Я вышла из столовой оставив Руниля на Орсина. Разогнавшийся, как паровой станок, мозг начал медленно но верно сбавлять обороты. Мысли роившиеся в голове разбегались как макрицы, когда кто-то отодрал плитку, за которой они устроили себе жилище. Плиту уже опускали обратно. Могильную...
Ноги несли меня по коридорам сами, не нуждаясь, как будто, в укажаниях головы, едва ли в этот момент на такие указания вообще способной. Несмотря на мои не уверенные распросы дворецкого, в голове по прежнему ни чего не прояснилось. Не было ни малейшего понмания, что делать дальше. Во всем этом дне не осталось ни крупици смысла.
Пришла я в себя толоько чуть не врезавшись в дверь. Прямо перед моими глазами появилась плоская поверхность темной древесины. Ну конечно. Куда еще могли отнести меня ноги, как не к его кабинету? Дернув за латунную ручку я, как и ожидалось, ничего не достигла.
- Госпожа?
Резко обернувшись на голос я увидела выходящего из-за угла Орсина. А я то думала он пошел готовить траур...
- Я предпологал, что вы можете захотеть попасть сюда. - мужчина достал из кармана ключ.- Мне его дал господин, когда его решили перевести в больницу. - ответил он на мой удивленный взгляд.
И вот я стояла в дверях кабинета, зайти в который мне так не хотелось и хотелось одновременно. Кажется в последний раз я была тут перед похоронами. Точно не помню, что тогда было. В комнате оказалось большое окно сквозь которое, будто в насмеску над мелкими, человеческими горястями, ее ярко освещало утреннее солнце. Кабинет мог бы показаться вполне уютным. Все сдесь выглядело так, словно хозяин только что покинул его спустившись к завтраку. И только пыль - тонким слоем покрывавшая все горизонтальные поверхности в комнате - сообщала о том, что сдесь уже долго не слышно ни скрипа пера, ни разговоров о том, в какие ценные бумаги выгоднее всего сейчас вложиться.
Я подошла к большому письменному столу и обойдя его вокруг остановилась рядом с креслом. Первым, что бросалось в глаза, были стопки документов. Небольшие и упорядоченные они выглядели именно так, как и должны выглядеть документы на столе занятого и вдумчевого человека. Кто же знал, что такие занятые и вдумчевые люди иногда спят с ножом под подуш?
Помимо бумаг на столе стояла миниотюра в среребряной рамке. Я взяла ее в руки и поднесла ближе к глазам. Все внутри меня замерло. С картины на меня смотрела юная девушка. В мягких чертах угадавалось, что она не сильно то меня и старше. По плечам рассыпались темно-синие волосы. Глаза были небесного лазурного цвета и все, от их формы до окраски было мне до нелепого знакомо. Мальчишку с точь в точь такими же глазами я всего несколько минут назад оставила рыдающим на полу в столовой.
"Мама.."
За семь морей и тридцать гор от сюда, в одной далекой стране под названием Орджиния, жил однажды юноша. Был он прекрасен собой: фиолетовые волосы крупными локонами спадали ему на плечи, а глаза были подобны камням малахита, умелой рукой мастерицы природы инкрустироваными в золотую оправу.
Звали юношу Дэйн Эстэль и был он наследником богатого боронского рода. У него был младший брат Себастьян (не дурен собой, но всегда остававшийся в тени брата). Родители носили Дэйна на руках, но это не оледенило его сердца. Он был пылок и благороден, красив, талантлив и богат. Он был как раз такой, какому люди пророчат блестящее будущее и великие свершения.
И вот однажды на балу он повстречал девушку, что как и он прослыла красавицей в высших кругах. Звали ее Шарлотта Д'этрич и она была дочерью знптного дворянина приехавшего в те места с тем, чтобы найти выгодные связи, а за одно и выгодную партию для дочери.
Многие родители хотели бы выдать дочь за будущего борона, однако, видя как тот танец за танцем дарит прекрасной чужеземке, мечты их таяли как одовянный солдатик в камине.
Молодые люди полюбили друг друга. И года не прошло, как по свету раздетелась новость о помолвке. Они жили счасливо несколько лет. У них родились дети и, хотя роды оказались сложными и подорвали сдоровье Шарлотты, казалось не что не способно нарушить их счастье. Генерализации редко оказываются справедливыми. Прошло еще время и вовремя вторых родов Шарлотта умерла, после двух мучительных суток подарив жизнь сыну.
Дэйн очень любил жену. Он так и не смог смириться с ее кончиной. Она сгорела быстро, он остался плавиться в пекле собственного горя, погружаться в пучину безумия. Через шесть лет он присойденился к своей возлюбленой. Там, где бы они сейчас ни были, борон и боронесса кружатся в безконечном вальсе и едва ли кто-то сможет их опять разлучить.