Часть III

На следующее утро, когда Гермиона спустилась к завтраку, Люциус сидел за столом в полном одиночестве. Не считая Ванильки, разумеется. Драко с Джинни уже и след простыл. Гермиона сухо поздоровалась, подошла к буфету, чтобы набрать чего-нибудь из еды, и села. Как назло, кофейник стоял рядом с тарелкой Люциуса. Гермиона нахмурилась — использовать «Акцио» за столом было бы по меньшей мере неприлично. Поэтому, справедливо полагая, что игра в молчанку выглядит совсем уж по-детски, она собралась с духом и как можно более нейтрально попросила: — Э-э-э... Не могли бы вы передать мне кофе? Если вас не затруднит, конечно. Люциус молча подвинул ей кофейник и снова принялся гладить лежащую на его коленях Ванильку. Гермиона стала намазывать маслом кусок тоста, и в напряжённой тишине столовой скрежет ножа по хрустящему хлебу прогрохотал как раскат грома. Она быстро глянула в сторону Малфоя, но тот, старательно избегая ее взгляда, сделал глоток кофе и снова занялся низзлом. — Послушайте, в конце концов это глупо! — не выдержала Гермиона, решительно откладывая нож в сторону. Малфой медленно поднял голову. — Прошу прощения? — Я сказала, что это глупо, и вы меня прекрасно слышали. — Не только глупо, но и нелепо, — натянуто произнес он. — Рада, что вы хоть в чем-то согласны со мной. И что же нам теперь делать? Вчера вечером мы сильно поссорились, и, похоже, я в пылу гнева наговорила лишнего. — Неужели я могу к определению «лишний» отнести такой цветистый эпитет, как «заносчивый аристократ»? — елейно спросил он. — Да, можете. Но признайтесь, ваш способ предложить мне выходной был… ну… — Невыносимо высокомерным? — подсказал Малфой. — Вот! Идеальная формулировка. Лучше и не скажешь. Однако, несмотря на вчерашний спор, я и сама прекрасно понимаю, что вы действительно правы — выходной мне и в самом деле не помешал бы. — Да что вы? — губы Люциуса дрогнули от еле сдерживаемого смеха. — Великий Мерлин, неужели это правда? — Да, правда. Знаете в чем моя самая большая проблема? В том, что я всегда считаю себя незаменимой. Хотя на деле это совсем не так. — Вам не нужно доказывать кому-либо свою незаурядность, все и так об этом знают. Вы, в какой-то мере, единственная в своем роде, — подтвердил Малфой, — но это не значит, что вы должны работать на износ. — Вот видите, как одно слово может все изменить? Смысл тот же, а слушать намного приятнее, — заключила Гермиона и перевела разговор на другую тему. — А что, Хагрид уже приехал? — О да. И он на седьмом небе от счастья, что ему предстоит работать с гиппогрифами. — Ничего другого я и не ожидала, — хмыкнула Грейнджер и прикрыла рот рукой, чтобы скрыть зевок. — Хорошо. Тогда я пойду отсыпаться. — Отличная идея, — тепло улыбнулся Малфой. — Кстати, как вы смотрите на то, чтобы снова прокатиться на Персее? После того как проснетесь, разумеется. Мы могли бы полетать на нем гораздо дольше, чем в первый раз. А после выпили бы чая где-нибудь в парке. Это было самое невероятное предложение перемирия, какое она когда-либо получала. Но Люциус не был бы Люциусом, если б просто извинился. Поэтому Гермиона тоже решила зарыть топор войны. — Заманчивое предложение, — ответила она. — Я пришлю домовика, когда буду полностью готова. Хорошо? — Хорошо, — кивнул Люциус и протянул Ванильке кусочек сыра. *** Полет прошел на ура. Они пробыли в воздухе больше часа, и когда опустились на землю, выглядели так, словно пробежали марафон, а не летали над землей: оба растрепанные и раскрасневшиеся. Гермиона еле отдышалась. Ей казалось, что у нее в теле ноют все члены и сочленения. Люциус сделал несколько неуверенных шагов, поморщился и потер верхнюю часть бедер. — Что-то не так? — заметив этот жест спросила Гермиона, внутренний врач которой не выключался никогда и ни при каких обстоятельствах. — Нет, нет. Просто... Мышцы немного побаливают с непривычки балансировать в воздухе с весом превышающий мой собственный. — Я думаю, массаж мог бы... — она остановилась на полуслове, прикусив губу. — Хотя... Э-э... — С превеликим удовольствием, — усмехнулся Малфой. — Но сперва выпьем чаю. Все еще неуверенно шагая по твердой земле, они прошли дальше в лес и вскоре нашли стопку одеял и корзинку для пикника, которые оставил для них домовик. Корзинка, судя по всему, была зачарована заклинанием незримого расширения, потому что когда Люциус открыл крышку и взмахнул палочкой, ее содержимое стало увеличиваться прямо на глазах. — Надеюсь, вы проголодались. Гермиона с опаской посмотрела на разложенные