V. Часть, в которой все переходят черту.

…На росписях храмового зала плясали огни факелов, и казалось, что нарочито орнаментальные вереницы колесниц, тянущиеся яркой краской по белоснежному грунту, живо дергаются, пытаются взаправду сорваться с места. Ей бы этого хотелось — чтобы ворвались сюда, грохоча деревянными колесами, чтобы накрыла пыль из-под копыт лошадей, которых подгоняет возница свистом, чтобы гремели щиты и дрожала земля от бега пехоты, чтобы стены пронзили тысячи стрел, а крики воинов, несущих и принимающих смерть, заполнили ее уши до глухоты. Чтобы кровь смешалась с песком под ее ногами. Все лучше, чем звенящая тишина, отражающаяся от камней столетнего храма. Все лучше, чем мирное потрескивание углей в курильницах — напоминание, что нет ни среди смертных, ни среди бессмертных свидетеля ее оскорбления, и некому призвать к ответу ее обидчика, что еще вчера был ее ласковым греющим пламенем, а нынче сжигал ее нутро. Лучше — тысячная армия царя, чем силуэт ее покровителя, заслоняющий от нее свет факелов и громадную тень бросающую на нее, спиной чувствующую стену, так, что видно в темноте только два сияющих алым свирепых глаза. О, он не просто зол. Он в гневе. И она — пойманная в ловушку, будто провинившаяся кошка за хвост схваченная, хотя не было за ней ничего, ни единого греха против его природы. Ее злость за такое обращение тоже кошачья, не идет в сравнение с опасной пантерой, но пыщет внутри вкусом горькой гвоздики — бутона, высушенного до того, как его цвету дали раскрыться. — Напомни, кому ты служишь? — Служу? — она оскорбленно вскинула подбородок. — Так ты этого желаешь? Чтобы «служила»?! В воздухе запахло предгрозовым озоном, низкий громовой звук прокатился по храму, сдувая песок с подножия торжественной стелы. — Желаю, чтобы не врала мне. Чтобы даже мысли не допускала, что можешь предать меня! — Да ради чего мне это делать?! — Ради власти, моя Меренсет. Все в этом мире, даже боги, желают только одного — власти. — Вся власть по-прежнему у тебя. — В ее голосе звенела сталь — то ли копий, то ли цепей; и звон этот был высокий, царапающий слух своей откровенностью. Если она и скрывала, то точно не предательство, а избыток верности — и веры. — У тебя всегда была полная власть, что ты еще хочешь от меня?! Но она слишком хорошо знала покровителя, чтобы думать, что слабость побежденного смягчит его бешеный нрав. Не важно, были ли у нее в руках копье с наконечником или цепи на запястьях, оружие или приговор — он был железом, из которого их отливали. Или все-таки не знала его вовсе? Как чужой горел в алом взгляде огонь, ярче факелов за его спиной. Огонь враждебный — пожар, но она обычно видела лазейку даже сквозь пламя, и стремилась к нему, потому что знала — выслушает и поймет. Мир был безжалостен к ней, как сметает и выпивает досуха песчаный вихрь любого, не нашедшего укрытие; и много лет — больше, чем могла сосчитать! — ее покровитель был ей и укрытием, но не бурей. Потому что он знал, что в этом мире она — лишь смертная без титула и семьи, беззащитная перед интригами сильных, и потому был той самой опорой, о которую ломаются копья завистников и недоброжелателей. Что же изменилось? Почему так отстранен, будто сам не свой? Будто демоны осмелились не подчиниться его руке, а пойти против, заполонить его голову, превратить в фигуру, больше похожую на каменного идола древности, чем ее личную святыню? — Тогда почему ты бросаешь ей вызов? Постоянно! — рыкнул гневно. — Если я говорю выдать твоих сообщников, я ожидаю услышать имена, а не отговорки. — Сообщников чего? О чем ты? — Когда взгляд мой отводила своей хворью. Рискованный ход, моя