотя в адрес Истины по-прежнему было лишь шипение «самодовольный придурок», на самого Тима голос больше не поднимали. Для обеспокоенных соседей и жителей города пришлось придумать байку о неудачном алхимическом опыте, который стоил ему зрения. На основе этой полуправды они засобирались в путь, «в поисках новых методов исцеления», возможно, даже за границей.       Это не было ложью — раз они хотели, чтобы в поле действия круга попали все философские камни, им придется проложить основную границу за пределами страны. Тим тихонько застонал, представив, насколько трудным будет путь со всеми этими пограничными стычками, не говоря уже о том, что им надо как-то избегать внимания гомункула, строящего тоннель, гомункула, управляющего тенями, и всей армии Аместриса, раз уж ей управляет монстр и кучка эгоистов.       — Эд, я не думаю, что вдвоем мы управимся до установки кровавой печати в Лиоре.       — Я не собираюсь привлекать остальных, Док, я же говорил, это слишком опасно для сидящих под армейским колпаком!       Тим был уверен, что в первую очередь Эдвард беспокоился об Огненном алхимике, но благоразумно промолчал: разговоры о полковнике Мустанге всегда приводили Эдварда в подавленное состояние духа, а им нужно было закончить разговор и прийти к общему решению. Кроме того, мальчик был прав, привлекать тех, кто не может просто все бросить и исчезнуть из поля зрения властей, бесполезно, хлопотно и опасно. Хорошо, что те, кого хотел позвать на помощь сам Марко, не были военными. Уже не были.       — Я думал о своих сообщниках по преступлениям — о бывших государственных алхимиках.       О тех, кто может и не знал о зверствах напрямую, не участвовал в создании камней, как Тим, но видел в Ишваре достаточно, замарал руки так, что не надеется отмыться. Те, кто прошел кровавую бойню и не смог после этого оставаться армейским псом. Сколько из них наложили на себя руки, спились или опустились на самое дно в надежде там и остаться? Сколько просто сбежало: от армии, от семьи, от прошлого? Доктор Мауро знал, где найти троих бывших сослуживцев, возможно, те знают больше.       И может вместе они придумают способ более точный для создания круга, чем ориентировка по картам и звездам, раз уж у них нет таких полезных способностей, как у их противников.