перед ними горы еды и пожала плечами. — Э-э... проголодалась конечно. Но, если честно, не настолько. — Тогда мы съедим все, что в наших силах, — решительно заявил Люциус. — И избавимся от необходимости ужинать. Они расстелили одеяла, легли по обе стороны от корзины и воздали должное аппетитно пахнущей снеди. — Сегодня вы были более расслаблены, — сказал Люциус, утолив первый голод. — Не отрицаю. Похоже, мой страх понемногу стал отступать. И я больше чем уверена, что произошло это благодаря вашему присутствию. — Рад это слышать. И рад, что вы стали получать удовольствие от полетов. Оба надолго замолчали. Между ними воцарилась тишина. Но не та, что бывает вызвана неловкостью или неприязнью, а наоборот, наполнена какой-то недосказанностью, вызывающей смятение и трепет. Гермиона не могла определить это чувство, но ничего плохого не ощущала. — Как дела у Хагрида? — наконец не выдержала она, когда молчание слишком уж затянулось. — О, прекрасно, — отозвался Люциус. — Впрочем, этого и следовало было ожидать. Кризис миновал, и животные успокоились. — Ну да, — подтвердила Гермиона. — Такое поведение редко длится больше недели. А гости когда приезжают? — Дня через два-три. И здесь все встанет с ног на голову. Вам с Джиневрой, — он выудил из корзины еще один сэндвич, — скучать не придется. Скорее всего, вы с ней будете единственными женщинами среди нашей мужской компании. — Это как? — А вот так, — Люциус откусил кусок сэндвича, прожевал его и продолжил. — Как вы, наверное, уже поняли, поло на гиппогрифах исключительно мужской вид спорта. Так вот, времяпрепровождение подобного рода — это идеальный повод оставить жен дома и хоть немного расслабиться в обществе себе подобных. — Вы имеете в виду выпивку и скабрезные шутки? — сухо спросила Гермиона. — Я уже вижу, как особняк тонет в океане тестостерона. — Большей частью так и есть, — согласился Люциус, не приняв ее мяч. — И это еще одна причина, по которой я благодарен вам за то, что вы здесь. Держу пари, мои гости будут вести себя немного приличнее, если рядом с ними будут находиться женщины. — А не проще пойти пообщаться своей чисто мужской компанией в какой-нибудь отдельный салон? — Если б я это поощрял, так и было бы. Однако, для поддержания определенного уровня вежливости я лучше предпочту присутствие двух очаровательных дам. — Я знаю несколько довольно неприличных шуток, — задумчиво произнесла Гермиона, — и Джинни тоже. — Я буду вам крайне признателен, если вы сохраните эти знания при себе, — приложил руку к груди Малфой. — Самое последнее, чего я хочу, — это навлечь неприятности на своих гостей только потому, что они начнут приставать к вам или моей невестке. — Драко проклянет их, едва только они об этом подумают, — фыркнула Гермиона. Люциус несколько секунд изучал свой недоеденный сэндвич, потом понюхал его и покачал головой. — Так я и знал, — сказал он. — Не знаю, сколько тысяч раз я просил их добавлять дижонскую горчицу, но они всегда, всегда суют сюда эту непонятную британскую дрянь. Однако, вернемся к нашей теме. Согласен, Драко так и сделал бы. — И это означает, что справляться с гостями девушки будут самостоятельно. Потому что положение мужчин рода Малфой все еще слишком неустойчиво в обществе. — Э-э-э, да, похоже, так оно и есть. Люциус со стоном уселся и скрестил ноги. — Знаете, — с виноватой улыбкой сказал он Гермионе, — я бы с удовольствием принял ваше предложение сделать мне массаж. У меня в поместье есть зелье для расслабления мышц, но я сомневаюсь, что смогу добраться туда без посторонней помощи. — Вы такая же королева драмы, как и Персей, — хмыкнула Грейнджер. — Насколько я помню, вы прекрасно владеете аппарацией. — Это исключено. На территории Малфоев запрещено аппарировать, — ответил Люциус. — Мой отец, знаете ли, последовал примеру Основателей, и теперь мэнор надежно защищен от внезапных вторжений не хуже нашей альма-матер. Меня, в общем-то, устраивает сложившееся положение вещей, но, как видите, нет правил без исключений. — Понятно, — кивнула Гермиона и поднялась на ноги. — Что ж, тогда мне придется облегчать ваши страдания прямо здесь, — она подошла к нему и уперла руки в бока. — И теперь вас будет лечить магглорожденный ветеринар. — Что касается магглорожденного, — ответил Малфой с легким раздражением, — то вы прекрасно знаете, что мои взгляды давно изменились. И не в последнюю очередь благодаря вам. А что касается ветеринара… Ну, думаю, с массажем вы точно справитесь. — Массаж здесь не поможет. А вот