Меренсет — я мог и не явиться вовремя. Но ты полагаешь меня, бога хаоса, за свою ручную зверушку теперь? За быка на привязи? — Да о чем ты толкуешь, я не понимаю! — вскричала она. — Я не врала тебе — я не знаю ничего! Он сделал стремительный шаг вперед. Осклабился, обнажая ряд белых зубов с опасно сужавшимися резцами клыков: — Знай: изреченная ложь твоя станет для тебя укусом пригретой на груди змеи. — Твои подозрения оскорбительны! — выпалила она, но пожалела, стоило последнему звуку сорваться с языка — потому что ладонь покровителя сжалась на ее шее, притискивая к нагретому камню стены. Рядом с ним горело все, и она обычно тоже — но никогда прежде это пламя не было так безжалостно к ней. — Вот и прекрасно. Лучше отложатся в твоем капризном сердечке, чтобы ты даже не смела помышлять об этом. Ясно?! Он гремел металлом оружий в своем голосе, незнакомый, чужой; он встряхнул ее, пальцы сжались сильнее, оставляя следы — его пальцы, силу которых он всегда превосходно контролировал, каких бы усилий это ни стоило!.. В глазах его пылала страсть иная, чем та, к которой приручил — страсть хаоса, гибели, страха, ненависти, и пылала она так ярко, что ее искры падали в ее бездонный космос и загорались новыми звездами, затмевая старые, которые прежде передавались совсем иными чувствами и интенциями. Она закашлялась, когда из тела с воздухом начала уходить не жизнь — надежда и согревающее тепло будущего. И слезы на глазах выступили вовсе не от удушья. — Прозрачно ясно, как ночное небо, — выдавила она, и давление на шею исчезло. Но вовсе не это подстегнуло ее продолжить. — Страхом задавишь, послушнее собаки стану, но по имени меня не позовешь больше никогда. Этого тоже хочешь? Покровитель выдохнул. Что-то блестнуло в его глазах — за кромкой этого чужого выражения, будто ее заступник, которого эта незнакомая ярость заключила в темницу, еще бился со своими тюремщиками; но в конце концов демоны одержали победу. Она часто перечила ему, но то, что раньше звучало как вызов к барьеру, сейчас было ультиматумом — и он обдумывал его. Впервые обдумывал, стоит ли жертвовать ее свободой. Кажется, кроме каменной стены, царапающей спину, нет у нее в мире опоры. Возможно, никогда и не было. — Ты пожалеешь о своей наглости, — прорычал покровитель. — Нет. Ты пожалеешь. Ты власти хочешь, но над собой не властен. И оттого и сам знаешь, что не подчинюсь тебе. Пока сам себя не одолеешь — не подчинюсь. Не предам — но и не подчинюсь. И смотрела на него — маленькая смертная, хрупкая жизнь быстротечная, золотой взгляд земных драгоценностей против водоворота кровавых рек человеческих жизней — вокруг его звериных зрачков, пока день катился к завершению, и край диска Ра соприкасался с красными песками пустыни, призывая Нут расстилать свои сияющие темные покровы; а они так и стояли, минуты мучений друг друга продлевая в тяжелый, полный обмана и иллюзий вечер, но не желающие ни уступать, ни отступаться — не зная, что это будут последние их слова, и утро следующего дня они более не встретят вместе… …А ведь утро вечера мудренее — хотелось бы сказать, но вопросы, довлеющие над Эвой и Рэймссом, были такими сложными, что и утро не приносило ответов на них. Паром натужно гудел, похожий на покоренное чудище, рассекал успокаивающийся по мере отдаления от дельты Нила; большинство пассажиров забились вглубь его нутра подальше от невыносимой полуденной жары, под навесы и крыши, в соответствии с купленными билетами и рекомендованным их классам местам развлечений; и только Эва и Рэймсс видели в этом возможность избежать всякого свидетеля их разговора. Они расположились на скамейке у кормы, она — с