I. Пролог, в котором просыпается Меренсет.

1923 год. Город Саккара, Египет.

Солнце, описав полукруг по небу, погрузило левую сторону виднеющейся вдалеке ступенчатой пирамиды Джосера в тень и теперь рассвечивало правую ее сторону ярким желтым огнем. Полдень прошел, но время катилось к вечеру невыносимо медленно, все так же щедро и беспощадно обволакивая археологическую экспедицию профессора Реммао крепким жаром, не желая давать раскаленному песку и шанса остыть. Отовсюду слышались низкие, усталые выкрики рабочих, шум и скрип инструментов, треск перекинутых через траншеи досок и рявкающий нетерпеливый тон самого профессора: — Не вставай на камень ногами, идиот! Если оставишь хоть трещину на древнем памятнике, я тебя своими своими руками задушу! Реммао рассчитывал обнаружить здесь комплекс царских и придворных погребений. Площадь, еще пару дней назад представлявшая собой безлюдную пустыню, теперь была изрыта траншеями и пестрила темными дырами-колодцами. План, на котором уже вырисовывались очертания стен, был придавлен к раскладному столу под навесом камнями, отвалившимися от этих же отмеченных развалин; штриховкой вдоль них были обозначены следы скопления разбитой керамики — расходного материала археологов, который всегда растаскивается мальчишками-водовозами или гостями на память. Там же, рядом с планом, лежала единственная стоящая вещь среди найденного хлама — алебастровая ушебти, ритуальная фигурка в виде мумии, важная для любого погребения. Эва, студентка и ассистентка Реммао, извлекла ее из кучи песка около одной из известняковых стен, найденных в траншее. Но вместо награды получила скорее наказание в виде монотонного труда под палящим солнцем — Реммао, видимо, поверив в ее счастливую руку, заставил Эву расчищать остальные поверхности. Теперь она сидела прямо на земле, натянув шейный платок на нос, смахивала с крепко сбитых древними строителями известняковых плит песок широкой плоской кистью, и морщилась то от ноющей боли в затекшем запястье, то от попавшего в глаза песка. Плотные пыльные облака, которые она раздувала своей работой, оседали на полях ее соломенной шляпки, забивались в волосы, прилипали к мокрой от пота шее. Эве хотелось ворчать на эти неудобства, на физическую полевую работу, которой она занималась вместо того, чтобы как обычно сидеть под навесом и сортировать, замерять и описывать керамические черепки, определяя их датировку и принадлежность — Реммао приноровился различать ее корявый почерк и разве что издевался, что Эва автоматически шифрует их записи от охотников до чужих открытий. Но на самом деле она понимала необходимость любой работы на раскопках, особенно тяжелой и кажущейся другим долгой и бесполезной. Даже в этих гипнотических движениях кисти — туда-сюда, вправо-влево, на протяжении нескольких часов — было что-то важное и настоящее. Возможность касаться тысячелетних стен была похожа на диалог с давно ушедшими людьми прошлых цивилизаций без всяких модных (и это в их новом, технологичном XX веке!) спиритических сеансов и эзотерических шарлатанов, наживающихся на хаосе в головах людей после Великой войны, закончившейся всего 5 лет назад, в 1918-м; а может быть, диалог с самим временем. Страницы прочитанных книг, мертвый язык из рисунков вместо букв, рубцами вырезанные на подкорке сознания даты древней периодизации и имена фараонов были для Эвы лишь сопутствующей необходимостью, что позволяла ей оказываться здесь, в составе очередной экспедиции профессора Реммао, и касаться предметов, извлекаемых из забвения. Гладкий камень скульптур и каноп, шероховатая керамика сосудов, грубый камень разрушенных зданий, холодная глазурь или хрупкая, разрушающаяся от одного касания краска фресок притягивали ее так, будто в них были ответы на вопросы, которые Эва пока даже не сформулировала. Это было что-то на материальном уровне — но не из жадности коллекционера, не из любопытства. Словно эти вещи были ей знакомы, словно она была рада их видеть вновь, словно даже не знала, что скучала по ним. Может быть, потому что египтология была с ней с детства и передалась по наследству вместо дома или имущества. Скандальные исследователи сознания человека из Вены трубили из каждого околонаучного издания, что первые года жизни определяют человека — и, кажется, были правы, потому что Эва слабо помнила свое детство, но ощущение довлеющей тайны тысячелетней давности и причудливые артефакты были единственной константой в быстротечных событиях ее нестабильной жизни. Так, она не помнила настоящих родителей, по-европейски образованных египтян, от которых ей досталась смуглая кожа, высокий рост и большие миндалевидные глаза редкого золотистого оттенка. С ними Эва жила в Эль-Минья, маленьком городе на