это вполне, — сказала Гермиона, доставая из заднего кармана джинсов маленький пузырек. — Это неспецифическое расслабляющее средство, своего рода спазмолитик, обладающий к тому же легким успокоительным эффектом. Мне часто приходится давать его нервным пациентам. Сколько вы весите? Люциус растерянно уставился на нее, явно не зная, что и сказать. — Что-то около двенадцати стоунов, — наконец произнес он. — Хорошо, значит, хватит двух капель. Откройте рот! — Но... — он покачал головой. — Мне кажется, что я сплю. И, судя по всему, этот сон не станет моим любимым. Вы хотите сказать, что собираетесь напоить меня лекарством для животных? — Вас успокоит, если я скажу, что это зелье сварил Северус? — Северус еще и яды превосходные варит, — иронично заметил Люциус, — так что мой ответ — нет. Гермиона села рядом с ним на одеяло. — Тогда я открою вам страшную тайну: я его уже принимала. И не один раз. Конечно, всего одну каплю, иначе не смогла бы закрыть пробку, но все-таки... — Вы?! — Да. Сегодня, перед полетом. И еще пару раз, когда у меня болели мышцы из-за того, что я слишком долго находилась в одном и том же положении. Один раз это было, когда жеребилась единорожка, а другой… неважно. Оно действительно помогает, поверьте. Сомнение, явно читаемое на лице Люциуса никуда не делось, но он все же медленно приблизился. — Ой, чуть не забыла, держите наготове какое-нибудь питье, чай например. Эту гадость непременно нужно запить, на вкус она просто отвратительна. — Это точно не розыгрыш или что-то вроде проверки на стойкость? — Нет, не розыгрыш. И нет, никакая это не проверка. Пейте, и я обещаю, что потом сделаю вам массаж. Они сидели совсем рядом, когда она осторожно капнула ему в рот две капли. Настолько близко, что послушно проглотив зелье и запив его чаем, Люциус сперва уткнулся головой ей в плечо, а потом прислонился лбом ко лбу Гермионы и выдохнул: — Мерлин, это было… настолько ужасно, что... Сомневаюсь, что в человеческом языке существует хотя бы одно слово, которое смогло бы передать его вкус хотя бы приблизительно. Сколько раз, говорите, вы его принимали? — Я же сказала, три раза. И да, я понимаю, что вы имеете в виду, — она похлопала его по спине и усмехнулась. — А теперь дайте я посмотрю вам в глаза. Люциус поднял голову и с любопытством уставился на нее. — Ну, что? Нашли что-нибудь интересное? — Я просто хотела проверить, расширены зрачки или нет. Они обычного размера, значит, все в порядке. Как вы себя чувствуете? — Хорошо, — немного глуповато улыбнулся Малфой. — Расслабился. Он медленно улегся на спину, перевернулся на живот и потянулся как кот. — Хотя, если честно, просто великолепно. А теперь можно мне массаж? — Хм... Ну, раз я обещала… — пожала плечами Гермиона. — Ладно. Где болит? Ответом ей был довольно вялый жест в сторону бедер. Люциус провел рукой по их задней поверхности, переходя на внутреннюю сторону. «Что ж, — подумала Грейнджер, — могло быть и хуже. Хвала Мерлину, что не задница». — И... — он глубоко вздохнул, — еще моя спина и, э-э... — Задница, — обреченно закончила вместо него Гермиона. — Э-э... В общем-то да. Но мои ожидания, конечно, не простираются настолько, чтобы... — Я врач, Люциус, и очень часто сталкиваюсь с еще более неловкими ситуациями. Поэтому вряд ли вам удастся смутить меня хоть чем-нибудь. Положите это, — она свернула одно из одеял, — под грудь, а голову на руки. Малфой безропотно подчинился и все так же медленно растянулся перед ней. Рубашка, прежде аккуратно заправленная в брюки, частично выбилась и задралась. Коса, которую он заклинанием заплел перед полетом, совсем растрепалась, и, чтобы волосы не мешали, Люциус перекинул их себе на грудь. Гермиона взглянула на эту картину полнейшего доверия и попыталась убедить себя в том, что видеть его таким домашним, расслабленным и беззащитным совсем не мило. Раз за разом повторяя это про себя как мантру, она стала рыться в корзинке для пикника в поисках бутылочки с оливковым маслом, которая попалась ей на глаза, когда они разбирали содержимое корзины. Наконец она нашла ее под стопкой салфеток, налила немного масла себе на ладонь и хорошенько растерла руки, чтобы согреть жидкость. Но как только Гермиона закончила свои манипуляции, как сразу поняла, что, вместо того, чтобы уговаривать себя не умиляться своему внезапному пациенту, ей следовало поднять его рубашку до того, как она полезла в корзинку. А теперь его тончайший хлопок накроется медным тазом, в данном случае, будет окончательно испачкан