широким хлопковым платком поверх широкополой шляпы, будто только что вышла из котлована на раскопе, он — в куфии, умело завязанной вокруг головы с узлом на лбу, чудом держащимся на волнистых длинных волосах. — Это самоубийство. — Как здорово, что я не могу умереть, — сухо пошутила Эва. — Ты умеешь вскрывать замки? Может быть, знаешь, где Дюпон прячет артефакты? А он их прячет, Эва, в этом не сомневайся! — В чемодане в чулке, скорее всего. Так делал Реммао. — Ты меня совсем не слышишь? — Рэймсс звучал так, как будто был на грани отчаяния. Им было что обсудить вдали от случайных ушей, особенно с тем, как нарастающий спор угрожал выйти из берегов. Рэймсса волновало братство и та причина, по которой они охотились на Меренсет, так что он считал, что стоит притаиться и послушать еще. Эва считала, что нужно было залезть в каюту Дюпона и забрать артефакт, тем более, что на ее стороне было благословение Сета — если его равнодушный отказ от помощи можно было таковым назвать. Она сама знала, что предлагает практически невозможное. Но время уходило; они встретили Дюпона на исходе второго дня путешествия, значит, оставалось не более трех, чтобы достать у него нефер. Эва не могла объяснить Рэймссу, что в сердце было неспокойно с тех пор, как она узнала о случайном соседстве с важной для Меренсет вещью; как будто последнее желание и сожаление Меренсет — что не сжала вовремя в кулаке, не шепнула одними губами тайное имя — передались Эве наваждением, пускающей ток по всему телу нуждой. Если семь Хатхор отстучали на своих звонких тамбуринах эти удары, как ступени, приблизив Меренсет и то единственное, что уцелело от ее захоронения — как могла Эва просто упустить свой шанс сжать в кулаке артефакт, даже не попытавшись дотянуться до него? — Дюпон слишком осторожный, чтобы доставать предмет во время пути, — с уверенностью сказала Эва. О манере поведения одержимых археологов она знала побольше Рэймсса. — Вряд ли он прикоснется к неферу, пока не начнет собирать вещи перед спуском на землю. — Но он поднимет шум, и никого не выпустят с корабля, пока не досмотрят полностью. Ты раскроешь себя перед ним! — И что он сделает? Кинется на меня с ножом при всех? Убьет меня? — Эва театрально закатила глаза. На самом деле, умирать было мучительно, она бы отдала все, чтобы больше не переживать этого — все, но не амулет Меренсет. — Да, они будут знать, что я не осталась в Каире. Но если за мной действительно следили, то эта новость была бы делом времени. — Эва, а я? — Рэймсс смотрел на нее прямо, и в его серьезности таилась почти оскорбительная мысль — он думал, она подставит его тоже. — А ты едешь на конференцию в Луксор и знать не знал, что я тут. При любом раскладе открещивайся, ясно? — Ты все еще не умеешь вскрывать замки. И вот на этом моменте план Эвы действительно заходил в тупик. Рэймсс продолжал настаивать, тыкать в единственную уязвимость, как беспомощное, но решительное дитя, и Эва, как полагается обидчику, храбрилась и фыркала, скрывая свою неуверенность. — Давай пока хотя бы расчистим мне путь до двери. Взлом единогласно лег на плечи Эвы, но патруль за Дюпоном был разделен пополам. Первым делом они сверили по часам вчерашние события, надеясь выявить паттерн: эти старики, оказываясь на отдыхе, находили комфорт в удушающей всякое живое сердце педантичности. Полдня до обеда было потрачено на спор, и требовалось понять, выходил ли Дюпон из каюты вообще: если нет, то он снова предпочтет вечерние вылазки в ресторан и кабинет, как в минувший день, и это упростит задачу. Проникать в чужую комнату в темноте почему-то казалось спокойнее, будто так они следовали старинному архаическому