II. Часть, в которой Эва находит союзника.

Утреннее солнце забрезжило на окраине Каира одновременно с Эвой, которая забрезжила там же — но не светом и теплом, а комком нервов и паники. На истоптанной туристами тропе до Гизы следы ее верблюда смешивались с другими, но воспаленному воображению казалось, что за ней тянется кровавый след. Конечно, трупы обнаружат с минуту на минуту — будут ли это мальчишки-водовозы, новая смена рабочих или срочная телеграмма для лорда; или даже раньше, если дым от пожара увидят в других археологических лагерях. Тогда, наверное, обнаружат и ее пропажу — слишком подозрительную, чтобы остаться в чужих глазах только удачей. Так что Эва, встретив рассвет у порога первых каирских трущоб, слезла с верблюда, оставила его жевать редкую траву, пробирающуюся из-под каменных фундаментов домов, надеясь, что его подберет добрый человек, и затаилась в каирских переулках до выхода вечерних новостей. Время это пролетело мучительно и незаметно. Голод совсем не ощущался, когда ей кусок в горло не лез, когда она пугалась любой идущей навстречу фигуры — особенно жандармов, заполонивших улицы после многочисленных протестов и вспышек разбоя, а все мысли занимала грандиозная загадка произошедшего. Эва не могла найти объяснение своему приступу, тому, с какой легкостью рука вывела иератические символы под диктовку бестелесного указания, псевдониму — или, вернее, приговору? диагнозу? — Меренсет. Легче было рассуждать о мотивах Реммао, и Эва убедила себя — скорее от безысходности и чтобы не сойти с ума, если честно — что он увидел в тайне Меренсет мировое открытие, и, как одержимый археолог, был готов на все ради него. Вечерний выпуск «Аль Ахрам», выкупленный у мальчишки за гроши, принес неожиданное облегчение. Все решилось настолько легко, что Эва не верила своему счастью, перечитывая заметку снова и снова. Согласно сообщению, лагерь экспедиции был найден наполовину сгоревшим, убитые стали считались жертвами разбоя, а она сама, судя по оставленному кровавому пятну, оказала сопротивление при похищении в гарем безжалостного атамана и оттого уже почти наверняка была мертва. Значительную часть текста составляли перечисления заслуг Реммао и титулов Фокскрофта, и в другом случае Эва расстроилась бы тем, какой незначительной была ее жизнь и ее смерть — если бы не имела на руках первую хорошую новость за это время. На ней не было никаких обвинений. Так что она могла спокойно вернуться туда, где, кажется, было для нее самое безопасное место во всем Каире — домой, в маленькую комнатку, которую она делила с Рэймссом, египтологом-лингвистом и своим лучшим другом. Может быть, колониальная архитектура с ее высокими окнами не спасала от жары, но от остального мира можно было загородиться шторой из скатерти, псевдоегипетской ширмой, купленной на базаре в качестве шутки, и замком на двери. За ним Рэймсс точно не накинется на нее из зависти к мировому открытию. Тем более, что поначалу их дружба была тоже продиктована выживанием. В Каире они с Рэймссом представлялись братом и сестрой, чтобы снимать на двоих меблированную комнату у одной английской вдовы. В их судьбе было много схожего: оба сироты, оба выросли в Эль-Минья, студенты-вольнослушатели без гроша в кармане, экзаменом и способом заработка для которых стала помощь богатым белым любителям экзотики. Разве что Эве повезло получить европейское воспитание от приемных родителей, а Рэймсс вытачивал себя сам, как скульптуру из цельного камня, умудряясь очередной скол от столкновения с реальностью превратить в часть самого себя. Пока каждый египтянин пытался приосаниться, примеряя то османские тюрбаны, то европейские костюмы, Рэймсс оставался собой, не смущаясь ни пятен на манжетах от