маслом, потому что ее самаритянские наклонности не простирались настолько далеко, чтобы стянуть ткань зубами. Слишком уж это было бы похоже на попытку сорвать с него одежду, а ей ни в коем случае не хотелось его провоцировать. Открытого участка кожи, на который она сейчас смотрела, было вполне достаточно для массажа, и на том спасибо. — Где болит? Здесь? — спросила Гермиона, мягко надавливая на мышцы его поясницы. — Угу, — скорее промычал, чем ответил Малфой. — Понятно. А теперь приготовьтесь: последним животным, которому я делала массаж, был детеныш бегемота. Люциус фыркнул, уткнулся лицом в одеяло, и его плечи задрожали. — Пощадите! — глухо воззвал он из недр плотной ткани, давясь смехом. — Обязательно. Именно этим я сейчас и займусь. Ходить, и уж тем более, прыгать по вам точно никто не собирается. Кожа под ее пальцами была очень гладкой и очень светлой, поэтому на ней стали появляться красные отметины, едва Гермиона к ней прикоснулась. А вот спина у него была по-настоящему красивой: крепкой, с четко очерченными мышцами. Грейнджер вспомнила, как Драко когда-то обмолвился, что Люциус всегда был загонщиком: сперва в школьной команде по квиддичу, а потом в составе команды гиппогрифового поло. «Что ж, — подумала она, — это многое объясняет, и нечему тогда удивляться, что у него такие рельефные мышцы, хоть атлас по анатомии рисуй». — Достаточно, — сказала она минут через двадцать, — можете теперь перевернуться на спину. Но Люциус, вместо того чтобы повернуться к ней лицом, как-то неуверенно хмыкнул, прочистил горло и, запинаясь, проговорил: — Я... Я пока с этим повременю. Ей потребовалась доля секунды, чтобы понять, о чем именно идет речь. Гермиона вспыхнула от смущения и тут же мысленно поблагодарила всех богов, что он ее сейчас не видит. Однако ситуацию нужно было как-то решать, поэтому она собралась с духом и, стараясь, чтобы голос звучал как можно более нейтрально, проговорила: — Тогда лежите как лежали. А я пойду поищу в корзине кубики льда. Может, они еще остались. Люциус приподнялся на руках таким образом, чтобы тело от пояса и ниже по-прежнему лежало на земле, и выразительно посмотрел на нее. — Выходит, вы не хотите оставить мне даже каплю достоинства. Да, мисс Грейнджер? — Я не понимаю, что такого недостойного в эрекции? — пожала плечами Гермиона. — Это вполне естественная функция организма, которая может случиться в самый неподходящий момент. Малфой спрятал лицо в ладонях. — Вы, Гермиона, врач до мозга костей, — простонал он. — И останетесь им до конца жизни. Гиппогриф перед вами в период течки или человек — без разницы. Все живые существа для вас всего лишь пациенты, которым нужна помощь. Не более. — Неправда! — возмущенно воскликнула Гермиона. — Вы считаете, будет лучше, если я сейчас удеру от вас впереди своего визга? Это что-то изменит? Или вы хотите, чтобы я чувствовала себя жертвой сексуального домогательства? — Нет, — признался он, по-прежнему закрывая лицо руками. — Не хочу. — Тогда уже определитесь наконец, чего вы хотите. Вопящая девица вам не нравится, бесстрастный доктор тоже... Кем тогда, по-вашему, я должна быть? — Может быть… просто женщиной? Не глупенькой визжащей девочкой и не отстраненным профессионалом, а всего лишь женщиной, которая... Гермиона растерялась. — Я не… — она глубоко вздохнула. — Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду... — Тогда забудьте то, что я сейчас сказал. — Нет, не так! Просто... ну, если вы имеете в виду то же, о чем думаю я, то ответ, скорее всего, будет положительным, но... — Если я имею в виду то, что думаете вы... Да, Гермиона, — сокрушенно покачал головой Малфой. — Упрощать мне задачу вы явно не собираетесь. — Наоборот, — горячо возразила та. — Меньше всего на свете я хотела бы усложнить хоть что-нибудь в вашей жизни. Вы ведь помните наш разговор в день моего приезда? О том, что вы чувствуете себя потерянным и опустошенным? — Очень хорошо помню. — Ну вот, — заключила Грейнджер. — Значит, кому-то из нас придется прыгнуть в воду и проверить, умеет ли он плавать. — Тот факт, что вы сказали «он», а не «она», ясно дает понять, кого конкретно вы имеете ввиду, — обреченно сказал Люциус. — Если вы считаете, что так будет честнее, можем сыграть в «Камень, ножницы, бумага», — фыркнула Гермиона. — Хотя, что-то мне подсказывает, что вы, скорее всего, начнете плутовать и... — Так. Все. Хватит, — донесся до нее его голос, приглушенный руками и одеялом. — Мне наплевать, отвесишь ты мне оплеуху или нет, но я все равно это