берегу Нила, примерно до 7 лет, пока несчастный случай не отнял их жизни. После их смерти единственную дочь интеллигентной семьи забрали к себе на воспитание их коллеги — пара авантюрных, добрых, бездетных итальянцев, живших в Каире и специализирующихся на памятниках Верхнего Египта. С ними египтология окончательно стала частью жизни Эвы — дома постоянно гостили историки, ее домашний учитель Мустафа-бей был собирателем древностей и держал антикварную лавку, и дома разговоров об Эннеаде было больше, чем о любых других богах: даже того, что остался распятым в резных алтарях в их родине или того, во славу которого монотонно и звонко пел мулла в мечети около дома. Нет, другого бога искали приемные родители Эвы, хоть и не поклонялись ему: их навязчивой идеей был поиск храма Сета времен II Династии. Храм имел сакральное значение для нескольких поколений фараонов, но внезапно исчезнул из любых письменных источников после воцарения XI Династии. Так же внезапно не стало и ее приемных родителей. Отец умер на войне в 1917-м, а мать пропала без вести год спустя на первой своей самостоятельной экспедиции, скорее всего убитая кем-то из безжалостных жителей пустынь, или в стычке с грабителями за новую гробницу, что было распространено гораздо больше, чем об этом говорили. Таков был мир их новой, совсем молодой науки. Египтология разделялась на два вида: полевую и лингвистическую; первые восстанавливали историю по памятникам, вторые же расшифровывали древние послания. Ко второй группе, например, относился лучший друг Эвы, Рэймсс — он терпеть не мог копаться в земле и песке под палящим солнцем, но запоем глотал такие сложные и скучные книги, от которых Эву неизбежно клонило в сон. В первой же группе многих ученых отделяла от авантюристов только наличие профессиональной этики. Многие из них сторонились общественной жизни, не брали отпуска и не умели отдыхать, бросаясь от экспедиции к экспедиции, даже жили на раскопах, неделями не возвращаясь в город. Они не чурались никакой грязной работы, стирали пальцы до каменных мозолей, приобретали вульгарный загар — и в каждой тяжелой нудной работе находили свою романтику. Конечно, была и третья группа — спонсоры. Для них археология была не наукой, а легализованным поиском сокровищ, так что академическая статья, новое царское имя в династии или откопанный фундамент не были для них таким результатом, как какой-нибудь сияющий драгоценный предмет, который они могли бы торжественно передать в музей (и запросить свою компенсацию его стоимости). Даже если сама идея раскапывать древние памятники очаровывала некоторых из спонсоров — у них не было времени рыть лопатами песок пустынь, изжариваясь как яичница на лютом солнцепеке. Поэтому они давали деньги на рабочих и вели себя как строгие хозяева, требуя от историков плановых результатов, как их предки собирали зерно со своих крестьян — мешок в неделю, будто египетская земля должна была всходить урожаем папирусов, амулетов и мумий раз в сезон. Свой спонсор был и у раскопок Реммао — его ровесник и старый заклятый приятель, английский лорд (в чьих титулах Эва даже не пыталась разбираться) Фокскрофт. Он присоединился к предприятию совсем недавно, но судя по рассказам профессора, относился к тем романтикам, что не будут удовлетворены одной телеграммой о ходе раскопок. И только прибытие этого человека для Реммао было похоже на внезапно поражающую зубную боль. Эве даже не потребовалось уточнять, почему начальник вдруг остановился — по случайности прямо за ее спиной — и раздраженно протянул: — Явился же проклятый нахал по мою душу. Сейчас в каждую траншею нос свой сунет. Чтобы тебя каждый верблюд в Каире опплевал, а! Эва, не сдержавшись, прыснула от смеха, поднимая любопытный взгляд поверх стены. К лагерю действительно приближался небольшой караван — лорд Фокскрофт с секретарем покачивались верхом на верблюдах и провожатый подпрыгивал на ослике. Красная османская феска провожатого была единственным предупреждающим сигналом, виднеющимся издалека, но и та едва виднелась в желтоватой дымке. Эва снова бросила взгляд на пирамиду Джосера. На черно-белых открытках, пачками привозимых из Каира, пирамида выглядела таинственным памятником из другого мира, однако вблизи напоминала кучу камней, возвышающуюся посреди песков скорее сиротливо и одиноко, нежели величаво; оставленный потомками и забытый самой смертью, чудом выживший дряхлый старик времени, беспощадно обдуваемый ветрами со всех четырех сторон. Но сейчас ее почти полностью скрывала песчаная мгла; только контур тени выделял ее неровный, лишенный облицовочных плит, побитый край из рыжей тучи. Это было плохим знаком приближающейся пыльной бури. — Погода портится, -заметила она. Реммао только цокнул