въевшихся чернил, ни синяков от уличной драки со сверстниками. Он знал, что не сделается респектабельным буржуа — родился для этого не в том месте, не в то время, поцелованный солнцем слишком крепко и любовно — и, не желая быть босяком, как прочие сироты, стал чудаком. Рэймсс отрастил волосы, носил английские брюки с сандалиями, куртки — с куфиями, амулеты и подвески под воротником рубашки вместо шейного платка; а потом и вовсе достал откуда-то антикварную, яркую несмотря на потрепанный вид шаль и носил ее вместо пиджака. Его чаще принимали за художника, чем за историка, зато по крайней мере безошибочно относили к интеллигенции, кем Рэймсс являлся до кончиков ногтей. От природы прилежный в учебе и глубоко думающий, он избрал стезю не археолога, но египтолога-лингвиста, специалиста по языку и письменности, и мог бы в будущем перегнать многих известных профессоров. Эва иногда думала — как выносит ее, ни разу не показав презрения или к зависти той, что унаследовала египтологию как данность, а не рвалась к ней, как к своей заветной мечте? Но Рэймсс умел оценивать людей по их поступкам и высказанным мыслям, а не фамилиям и жизненным обстоятельствам. И отличался мягкосердечием, что было недостатком в сфере, развивающейся за счет охотников за сокровищами и признанием. Кроме того, у Рэймсса была еще одна особенность — он верил в мистику, окружающую египетскую культуру, как если бы ка и ба в самом деле жили в его хат. Он был убежден, что именно проклятие Тутанхамона месяц назад убило графа Карнарвона; что пожелания осквернителям гробниц, оставленные на стенах у входа, имеют магическую силу. Впрочем, он верил и в спиритические сеансы, одержимость джиннами, мировое масонское правительство и пришествие антихриста. Рэймсс существовал, потому что мыслил, умел находить нетривиальные логические связи между самыми далекими событиями и был открыт к любому безумию — в чтении или в идеях и действиях Эвы. Оттого, увидев ее на пороге их скромной тесной комнаты, он лишь негромко охнул. — Я читал сегодня твой некролог, — сипло выдавил он, когда Эва закрыла за собой дверь. — Да. Я тоже, — сказала она почти радостно. Если задуматься, в легком избавлении было слишком много нестыковок: позы были слишком непринужденные, отсутствовали следы борьбы, и все были умерщлены одним способом. Впрочем, если лагерь охватил пожар — может, доблестная восточная жандармерия не стала вникать в подробности, предпочитая быстро закрыть дело очевидной причиной. Это точно было не заботой Эвы; главное, что ей не нужно было даже придумывать новое имя, потому что ее настоящее забудут уже к вечерним новостям биржевого курса. «Осторожнее, Меренсет, — прозвучал вдруг голос, словно говорящий стоял прямо у нее за плечом. — Ты забыла, что имена даются не просто так». — Нет здесь никакой Меренсет! — рявкнула в пустоту Эва и вдруг почувствовала, как неведомая сила сжала ей горло. Под испуганным взглядом Рэймсса она вытянулась в струну и врезалась спиной в дверь — жар, всколыхнувшийся перед ней, обладал физической тяжестью, а еще пах миррой и совсем немного — запахом, какой исходит от кожи человека. «Молчи, окаянная, — на этот раз голос вибрировал от гнева, сжимая невидимую длань вокруг ее шеи сильнее, не обращая внимания, что из глаз девушки брызнули слезы. — Твой рен и так у всех на устах. Учти, я, может, и рад тебя видеть, но не прощу тебе нашей разлуки просто так!» Бестелесный жар обжег ее и исчез, оставив ощущение сухости, как будто она наглоталась песка. Эва, всхлипывая и откашливаясь, осела на пружинистую кровать Рэймсса, стоящую здесь же у двери, и благодарно приняла от него стакан воды. — И что это только что была за чертовщина? — спросил он, не меняя каменного выражения