сделаю, — решительно заявил Малфой и с этими словами (она не думала, что под действием зелья он будет действовать так быстро, поэтому даже ойкнуть не успела) сгреб ее в охапку и подмял под себя, прижав бедром к земле. — Черт бы побрал восемнадцатый век, — пробормотала она, глядя ему в глаза и не думая вырываться,— с его пороками и его чувственностью. Тебе точно следовало родиться в то время. Услышав это, Люциус только усмехнулся и наклонился к ней так близко, что их губы почти соприкоснулись: — Так что, надаешь мне пощечин? — спросил он, понизив голос. — Ммм... Пока нет, — Гермиона обвила его спину свободной рукой. — От тебя божественно пахнет, знаешь ли. — Возможно. Зато сомневаюсь, что я так же божественно хорош на вкус после этого зелья, — сухо сказал он. Гермиона потерлась бедром о его эрегированный член, заметно натянувший ткань брюк, и Люциус тяжело вздохнул: — Перестань. Не надо. Я не хочу торопить события. — «Торопись медленно», говорили мудрецы древности, — согласилась Гермиона. — И я с ними совершенно согласна. Я тоже не собираюсь заниматься с тобой сексом прямо здесь и сейчас. Представляешь, если бы кто-нибудь из конюхов решил в этот момент сходить в лес пописать и наткнулся на такую пикантную картину? Но я ничего не имею против небольшой разминки после ужина, — промурлыкала она, проводя рукой по его плечу. На этот раз его губы очень нежно коснулись ее. — Серьезно? Значит, ты уже поменяла мнение обо мне? — Не мог бы ты поцеловать меня как следует? Я сейчас с ума сойду! Гермиона уже сама потянулась к нему, но тот внезапно отстранился. — Люциус! — Сперва ответь на мой вопрос. — Что? А. Конечно, — Гермиона наконец вынырнула из серого омута его глаз. — Нет. С чего ты так решил? — С того, что еще вчера ты обзывала меня заносчивым и высокомерным аристократом, а уже сегодня не возражаешь против, э-э, приятных физических упражнений. — Вчера я была зла на тебя, а сегодня — нет. Это не перемена мнения. Это просто реакция на определенный момент. — Значит, ты не думаешь, что я... — Ну... — уклончиво протянула она. — Не совсем. Нет, на самом деле ты действительно иногда бываешь невыносимо высокомерным и до ужаса заносчивым, но, после вчерашнего, думаю, ты согласишься, что со мной такие номера не проходят. Вот и все. Я ответила на твой вопрос? Люциус молча кивнул. — Поцелуешь теперь меня? — Слушаю и повинуюсь, — улыбнулся он и накрыл ее губы своими.

***

«О, где бы нашелся тот писатель, способный описать то нежное и восхитительное напряжение первых дней, когда страсть между мужчиной и женщиной только начинает прорастать через мимолетные прикосновения и многообещающие взгляды. Когда фантазии еще не сменились реальностью. Самое лучшее время в отношениях, будь то настоящая любовь или просто секс без обязательств. И неважно, станут ли эти отношения постоянными или проходными. Когда предвкушение секса будоражит больше, чем сам секс, — так думала Гермиона, нежась в ванне. — Практически каждая пара проходит через неловкость первой близости. Сомневаюсь, что нашлись бы те, у кого в этот момент все получилось идеально. Потому что у каждого свои ожидания и свой собственный взгляд на то, что должно произойти, и не всегда эти взгляды совпадают». Если говорить о самой Гермионе, то каких-то особых ожиданий у нее не было. В ее жизни были трое мужчин, совершенно разных, ни в чем не похожих друг на друга, тем более в сексе. И она, и Рон были друг у друга первыми сексуальными партнерами, поэтому неудивительно, что их постельный опыт оказался безыскусным и настолько пресным, что Гермионе практически нечего было вспомнить. В то время оба они толком еще не сформировались ни физически, ни ментально. Об оральном сексе не могло быть и речи: Гермиона считала, что ее стошнит, а Рона смущала вся эта влажность и вьющиеся волоски. И хотя прямого разговора на эту тему между ними не было, но такие вещи имеют свойство просачиваться и доходить до того, кого они действительно касаются. Подобное часто происходит в закрытых сообществах вроде Хогвартса. А уж про дом на площади Гриммо и говорить не приходится. Чарли... Гермиона мечтательно улыбнулась. Это был ее первый по-настоящему хороший секс. Истинное дитя природы, Чарли относился к сексу довольно легкомысленно. Никаких правил, никаких «можно» и «нельзя», никаких обязательств. Пока двое взрослых людей по обоюдному согласию делают то, чего им обоим хочется, все в порядке. А потом был Кристофер. Она до сих пор вспоминала его с болью. Потому что если к Рону