правилу, логика которого откроется только на практике, но обязательно спасет их в критический момент. Впервые за свое путешествие добравшись до палубы первого класса, они застыли в нерешительности, притворяясь, что смотрят на пыльную растительность на берегах Нила, но украдкой поглядывали на прохожих и каюты. Со стороны палуба ничем не отличалась от других: тот же деревянный настил, фальшборт высотой до пояса взрослого мужчины, обшитые железными гвоздями двери; но расстояние между дверьми показывало на относительный простор внутри кают, рассчитанных на одного или пару пассажиров. Здесь план ожил, оброс мясом и снова запах гнильцой: от одной идеи положить ладонь на ручку чужой двери, зайти непрошенным гостем в беззащитное личное и рыться там, начинала совесть подташнивать. — Я ученый, — сквозь зубы причитал Рэймсс. — Я должен защищать исследования и двигать этичную, беспристрастную науку, а не предавать ее! Эва такой уверенностью относительно себя не отличалась: она кто? Археолог, историк? Или проводник для духа жрицы, собеседник для божества или вероятный инструмент конца света? А можно ли назвать беспристрастным светилом науки тех, кто верил, что жрица Сета обязательно хочет и может уничтожить мир? Ей бы хотелось получить ответ на эти вопросы, но Рэймсс был прав — выбранный метод скорее отодвигал от нее желаемый ответ. — Я могу сделать все сама. — Нет, я просто должен был это сказать. Я принял решение, дал обещание. Но мы делаем дурное дело, и я надеюсь, что не зря. Когда со временем обеда палуба опустела, к двери заветной каюты приблизился слуга с тележкой. Он постучался и, когда Дюпон приоткрыл дверь, с поклоном отдал тарелки с ужином. Совсем лёгкий порыв ветра принёс его приглушенный голос: — Ужин не нужен. Заберете тарелки при уборке завтра. Очередная галочка заняла свое место в их наблюдениях, очередная ступенька приблизила их к мерзкому преступлению. Кажется, Дюпон был настроен только на вечерние прогулки. Неудивительно: за время раскопок он и так достаточно пропекся под солнцем и перед новым всплеском активности на конференции желал отдохнуть. Но кое-что они не продумали даже в своей самонадеянной слежке — то, что откроется соседняя дверь и Хейз выскочит практически на них, в спешке прикрывая макушку светлой шляпой. Эва и Рэймсс резко и совсем не подозрительно отвернулись к воде. Нервная дрожь их была способна согнуть металл перил хваткой тонких пальцев. Хейз чертыхнулся и вдруг сделал пару шагов к ним. — Извините, сэр! Вы говорите по-английски? Мои часы барахлят, нет сил. Уронил давеча в песок, представьте себе. Вы не подскажете время? Рэймсс развернулся, скрывая Эву от взгляда Хейза за своей спиной, и с нежным наклоном головы улыбнулся в ответ. Лживость предавала его манерам совершенно чарующую мягкость, как будто не было ничего приятней на свете, чем услужить сейчас этому англичанину. Хейз и правда сейчас не напоминал ни высокопоставленного дипломата Британской империи, ни члена тайного братства: обычный мужчина пятидесяти лет в круизном светлом костюме с тонким галстуком, чье невыразительное лицо с маленькими, пронзительно-светлыми глазами и глубокими морщинами немного приукрашивала рыжеватая с сединой бородка. В его голосе слышалась типичная лондонская невыносимая скука, а в вежливости — вкрадчивость, не дающая перепутать его с настоящей растерянностью. Только когда Рэймсс вытащил из кармана часы, глаза Хейза заинтересованно загорелись. Верный себе, Рэймсс и здесь нашел способ победить свою бедность, коль скоро часы были из дешевого металла с серебрением: он отнес их к знакомому гравёру из ремесленного квартала и заказал