в ответ — это был обычный звук его вынужденного согласия со своей помощницей. Невыносимый характер Реммао был меньшим из зол, с которыми Эве приходилось сталкиваться в работе. В девятнадцать лет со смертью приемных родителей она осталась в двояком положении: с образованием и связями, но без наследства и покровителя. Женщине не светило даже близко приблизиться к признанию, которое мог получить мужчина в науке, но Эва и не гонялась за титулами и наградами. Она просто занималась привычным и любимым делом, зарабатывала экспедициями и частным преподаванием и игнорировала навязчивые советы выйти замуж за какого-нибудь ученого, чтобы стать его секретарем и соавтором, а на самом деле — домохозяйкой. Поступить на работу к Реммао Эва считала большей удачей, нежели замужество. Выпускник Сорбонны, уважаемый в профессиональном сообществе, редкий пример признанного ученого-египтянина (ведь сфера интеллектуального труда была преимущественно достоянием европейцев) — он относился к ней, как к любому другому мальчишке-студенту и по крайней мере не заставлял штопать его одежду и организовывать лагерный быт, как ожидалось бы от женщины в археологической экспедиции. Да, Реммао был страшно требовательным и придирчивым, много кричал и ругался, запрещал пользоваться словарями на полевых работах и порой не давал отдыха совсем, заваливая сверхурочной работой. Но исправно платил Эве ее крошечное жалование, не домогался, не лез с поучениями и не присваивал ее заслуги, что уже было пределом карьеры для женщины, особенно восточного происхождения. Они даже достигли своего рода идиллии, в которой Эве удавалось предугадать его пожелания и поберечь голосовые связки профессора. Да, они были нестандартной парой исследователей, и неудивительно, что лорд Фокскрофт замедлился у морды верблюда, наблюдая за подходящим профессором и его спутницей. Как и любой обремененный титулом англичанин, он был одержим вопросами иерархии и издалека пытался определить социальный статус Эвы и характер ее отношений с Реммао. Его насторожила бронзовая кожа девушки и потрепанный рабочий перештопанный фартук; но ее голову покрывала лишь соломенная шляпка с шалью, черные пряди свободно падали на лоб, а из-под юбки виднелись кожаные сапоги на шнуровке. В конце концов, она даже не опустила взгляд, как воспитанная османская девушка, столкнувшись с ним глазами. Реммао тоже заметил интерес Фокскрофта, так что начал с представления Эвы. — Начинающий египтолог, моя студентка и ассистентка. — Вот как! — Фокскрофт, избавленный от неловкости возможной ошибки, тут же широко улыбнулся и галантно приложился пальцами к американской фетровой шляпе стетсон — атрибута искателя приключений. — Приятно познакомиться. Я, кажется, слышал… — сомнения отразились у него на лице. — Почему ваша фамилия кажется мне знакомой? — Мои родители были египтологами. Отец погиб на войне, мама — пару лет назад из-за несчастного случая. — Эва решила не вдаваться в подробности о приемном статусе, тем более что лорда интересовал другой вопрос. — О, так вы продолжаете династию! — Лорд с каждым словом становился все доброжелательнее. — А что же они изучали? — Они искали храм Сета около оазисов Харга и Дахла. — Сета? Бога зла, которого победил Гор? Такому жестокому богу могли строить храмы! — Фокскрофт нахмурился, упер руки в бока, как будто собираясь спорить с любым, кому могла прийти в голову столь абсурдная идея. Даже его ковбойская шляпа возмущенно качнулась. Эва скрыла вздох за сжатыми губами, почти уверенная, что за ее спиной Реммао тоже еле давит кислую улыбку. Они, погруженные в культуру древних даже лучше, чем в свою, как в первый раз дивились пропасти между магическим мышлением язычников и морального превосходства христиан. Во времена, когда непокоренная природа дарила и отнимала жизнь, понятия добра и зла не были столь важными; они были данностью, законом, и одно не могло существовать без другого. Гораздо важнее была Истина — Маат, в которой заключалось многое другое: одержимая чистоплотность египтян, важность исполнения своего долга и ритуальное значение имен — соответствие слова и оболочки. Если дерево назвать стулом, то Истина потеряется. Именно поэтому в том, что Сет брал на себя роль Хаоса и почитался несмотря на мятежную и жестокую репутацию, было больше правильного, чем в попытках делать вид, что его не существует в пантеоне богов. — Профессор, надеюсь, вы не ищите никакого дьявольского бога на наших раскопках? — продолжил Фокскрофт. В его голосе не было шутки, только неподдельное беспокойство. — Я не допущу таких возмутительных открытий под своим именем! — Не ищу. И Эва не ищет. Этого храма не существует, — отрезал Реммао. Слова, перечеркивающие наследие ее родителей, давно