она испытывала подростковую влюблённость, а к Чарли скорее дружбу, чем что-то более серьезное, то Кристофера она действительно любила. По-настоящему. Он был добрым, милым и понимающим, очень умным и эрудированным; то есть, человеком, с которым она могла разговаривать до поздней ночи и который разделял ее любовь к книгам и знаниям. И таким милым и дорогим ее сердцу человеком он был ровно до той поры, пока, в один далеко не прекрасный день, Гермиона не осмелилась указать ему на слабое место в его диссертации. Что тут началось... Она всего лишь хотела помочь, и его неадекватная реакция попросту ее ошеломила. Ее ум, командирская интонация, известная всем, кто хоть мало-мальски был с ней знаком, ее ученость, любовь к друзьям и многое другое было подвергнуто жесточайшей критике и брошено ей в лицо с такой злобой и ненавистью, что она просто дар речи потеряла. Несмотря на эти несправедливые упреки и обвинения, Гермиона все же попыталась спасти отношения, но сердце ее было разбито. Возможно, именно поэтому ей потребовалось довольно много времени, чтобы прийти в себя после расставания. Ведь он не только жестоко обидел ее, но и заставил усомниться как в себе, так и во всем, чем она занималась. И вот теперь Люциус. Она вздохнула и наложила на остывшую воду еще одно согревающее заклинание. Он был очень привлекательным. Прямо-таки до неприличия. А еще обаятельным и остроумным. Его баснословное состояние ее не особо интересовало, потому что к своим годам она уже была довольно хорошо обеспечена материально, но это обстоятельство нисколько не портило хозяина поместья, скорее, даже шло плюсом. Насколько она его знала, ему не нравилось выставлять себя в невыгодном свете, но он никогда не боялся выказать перед ней свою слабость. Конечно, по натуре он был очень властным, чуть ли не деспотом, но именно это сочетание брутальной силы и трогательной слабости могло увлечь ее в ловушку. Исходя из этих соображений, идея провести совместно вечер уже не казалась настолько хорошей, как могла показаться на первый взгляд. Гермиона могла влюбиться в него без оглядки и уже сейчас чувствовала боль, которая неизбежно настигнет ее — в очередной раз! — если у них ничего не получится. Но как вообще можно планировать подобные вещи? Никто не знает своей судьбы, пока не пройдет весь путь до конца. Поэтому, каким бы ни был результат, но она все-таки это сделает. В конце концов, пока что это всего лишь секс, и она просто хочет получить от него хоть какое-то удовольствие. Если получится, конечно. Она хихикнула и медленно погрузилась под воду, чтобы вымыть голову.

***

Ужин был в самом разгаре, когда после нескольких ничего не значащих фраз, Джинни повернулась к Гермионе и поинтересовалась: — Ну, что? Как прошел выходной? Отдохнула? — Замечательно! Словно заново на свет родилась, — Гермиона одарила ее лучезарной улыбкой. — Я наконец-то наверстала упущенное и на славу выспалась. После завтрака, разумеется, иначе это был бы не выходной, а недоразумение. Потом Люциус катал меня на Персее, а после мы с ним пили чай в парке. — Звучит очень мило, — заметила Джинни, бросив в ее сторону испытующий взгляд. — Мне кажется, или вы на самом деле помирились? — добавила она, обращаясь уже к свекру. — Не преувеличивай, дорогая, — спокойно отозвался Люциус. — Просто Гермиона принесла мне свои извинения, и я... — Люциус! — ...и я, — продолжил он, нервно облизнув губы, — признал, что, возможно, тоже перегнул палку. Многие просто не обратили бы внимания на мои слова, а вот наша гостья оказалась натурой более чувствительной, чем прочие. Малфой искоса глянул на Гермиону. Словно приглашал: «Давай, девочка, стукни меня хорошенько, ты же этого хочешь». А то, что ей действительно этого хотелось, не увидел бы только слепой. Драко быстро прижал к пылающему лицу салфетку. В глазах Джинни плескалось веселье. — Так значит, — с глубоким вздохом сказала Гермиона, жалобно подняла брови и придала своему лицу нарочито скорбное выражение. — Ладно. Но я все равно не стану отвечать на эту грубую провокацию. Сделала глоток вина, но уже не смогла удержаться от рвущегося изнутри смеха и фыркнула в свой бокал. Рубиновый напиток брызнул в разные стороны, щедро окатив саму Гермиону и чудом не зацепив остальных. — Это было превосходное бордо, вообще-то, — с упреком заметил Люциус и наложил на нее очищающее заклинание. — Я бы даже сказал, великолепное. Услышав его слова, Гермиона расхохоталась еще сильнее. И пока она умирала от смеха, пропустила ну очень