лица с тех пор, как увидел дома предполагаемую покойницу. Эва вытерла дорожки слез с щек и принялась за длинный, сбивчивый рассказ. Выговариваться всегда проще, чем слышать. Рэймсс уже на рассказе о самовольном чтении на мертвом египетском языке дергался от нетерпения, чуть ли не взрываясь от вопросов; а на моменте с нападением профессора стремительно поднялся, переживая, как будто Эва не сидела перед ним живая и почти невредимая. Не считая того, что она действительно умерла, и на этих словах Рэймсс застыл как вкопанный, бледный, глядя на нее с таким же выражением, с каким, наверное, читал заметку о гибели ее экспедиции. Отвернулся, скрывая не свойственные мужчинам эмоции, и вернулся на сидение рядом только когда Эва закончила свой рассказ событиями последних секунд, последствие от которых в виде покрасневшей шеи еще горело перед глазами. В САРКОФАГЕ ЛЕЖИШЬ СПЯЩАЯ, ОТВЕРГНУТАЯ ДУАТОМ СЛУГА ХАОСА! ТЫ БЫЛА СКРЫТА ВЧЕРА И ПОЯВИЛАСЬ СЕГОДНЯ! Я ОТКРЫВАЮ ТЕБЕ ТВОЙ ДОМ ХАТИ, ИБО ТЫ ИЗБРАННАЯ ДВАЖДЫ! ПРИДИ И ВЕРНИ ЗАБЫТЫЙ СТРАХ, ТЫ, ПРЕБЫВАЮЩАЯ В ГЛАЗУ СВОЕГО ПОКРОВИТЕЛЯ! ТВОЕ ИМЯ, УПАВШЕЕ В ПЕСОК, ВОСПЫЛАЕТ ОГНЁМ! ПРИДИ И НАЗОВИ МЕНЯ СВОИМ ИМЕНЕМ, ИБО У НАС ОДНА ШУИТ И ОДИН ИБ, ИБО ТЫ ЕСТЬ МОЯ МААТ, ИБО Я ЕСТЬ ТВОЕ БА, И ТЫ ЕСТЬ МОЕ КА! МОЕ ИМЯ — МЕРЕНСЕТ! Как Эва и ожидала, ее открытия стали для Рэймсса почвой для созидания, а не захоронения. Как лингвист, он хорошо читал иератические символы и составил с помощью Эвы буквальный перевод заклинания, пришедшего ей в приступе. Далее он сразу взялся анализировать, расшифровывать, вооружился записной книжкой и карандашом. В первую очередь — отверг предположение, что профессор попытался убить ее в борьбе за какое-то знание; наоборот, он убил ее, потому что каким-то знанием уже обладал. — В заклинаниях такой мощи, что ты описала, используются тайные имена. Вероятно, здесь провозглашается чей-то рен, который профессору был знаком, он узнал его и захотел уничтожить. Ох, как сложно. Так, в первую очередь, ясно, отчего твой призрак так разозлился — рен нужно хранить в тайне. Так что давай называть ее Мим. — Не поняла, ты на стороне этого демона?! Уверена, из-за него все и происходит! — Тем не менее, он убил твоего убийцу, Эва. Кто знает, может, он сделает это еще раз. — А зачем кому-то меня убивать еще раз? — вскричала Эва. — Потому что судя по заклинанию, убивали тебя частенько, — нервно хохотнул Рэймсс. — Смотри, здесь: «отвергнутая Дуатом». Значит… о, Аллах, — Рэймсс глубоко задышал, предчувствуя, что напал на след страшной тайны. — Эва, нашу Мим захоронили без возможности умереть по-настоящему. — То есть… заживо?.. — Не обязательно, — быстро возразил Рэймсс. Мысль о такой жестокой судьбе пугала его тоже. — Скорее, без соблюдения обрядов. Мне не очень понятны строки про хати и ка — не помню, чтобы кто-то мог разделять ка на две части. Но, кажется, теперь вы с ней ассоциированы, правда, каким образом — еще следует разобраться. Давай лучше разберем вот что: «пребывающая в глазу своего покровителя». — «Пребывать в глазу» значит находиться под защитой, — вспомнила Эва. — Верно. Мере… Вернее, имя нашей Мим переводится как «жена Сета», но такой формы среди женских имен тоже не помню. — Царицы нарекались женами Амона, — возразила Эва. — Сначала — жрицы, Эва, и только позже — царицы, и то, потому что фараон считался сыном Гора и им нужно было что-то не менее торжественное. Нет, смотри, здесь же в заклинании называют ее «слугой хаоса» — следовательно, была не «женой», а все-таки жрицей. — Женщины поклонялись богу ярости? — скептически переспросила Эва. Рэймсс беспомощно пожал плечами: — Сет все-таки бог не только ярости, но и хаоса, пустыни… ночи и темноты… войны… грома и песчаных бурь… да… ну, с другой стороны это объясняет, почему за все это время из всех женщин именно ты стала… ай-ай, шучу, хватит! Уйди! Отпусти! Это не я тут бессмертный! Эва отдала обратно вырванную у Рэймсса записную книжку, а он пригладил растрепавшиеся волосы. Оба смеялись, но вместо обычного беззаботного озорства в их смехе было что-то натянутое. — На чем мы остановились? «…в глазу своего покровителя». Ясно, имеется в виду, что жрица находится под защитой Сета. А если ты с ней ассоциирована, значит, твой обидчик был казнен в его славу. — Почему не до того, как он меня убил? — недовольно пробурчала Эва, и Рэймсс снова развеселился: — Демон-защитник только пробудился от тысячелетнего сна, а ты уже через пару часов в неприятности попала — даже утренний кофе ему допить не дала! Шутка озаглавила паузу, которую они взяли на обдумывание всего сказанного. И к самому невероятному — и в то же время самому естественному выводу пришли почти одновременно. — Рэймсс… — Быть может… — А что, если это не демон? — Мог ли бог ярости… — Разом лишить жизни всех в лагере? Вопрос отвечал сам на себя. К вопросу египетских культов Эва, в отличие от Рэймсса, относилась очень прагматично, как к социо-культурному явлению, неизбежному в древнем языческом обществе. Впрочем, Эва относилась так почти к любой религии — она родилась в мусульманской семье, отдана была в христианскую, но ни в одной из них не было настоящей истовой веры, которая оставила бы отпечаток в ее душе. Срок царствия египетского пантеона был в несколько раз длиннее любой из мировых религий, и между жизнью бытовой и духовной грани почти не существовало. А значит, любые нормы приспосабливались к обстоятельствам, а не наоборот; не существовало понятия ересей, апокрифов, канонов. Не считая анафемы, объявленной монотеисту Эхнатону, и то, это исключение лишь подтверждало правило. Так что Эва изучала больше историю религии, нежели ее содержание. Приемные родители Эвы больше 10 лет искали храм Сета, но тоже говорили охотнее об архитектуре, ориентировании в древних картах и будущих полях раскопов, чем о том, почему их так влекла фигура таинственного божества. Поэтому свое мнение Эва составляла сама. И ей казалось несправедливым, что воспитанные в строгой дихотомии добра и зла европейские египтологи по своей ограниченности окрестили Сета практически дьяволом кеметизма. Хотя на самом деле Сет, как и многие хтонические боги любых варварских культов, прошел путь от воина и защитника до персонифицированного зла. Но те полные восторженного ужаса эпитеты, которыми Сета нарекали, и те могущественные силы, что ему приписывали египтяне, очаровывали и отпугивали одновременно. Как будто бы этот путь был предрешен с самого начала, как будто даже во времена расцвета почитания Сета в его восприятии было что-то противоречивое, сложное, темное и гневливое. Эва продолжала дело родителей, но не из влечения к воинственному богу; она не находила его интригующим, не ассоциировала себя с его отверженной фигурой и не думала, что сделает сенсацию и обнаружит, что на самом деле Сет в песок зарывал только очень плохих людей, в храмовых фресках перевозил старушек через Нил и был покровителем котят сфинксов. То, что Сет оказался в ее голове, с изысканиями родителей или ее собственным поиском Эва не связывала. Это было совпадением. Потому что и выбор Эвы в качестве Меренсет было случайностью. Ошибкой. Она не могла иметь никакого отношения к неведомой жрице Сета, к тому же явно перед кем-то сильно провинившейся. — По крайне мере, теперь он сможет просто сказать тебе, где находится его храм, — произнёс Рэймсс, будто услышав мысли Эвы. — Думаешь, меня это все еще волнует? — А должно. Может, около собственного алтаря он будет сговорчивее?