перестали тревожить Эву. Реммао говорил их регулярно, как и многие другие египтологи до него. Многие считали, что ее родители работали с мистификациями и опирались на ненадежные источники, позволяя сердцу заглушить доводы разума. Никто из них не знал, что их одержимость этим храмом передалась Эве, как передаются фотографии и фамилии — не горячей страстью, а светлой памятью, каким-то внутренним долгом и удобством проторенной дорожки. И она продолжала поиски, но предпочитала хранить свои наработки в секрете. Вежливость разговора исчерпала себя, и как бы ни желал бы Фокскрофт продолжить знакомство с очаровательной особой, приличия, диктуемые целью визита, предписывали прилипнуть к Реммао и слушать отчет о раскопе — к вящему неудовольствию последнего. По крайней мере, Фокскрофт был его знакомым со времен Сорбонны, и Реммао мог говорить с ним неформально, без уничижительных расшаркиваний — чего, впрочем, ее начальник не умел, даже если бы захотел. Реммао верил, что делает одолжение, растрачивая время на общение с ним — впрочем, Реммао считал, что каждый собеседник должен был быть счастлив, если на него обратила внимание столь мудрая и занятая персона. Эва подумала было вернуться к стене, которую отряхивала от песка последнюю пару часов, но запястье тут же заныло от одной мысли о продолжении монотонной работы. Ей же никто дал указаний, правильно? Поэтому платок, который Эва небрежно сдернула с лица, был красиво уложен в воротнике персиковой блузы (раньше на ней были тонкие белые полосы, но в них въелась работа в пустыне, а краска выгорела на солнце, так что полосы исчезли в небытие быстрее древних цивилизаций), а фартук снят, оставляя Эву в коричневой юбке ниже колена, почти не пострадавшей от песка. Шляпка была укреплена на прическе шпильками, и Эва украдкой склонила голову, чтобы отряхнуть соломенные поля; с шляпы скатилось столько песка, что хватило бы похоронить ещё одну статуэтку. В общем, приведя себя в божеский вид, она тихонько пристроилась в хвост к прибывшей делегации. — Лучше бы вы оставались в Каире, Фокскрофт, — как раз говорил Реммао. — Вы приехали поздно, скоро стемнеет, и кажется будет буря. А это значит, что мы уже ночью будем заперты в палатках, способные только молить бога о милости. — Я планировал остаться до утра, но, клянусь, с погодой все было хорошо. В Каире чистейшее лазурное небо! Эве хотелось пошутить, что наверное ему не следовало гневить своим пренебрежением Сета — покровителя песчаных бурь, но боялась, что впечатлительный лорд поймет ее слишком буквально. Впрочем, впечатлять он тоже умел. — Ну и как вы определяете, какой это период? Выглядит, как куча хлама, — усмехнулся Фокскрофт, небрежно уперевшись ногой в конструкции и возвышаясь над выложенными находками — в основном осколками кувшинов и амулетов. Лицо Реммао за его спиной превратилось в глиняную маску — точно так же коричневая терракота наливается красным в печи, как неподвижное лицо Реммао накалялось от гнева. — Знаете что… — прошипел уже он в ответ, но усилием воли заставил себя остановиться; оскал превратился в кривую улыбку неумелого деревенского мастера. — Знаете что, Эва куда лучше меня расскажет вам, что такое стратиграфия. Приказ Реммао без проблем читался у него на лице: держи Фокскрофта подальше от реальной работы, чтобы не мешался под ногами, а его простодушный вопрос дал Эве повод отвести лорда под навес, к столу, где ждала ее любимая задача по каталогизации мелких находок. Даже здесь Фокскрофт устроился с довольным видом помещика на вилле, будто раскоп, траншеи и маячившие над ним белые тюрбаны феллахов были его землей. Оставшееся время он вертел в руках ушебти, подглядывал в бумаги Эвы и едва ли прекращал свой поток вопросов, давая в терпении Эве волю своему невежеству. А пока лорд постоянно путал Гизу с Саккарой и каждую тему сводил к Клеопатре (в чьей биографии в его изложении не было ничего исторического, но многое из популярных романов), Эва постепенно съедала все его припасы для вечерней прогулки — виноград, невероятно мягкие лепешки, козий сыр и тонко нарезанная холодная баранина. Жалко, конечно, было оставлять лорда без провизии в пыльной буре. Но Эва свое место здесь, в качестве ассистентки Реммао, заслужила не сочувствием и добротой. Издавна в пустыне выживали, и это не лорда Реммао погонит заново стряхивать песок с архаичных кирпичей, как только буря пройдёт. К закату погода испортилась окончательно, и они потратили вечер на спешную консервацию раскопа. Реммао и Эва были единственными обладателями личных укрепленных палаток — почти бараков, так что их потеснили находки и инструменты. Были разобраны все навесы, столы, настилы, слегка засыпаны песком выкопанные стены, чтобы порыв ветра не повредил