многозначительный взгляд, которым обменялись Драко и Джинни. — У меня даже волосы испачкались, — сказала она, все еще хихикая и пытаясь убрать остатки вина самостоятельно. — И не только волосы, — уточнил Люциус, окинув ее взглядом, в котором ясно угадывалось желание слизать с нее напиток, а не просто очистить волшебным образом. — Ты вся в вине. На слове «ты» Драко с Джинни переглянулись еще более выразительно. — Что поделать, такое может случиться с каждым, — развела руки Гермиона. — От этого никто не застрахован. Даже самые лучшие из нас. Когда порядок в одежде и на столе наконец был восстановлен, и Гермиона окончательно успокоилась, завтрак снова пошел своим чередом. — А вы? Чем сегодня были заняты? — поинтересовалась она у Драко, откладывая вилку и с легким удивлением наблюдая, как Люциус беспокойно озирается по сторонам. Будто ищет кого-то. Даже приподнял скатерть и, чуть наклонив голову, заглянул под стол. — Да так, всем понемногу, — уклончиво ответил тот с улыбкой, свидетельствующей о том, что они с Джинни предавались радостям жизни во всем их разнообразии. — Отец, — обратился он к Люциусу, — если ты ищешь Ванильку, то я тебя разочарую: наше с Джинни общество ей почему-то стало нравиться гораздо больше, чем твое, поэтому сегодня она осталась на нашей половине дома... «Странно, — подумалось Гермионе. — Разве Джин не говорила, что Ванилька ее терпеть не может? Почему тогда она сейчас сидит как ни в чем не бывало и даже не пытается протестовать?» Тут что-то было не так. Эта мысль занозой засела в ее мозгу и теперь не давала покоя. «А, может, Джинни, со своей извечной склонностью раздувать слонов из ни в чем не повинных мух, снова преувеличила? Как в случае с Люциусом. Дескать, он постоянно пялится на нее. Хотя на деле все оказалось намного проще, и его «похотливые» взгляды оказались ничем иным, как завистью. К их с Драко счастью». Гермиона шестым чувством ощущала какой-то подвох, но сложить мозаику в узор так и не могла. — Ты же, вроде, говорила, что она тебя недолюбливает? — подозрительно поглядывая на Джинни, спросила она. — Ванилька? Меня? Кто сказал? — нахмурилась Джинни. — Я? Не может быть. Скорее всего, ты меня неправильно поняла. Я всего лишь сказала, что мне не нравятся клочья шерсти, оставленные по всему дому, а в особенности на моей одежде. Вот и все. Гермиона все еще сомневалась, но решила не заострять на этом внимание. В конце концов, это было не так уж важно. Гораздо больший интерес представляли ее, или, вернее, их, планы на вечер. Она так погрузилась в свои мысли, что даже пискнула от неожиданности, когда нога Люциуса коснулась её под столом. И, чтобы скрыть истинную причину этого звука, тут же превратила его в неуверенное «Э-э...» и быстро продолжила: — Э-э, кто-нибудь был сегодня в конюшне? Интересно, как там Хагрид. Надеюсь, он справляется. К ее огромному облегчению, ни Драко, ни Джинни не обратили внимания на ее голосовые пассажи, и разговор тут же перекинулся на предстоящий матч. Тем более что животрепещущих вопросов скопилось более чем достаточно. Они дружно обсуждали, кому из гостей какую отвести комнату, в соответствии с их рангом или статусом, и — что было гораздо важнее по мнению Джинни — какую по такому случаю выбрать одежду. Когда обсуждение ключевых тем плавно перешло в легкую болтовню, Драко и Джинни извинились и ушли на прогулку по парку. Тем более, что вечер и в самом деле был чудесным — ясным и теплым. Было бы по-настоящему жаль пропустить его. Таким образом, после их ухода Гермиона с Люциусом остались наедине. — Кофе? — спросил он с улыбкой. Гермиона кивнула. — Как ты смотришь на то, чтобы перебраться в более уютное место? Туда, где можно по-настоящему расслабиться? — он указал в сторону библиотеки. — Было бы здорово, — с волнением ответила Грейнджер. Люциус встал и предложил ей руку. Гермиона приняла ее и тоже поднялась. Ее маленькие пальчики уютно угнездились в сгибе его локтя, и они неспешно направились в сторону гостеприимно распахнутых высоких створчатых дверей. — Ты же не думала, что я потащу тебя в постель сразу после ужина? — как бы невзначай поинтересовался Малфой. — Только об этом и думала весь вечер, — сухо ответила Гермиона с изрядной долей сарказма, переступая порог библиотеки и позволяя ему подвести ее к очень симпатичному диванчику. Она опустилась на подушки и со стоном скинула с ног туфли. — Они меня когда-нибудь доконают, — пояснила она. — Сколько бы я ни пыталась сделать их поудобнее, они по-прежнему остаются такими же жесткими, как и в день покупки. Но поскольку Люциус так и остался стоять, она подняла голову и, глядя в его лицо, сказала: — Знаю, что мои манеры сейчас далеки от совершенства, но я становлюсь жутко раздражительной, когда у меня болят ноги. Присядь, пожалуйста. — Что ты сейчас ощущаешь? — спросил он. Ответить она не успела, потому что в этот момент в комнату вошел домовик с подносом, на котором стояли чашки и кофейник. Но едва эльф поставил его на столик, как хозяин нетерпеливым жестом отправил его восвояси. — Почему ты спрашиваешь? — Наверное, потому что хочу это знать, — пожал плечами Люциус. — М-м, наверное, — хмыкнула Гермиона. — Ну ладно. Откровенно говоря, у меня горит лоб, в то время, как руки и ноги совсем заледенели. И это значит, что я нервничаю. — Хорошо, — кивнул Малфой и сделал глоток кофе. — В смысле? — оторопела Гермиона. — Хорошо, что не я один нервничаю. Вот в каком смысле. Полагаю, ты понимаешь, о чем идет речь. — Понимаю, — кивнула она и снова наполнила свою чашку. — Как давно у тебя этого не было? — Достаточно давно, раз я чувствую себя так, будто мне снова придется сдавать СОВ. — На котором не будет оценок... — Ни «превосходно», ни «выше ожидаемого»? — насмешливо переспросил Люциус. — Угу, — подтвердила Гермиона. — Но зато и «тролля» тоже не будет. Хоть и слабое, но все же утешение для человека, столько времени пребывающего в подавленном состоянии духа. — Это мое обычное состояние, как тебе хорошо известно. — Известно, конечно. Снова повисла тишина, на этот раз более плотная и такая тяжелая от невысказанного желания, что у Гермионы перехватило дыхание. Их взгляды встретились, и они медленно, очень медленно потянулись друг к другу, пока не оказались на расстоянии вытянутой руки. Все так же медленно его рука скользнула к ее плечу, а ее ладонь легла ему на талию. А затем напряжение вылилось в поцелуй, от которого оба чуть не задохнулись, с трудом сдерживая желание сорвать друг с друга одежду. Люциус грубо притянул ее к себе, раздался оглушительный треск, и они исчезли... Лишь несколько часов спустя Гермиона смогла наконец выразить свое восхищение тем, как точно они приземлились прямо в центре его кровати.

***

Утомленные до крайности и практически засыпающие на полуслове, оба, как и подобает взрослым людям, договорились, что утром Гермиона вернется в свои покои до того, как проснутся прочие обитатели мэнора. Но, как известно, благие намерения не всегда ведут куда надо, а в случае этих двоих вообще заранее были обречены на провал. Да и как можно было планировать хоть что-то в подобном состоянии, когда оба уснули едва было произнесено последнее слово? Гермиона проснулась с первыми лучами солнца. Как всегда, впрочем. Выскользнула из кровати и тихонько прокралась в ванную. Сходила в туалет и наложила несколько заклинаний, чтобы скрыть последствия бурной ночи. Когда она вышла, Люциус уже проснулся и выглядел в точности как низзл, только что слопавший миску сливок, до того довольная у него была физиономия. — Ой, как хорошо, что ты еще не ушла, — сказал он спросонья таким хриплым голосом, что Гермиона вздрогнула. Приподнял одеяло, приглашая ее к себе, и, вопреки здравому смыслу, она мысленно махнула на все рукой и забралась в уютное тепло. — Только дай мне еще несколько минут, хорошо? Она кивнула и тут же погрузилась в легкую дремоту. Гермиона понятия не имела, сколько времени провела в этом сонном забытьи, пока не почувствовала, как ее ласкает очень умелая и очень настойчивая рука. — Ты ведь не слишком устала, правда? — тихо промурлыкал Люциус над самым ее ухом. — Я устала так, что могла бы проспать сто лет, — пробормотала она, не открывая глаз. — Но рядом с тобой понимаю, что сон — это пустая и бессмысленная трата времени... Она повернулась к нему лицом и прижалась грудью к его груди. — Скажи, что мне не придется в ближайшее время вставать с этой кровати. Гермиона запустила пальцы ему в волосы. Сперва мягко, потом чуть более жестко, и вскоре они уже страстно целовались, как два истосковавшихся по ласке человека. — Уверен, — прервав на мгновение поцелуй, сказал прерывисто Люциус, — Хагрид был бы рад остаться еще на денек. Он раздвинул ее ноги коленом и улегся между ее бедер. — А кто ему скажет об этом? — Мы, конечно. Только... позже. Это волшебное «позже» таило в себе такие восхитительные перспективы, что Гермиона улыбнулась и просто закрыла глаза, уносимая потоком чувственности. Что же касается Люциуса, то он сдержал обещание и с честью сдал свой «экзамен».