и без того осыпавшуюся облицовку. Когда Эва окончательно закрепила вход в свое жилище на крепкие узлы, солнца даже не было видно — вместо этого алое зарево утонуло в пыльном тумане, превратив закатное небо в апокалиптический огненный пейзаж. *** Эва не могла просыпаться в темноте. Со сна она часто не понимала, где находится, в панике ощупывала покрывала и одежды, озиралась по сторонам, словно вовсе не постель и уютная комната должны были окружать ее бренное тело. Этот иррациональный, одержимый страх беспричинно появился с самого детства, портил ей жизнь, добавляя лишние беспокойства, и вынуждал всегда оставлять хотя бы лучинку догорать где-нибудь в комнате. И сейчас, когда оглушительный шум резко вырвал Эву из сна, сердце бросилось в отчаянный пляс, и сделать вдох Эва смогла, только когда глаза разглядели очертания внутренностей палатки. Свет керосинки, оставленной вопреки требованиям безопасности, огибал сваленные в кучу инструменты и ведро с древними черепками, эмалированное судно с крышкой для зова природы, раскладкой стул с одеждой. Брезент, закрывавший ее жилище от непогоды, бился на ветру, и его хлопки по полотну палатки были похожи на выстрелы; конструкции почти не качались, рассчитанные на нагрузку непогоды, но угрожающе скрипели. Эта жуткая какофония непогоды и разбудила Эву, и заснуть обратно не было и шанса. Так что она ополоснула лицо бодрящей холодной водой и пересела за стол. Идея продолжить каталогизацию атрибуции была быстро отброшена: не хватало ни освещения для письма, ни сосредоточенности. Где-то внутри шевелилось тревожное беспокойство, как бывает после дурного реалистичного кошмара, хотя Эва не могла вспомнить ничего из сна, кроме кромешной темноты. Впрочем, то, что эта же темнота упрямо таилась в углах палатки без окон, нетронутая светом, заговорчески сгущаясь за ее спиной, не способствовало успокоению. Она вытащила из стопки книгу с новейшими расшифровками и находками времен Древнего Царства — «внеклассное» чтение для продолжения родительского дела по поискам храма Сета, имена фараонов и названия деревень расплывались перед глазами с тем, как все сильнее билось растревоженное сердце. Эва даже начала читать вслух, нервно накручивая черную косу на пальцы и сильнее горбившись над столом. Шум бури нарастал, ударяя по навесу, будто пытающийся проникнуть внутрь бандит; ритм отбивал обратный отсчет, но ни оставшегося времени, ни надвигающегося события Эва не знала, так что каждый стук казался последним. В невовремя разыгравшемся воображении темнота за ее спиной вдруг стала живой, тяжело дышущей ей в затылок, и шею парализовало страхом даже случайно обернуться ей навстречу. Эва подумала о матери, которая пропала без вести на экспедиции, но на этой мысли сердце не споткнулось; интуиция словно подсказывала, что не разбойников и бедуинов стоило бояться этой ночью. Никто живой не мог добраться до ее палатки в самый разгар бури, и тогда чего ей бояться? Даже если мумии оживают — во что Эва совсем не верила — они еще не успели потревожить покой ни одного мертвеца. Эва провела бесчисленное количество ночей в походных условиях, пережила несколько пыльных бурь, знала, как выживать в пустыне; но отчего именно сейчас зябкие мурашки поползли по коже, хотя сухой воздух нагревался от керосинки? Тканые стены вдруг сотрялись от раската грома, его мощь, казалось, ушла в землю и взорвалась прямо над ухом Эвы. Она от неожиданности выронила книгу и выругалась вслух. Но едва успела упереться в стол, выравнивая сбившееся дыхание — тьма за ее спиной разорвалась на клочья. Весь мир раскалился разом, обжигая сам себя — невозможный, нереальный, отделяясь в иную плоскость, будто отслаивается обожженная кожа. Все залилось гулким звоном, будто задрожал в неизвестном напеве сам воздух; огонек в керосиновой лампе встрепенулся и вспыхнул таким пламенем, что лопнуло стекло. Алые точки расцвели перед глазами Эвы; словно видения от солнечного удара, перед ней расплывались стены и углы ее барака, превращаясь в известняковые своды, испещренными побледневшими от пыли росписями и письменами. Эва пошатнулась, но не упала — тело стояло, не принадлежа ей, колени преклонились, не принадлежа ей, руки вытянулись, не принадлежа ей, язык зашевелился, не принадлежа ей, и пусть разум ее истошно вопил от ужаса, со стороны она услышала, как голосит совсем иначе — распевными звуками древнего языка кеметов, так гармонично и естественно как никогда он не звучал у пытавшихся восстановить его ученых: В САРКОФАГЕ ЛЕЖИШЬ СПЯЩАЯ, ОТВЕРГНУТАЯ ДУАТОМ СЛУГА ХАОСА! ТЫ БЫЛА СКРЫТА ВЧЕРА И ПОЯВИЛАСЬ СЕГОДНЯ! Я ОТКРЫВАЮ ТЕБЕ ТВОЙ ДОМ ХАТИ, ИБО ТЫ ИЗБРАННАЯ ДВАЖДЫ! ПРИДИ И ВЕРНИ ЗАБЫТЫЙ СТРАХ, ТЫ, ПРЕБЫВАЮЩАЯ В ГЛАЗУ СВОЕГО ПОКРОВИТЕЛЯ! ТВОЕ ИМЯ, УПАВШЕЕ В ПЕСОК, ВОСПЫЛАЕТ ОГНЁМ! ПРИДИ И НАЗОВИ МЕНЯ СВОИМ ИМЕНЕМ, ИБО У НАС ОДНА ШУИТ И ОДИН ИБ, ИБО ТЫ ЕСТЬ МОЯ МААТ, ИБО Я ЕСТЬ ТВОЕ БА, И ТЫ ЕСТЬ МОЕ КА! МОЕ ИМЯ — МЕРЕНСЕТ! На секунду она отключилась — вернее, ее человеческое сознание, не выдерживающее трансцендентного вмешательства, пока иссушающий огонь струился по ее конечностям, выжигая в ней все прошлое, все обычное. Эва вздохнула в последний раз и рухнула, как кукла. Столкновение с полом выбило из нее дух — буквально, зрение вдруг вырвалось вперед, оглядело ее, распластанную в своей каморке у опрокинутого стула, бившуся в лихорадке, и устремилось вниз, будто притянутое к телу невидимым магнитом. Песчаная буря снаружи стихла резко и неестественно, словно кто-то убрал руки от музыкальных инструментов, оставляя только звенящее эхо тишины. Когда Эва перестала дрожать, смогла овладеть телом и подняться, она первым делом осознала себя ученым-египтологом, и потому бросилась записывать по памяти слова произнесенного заклинания. Немеющие пальцы едва слушались, почерк выходил кривым, но предвкушение нового исследования успокаивало. Эва записала все, стерла пот со лба, взглянула вновь в листок и вскрикнула. Она бегло и не задумываясь написала иератическим письмом слова, которые еще вчера едва ли могла разобрать даже со словарем. — Итак, ты пахнешь чужим временем и несусветной глупостью, — вдруг пробасил голос за спиной. Эва судорожно обернулась, но там никого не было. Отчаяние и страх еще сильнее сжали сердце в своих холодных тисках — она точно сходила с ума. Эва не видела, как высокая мужская тень выросла на стене за ее спиной, рядом с ее собственной тенью, но заметила, как застыли в воздухе несколько сверкающих в свете лампы песчинок, будто проникших из бури снаружи через некую щель. — Смотри, тебя снова низвели из царицы моей ярости до никчемной смертной. Надеюсь, ты не подведешь меня хотя бы в этот раз, Меренсет. Слова эти, хотя Эва ни капли не поняла их смысла, вдруг вызвали в ней волну такой злости, что она рявкнула в пустоту: — Заткнись и сдохни в крокодиловой пасти! Ответом ей был похожий на шелест песка ускользающий смех. *** Как ни странно, ей даже удалось немного поспать перед следующим днем, но нервное потрясение давало о себе знать ужасной рассеянностью. Эва только с третьего раза правильно застегнула пуговицы на блузе, опоздала к общему завтраку и не вслушивалась в оживленные разговоры о вчерашней непогоде. — Разве может буря заканчиваться так резко? Никогда не слышал о таком, — рассуждал лорд Фокскрофт. — Я тоже, — ответил Реммао. — Думаю, это была очередная иллюзия пустыни. — Плохой знак, — влез в их разговор переводчик и сопровождающий лорда. — Проделки злых сил. С пустыней шутки плохи, господин, беду накликаем на себя. Уезжать надо. — Шутки — слышать такие суеверия в двадцатом веке, когда человек научился летать как птица! — перебил Реммао. — Я бы сказал, что удача на нашей стороне. Мы могли быть заперты в своих палатках ещё несколько дней, но вместо этого продолжим работу по графику. — Несколько дней?! — ахнул Фокскрофт. — С такими звуками, будто одновременно банши вопит о смерти и взрываются снаряды! Чтобы вы знали, мой секретарь чуть не отдал богу душу — беднягу накрыли воспоминания о Сомме, он до сих пор в нервной лихорадке. — То джинны свирепствуют и приветствуют шайтана, вырывающегося из огненных недр, — продолжил настаивать переводчик. — И он все еще здесь. Его слова вдруг ударили Эву под дых, выбивая искусственно успокоенное дыхание, как будто глубоко внутри она чувствовала, что его иррациональное объяснение было реальнее любой логики физики; все, что она считала дурным видением, лишь спряталось в песках и довлело в воздухе. Мог ли переводчик быть прав, и сам дьявол говорил с ней, не верящей в Бога или Аллаха, на египетском? Внезапный приступ страха чужого зловещего и могущественного присутствия чуть не выбил кружку из рук Эвы, и это не осталось незамеченным. — Давайте не будем пугать девушку, — вступился за нее Фокскрофт. — Хотя, мисс, позвольте отдать вам должное — вы явно смелее моего секретаря. — Я с детства в экспедициях. Бурей меня не напугать, — пробормотала в ответ Эва. — Тем более, если вы планируете раскапывать храм Сета. Знаете, я успел ночью почитать про него; он ведь считается богом пустынь и песков. Кто знает, не нашлет ли на вас наказание за попытки побеспокоить его святилище? — Идолы ложны. Это шайтан играет с грешниками. — От храма Сета давно ничего не осталось, я же говорил вам, — одновременно с переводчиком вступил Реммао. Эва давно заметила, что тема исследований ее родителей вызывала у начальника ревность, как будто он не хотел, чтобы фокус влияния ассистентки покидал его работу, особенно в присутствии легкомысленного и падкого на красивые истории спонсора. К счастью, Фокскрофт лишь пожал плечами — фигура Сета все еще не казалась ему привлекательной наживой. Компания постепенно переместилась от стола на раскопки. Феллахи приводили их в прежний вид: устанавливали навес и рабочее место для начальства, обновляли насыпи, укладывали деревянные настилы. В их смурной речи слышался такой же страх перед природной аномалией, что наполнял речи переводчика религиозными суевериями, и Эве стоило трудов не прислушиваться, не позволять себе попасть в водоворот тревог, резонирующих в каждом участнике экспедиции. Даже в Реммао — Эва видела это, выучив его реакции за много лет сотрудничества. Нервозность делала Реммао не суетливым, как других, а нарочито спокойным. Он замирал как змея, пристально щурил глаза, и даже движения становились плавными, выверенными. И Эва знала, что катастрофа происходила не когда Реммао начинал ругаться громче и раздраженнее — а когда он замолкал вовсе. Злость руководителя была куда более осязаемой опасностью, чем мистическая сущность, и Эва направила скопившийся страх на решение этой проблемы, пытаясь себя обмануть, будто других и не существует. Она в два раза усерднее выполняла приказы — шелестящие и шипящие, а не гаркающие как обычно — раскладывала карты, записи, подавала инструменты. Реммао спешил начать работу, будто в самом деле под их ногами был не песок, а постепенно истончающийся лед, скрывающий под собой что-то катастрофически опасное; он даже сам взялся расчищать одну из засыпанных стен, игнорируя им же установленный порядок работы. Спустя пару часов, когда эмоции выдохлись, оставив после себя только царапающийся осадок, и тишина напряженного труда воцарилась на раскопе, Эва вдруг услышала крик Реммао: — ЭВА! Словарь! Бумагу! СЮДА! Это могло значить только одно. От того, как резко Эва поднялась с места, ее чуть не унесло спиной в траншею позади. Под рукой были только собственные записи, и она схватила их крепче, прежде чем возбужденный предвкушением Фокскрофт попытался перехватить часть ее ноши: — Что-то нашли?! Нашли?! Он следовал за Эвой по пятам, чуть не наступая на ее юбки на очередном узком настиле, и только яростное предостережение Реммао заставило его прийти в себя: — Никому не подходить, пока я не разрешу! Сохранность памятника под вопросом! В такие минуты Эва всегда чувствовала себя избранной, достойной — когда она в числе небольшой группы археологов имела доступ к древности, на которую остальным можно было только смотреть издалека. Эдакое право первой ночи — но скорее право прервать эту ночь и тысячелетний сон очередного камня древней цивилизации. И им тоже приходилось напоминать себе, что они ученые, и как бы ни дрожали поджилки от нетерпения, нужно было придерживаться протоколов, правил и не спешить. Однако взбудораженный Реммао вырвал словарик из рук Эвы с такой силой, что сложенный пополам листок выпал из-под обложки. Эва заметила это слишком поздно — когда Реммао поднял его, машинально развернул и теперь стоял, пялясь на иератическую запись, сделанную в помутнении ночью: ПРИДИ И НАЗОВИ МЕНЯ СВОИМ ИМЕНЕМ, ИБО У НАС ОДНА ШУИТ И ОДИН ИБ, ИБО ТЫ ЕСТЬ МОЯ МААТ, ИБО Я ЕСТЬ ТВОЕ БА, И ТЫ ЕСТЬ МОЕ КА! МОЕ ИМЯ — МЕРЕНСЕТ! — Это… — вода пустых оправданий не полилась наружу из рта Эвы — она замерзла и встала в горле комком льда, пока такой же ледяной ужас медленно накрывал ее от макушки до пят. — Это из книги… я читала… Реммао поднял на нее взгляд. Его глаза сделались почти черными и дико блестели. Он и в самом деле был хищной змеей, и Эва застыла перед ним, как обеденный кролик. Но он ничего не сказал. Только вернул листок на место и наконец-то отвернулся, возвращаясь к загадке найденной надписи. Длинные загорелые пальцы забегали меж страниц словаря, и Эва не сдержала выдоха облегчения, отворачиваясь. Кровь в голове стучала так, что она не слышала, как Реммао оскалился и тихо, зловеще повторил: — Меренсет… *** Реммао зашел к ней в палатку тем же вечером под предлогом обсудить дальнейшую работу, плотно прикрыл за собой дверь и вдруг вытащил из рукава изогнутый нож. — Меренсет! Стремительность и неотвратимость его нападения застала Эву врасплох. Она даже не попыталась увернуться, словно со стороны наблюдая, как тает керосиновое пламя на потускневшей от времени, но хорошенько заточенной стали кинжала, и как напряглись мышцы под льняной рубашкой, когда Реммао обрушил оружие ей в грудь. Боль была похожа на камень размером с гору, поместившуюся в грудной клетке и не дающую сделать следующий вдох. Эва задыхалась, пока кровь ее заливала цепляющиеся за Реммао руки, а он продолжал исступленно колоть ее ножом, повторяя, как заведенный: — Меренсет! Проклятая Меренсет! Убирайся, откуда пришла! Эва уже оседала на пол тяжелым мешком, когда над головой Реммао возник величественный мужской силуэт — столь же ясно существующий, сколько и бестелесный. Там, где у силуэта должны были быть глаза, горели два демонических алых огонька. Смерть накрывала ее каменной плитой, связывала бессилием дергающееся в агонии тело, но Эва все еще видела, как рука тени, будто объятая черным пламенем, обвилась вокруг шеи Реммао, заставляя его выронить нож. — Будешь в долгу, Меренсет, — произнес голос, прежде чем Эва умерла. Когда она очнулась, то от боли захотелось плакать, стонать, умереть снова, ведь этого не должно было происходить. И тем более не должен был Реммао, ее учитель и начальник, лежать с искривленной от удушья гримасой в луже крови (ее крови!), так что густеющая чернота оттеняла его остывающую бледность; гримаса эта напоминала страшную нечеловеческую маску и почти не хранила уже черты некогда живого, думающего, действовавшего, дышащего человека. В закрытой палатке было нечем дышать: нагретый керосинкой воздух заполнялся запахом железа от засыхающей крови, нечистот и смрада мертвого тела, и словно самим песком; Эва с трудом сдержала рвотный порыв, закрыв нос рукавом и перестав дышать. К тому же, в ее груди все болело так, как будто… ну да, как будто там должна быть смертельная рана от ножа, что пронзал легкие и сердце, или стачивал и ломал кости ребер. Эва судорожно прижала руку к груди, но нащупала только окровавленную дыру в блузке и белье. Ее тело было абсолютно цело. Котелок мыслей в голове вскипел, засвистел, в нем сварились и обескровились мысли, оставив месиво идей и импульсов; Эва действовала дальше на автомате, адреналине, выживании. Не сразу окрепли руки и ноги, но она на четвереньках проползла до выхода из палатки, почти вывалилась в песок, пачкая его последними принесенными на себе каплями крови, и тут же шумно, глубоко вздохнула. На несколько мгновений в тишине пустыни не было слышно ничего, кроме ее хриплого дыхания и биения как никогда живого сердца. Что за странный сон? Что за волшебство — или чертовщина? Ведь она умерла. Эва знала это так же точно, как свое имя, как-то, что вода утоляет жажду и огонь завораживает, но обжигает. Она умерла, и в голове жужжали механизмы, остановленные смертью, и сердце билось в груди, не понимая, в ком оно возродилось. Эхо предсмертной агонии еще вибрировало в каждом нерве, будто пытаясь закончить начатое — потому что так полагалось по законам природы. По законам природы, где она должна была лежать в луже крови — потому что это была ее кровь. А Реммао — дышать воздухом снаружи, потому что она не смогла даже царапины оставить на нем. Неправильно. Невозможно. Неестественно, как будто ночь и день поменяли местами. И все же жизнь постепенно возвращалась в Эву, утихомиривала ее боль, наливалась силой в ее теле. Черт, почему же вокруг так спокойно? Почему не горела земля, обрушивая на них гнев небес за нарушенный порядок? Почему даже ветер едва шумит, лишь лениво шурша песчинки друг о друга? — На помощь! — слабо позвала Эва. Собственный голос звучал инородно, но не саднил горло — хотя она истошно вопила, надрываясь, от страха и боли. Почему никто не услышал? Эва наконец села, убрала с лица волосы — и новый пронзительный крик непроизвольно вырвался из ее груди. Их небольшой лагерь пустовал. Многие вылезли из своих постелей, переступили порог палаток, зажгли свет — и упали на этом же месте, пораженные той же силой, что убила Реммао. Раздутые от удушья лица казались пурпурными в холодном свете луны, темные языки завалились на бок, у кого-то лопнули сосуды в глазных яблоках и остывшая кровь чернела на закатившихся белках. Фокскрофт лежал лицом вниз у открытого входа в палатку. Переводчик казался спящим в постели, отвернутый к стене, но Эва не стала проверять пульс на неподвижном теле. Группа феллахов в белых тюрбанах взгромоздилась у костра, и пламя уже лизало край одежды одного из них. Эва почувствовала, что вот здесь — перед трупами невинных людей, одиночеством перед лицом неизвестной опасности, необъяснимых событиях и в свинцовой слабости после пережитой смерти — наступил ее предел. Она упала на колени и завыла что есть мочи, оплакивая и живую себя, и мертвых — их. А потом, когда пылающий диск солнца приблизился к кромке песков, и воздух вздрогнул, провожая умирающий день, Эва вытерла слезы, вытряхнула песок из туфли, собрала из лагеря самое необходимое, отвязала верблюдов, и на одном из них вернулась в Каир. Тогда она и возненавидела имя Меренсет. Кто бы ни был этот дух, он был не просто проклятием тех, кто причинил ей зло, или хаосом, убивающим без причины и контроля. Этот дух, возродив ее, все равно отобрал у нее ее собственную жизнь.