исполнить на крышке копию одного из барельефов с богом Тотом — с длинноклювой головой ибиса, именем в картуше, в пышном парике, тонкими руками держащий свои письменные принадлежности. Вещица вышла изысканная, единственная в своем роде, и неудивительно, что Хейз зацепился за нее, без спроса придержав руку Рэймсса. — Какая красота. Откуда? — На заказ, — коротко ответил тот. — Пятнадцать минут второго, мистер…? — Хейз, — тот, осознав свою грубость, торопливо протянул ладонь для рукопожатия. — Хамди, — представился Рэймсс своей фамилией. К счастью, одной из самых распространенных, данной ему в приюте, так что скорее всего она пролетела мимо Хейза, даже не достигнув его слуха. — Рад, очень рад. Вы знаете, кто это? — он ткнул в изображение Тота. — Бог Тот. Визирь Осириса, ночное светило, мудрость и время. — Увлекаетесь мифологией? Рэймсс пожал плечами. Эва знала, каких трудов ему стоило не развивать тему своих изысканий — он мог рассказать о каждом элементе на этом рисунке, начиная с определения периода иероглифов в картуше, но держался с достоинством и невозмутимостью — и даже отстраненностью, неприветливым холодом только что вскрытой могилы. — К какому учреждению прикреплены? — вдруг спросил Хейз. Проницательность, сразу узнавшая в Рэймссе не просто любителя экзотики, едва ли не заставила того содрогнуться, и он беспомощно раскрыл рот, не сразу сориентировавшись: — Надеюсь на аспирантуру в Каирском. — Подготовьте ещё парочку таких часов, и место ваше, — подмигнул ему Хейз. Рэймсс выдавил ответную улыбку. — Арчибальт! — кто-то кликнул его со спины. — Мы тебя потеряли. Поторопись, имей совесть! — Прошу меня простить, — Хейз торопливо прикоснулся пальцами к шляпе, откланиваясь; как Рэймсс и надеялся, фамилии его он не запомнил. Спустя несколько мгновений на палубе вновь наступила речная безмятежность, нарушаемая только криком огромного пеликана, хищно ринувшегося вниз за добычей откуда-то сверху. — Дьявол, — сдавленно простонал Рэймсс, перегнувшись через перила: в горле встал сухой комок волнения, его чудом не стошнило. Он не мог даже сказать точно: качается паром на волнах или земля уходит у него из-под ног. — Дьявол, Эва, он запомнил меня! — Но не вспомнил, хотя они следили за мной в Каире, — пробормотала Эва. Спокойствие ее было похоже на последнюю натянутую струну лютни и звенело с такой же пронзительностью. Ей не понравилось, с какой жадностью Хейз схватился за часы Рэймсса, как пристально всматривался в него; только мысль, что формально они еще могут быть ничем не связанными, успокаивала ее. — Теперь нам точно нужно поспешить. — Куда? Как?! Эва, Хейз не глупый человек. Он сложит два плюс два… — Что он свяжет? Что молодой ученый, который грелся на солнышке в тишине, залез в чужую каюту? — рявкнула Эва чуть громче нужного, и Рэймсс гневно всплеснул руками. — Извини, да, я молчу. Слушай. У меня есть идея. Не ругайся сразу, ладно? Мгновение Рэймсс просто ловил ртом воздух. — Что?! — наконец, выдавил он, вопросом формируя свое отношение абсолютно ко всему необъяснимому, возмутительном, слишком стремительному для его нервов происходящему. То есть пока он едва находил силы отвечать Хейзу, Эва, которой следовало быть начеку и не давать ему запомнить ее приметы, придумывала новый безумный план?! — Да-да. Смотри туда. Рэймсс сам не знал, чего ожидал, следуя взглядом за рукой Эвы. Забытый кем-то из матросов лом, выпавший у кого-то из кармана ключ, дрессированную обезьянку, люк в тайный лаз или статую Сета. Но вместо этого Эва показывала на человека, который палубой ниже скручивал мозолистыми, кривыми от тяжелой работы пальцами папироску. Мгновением спустя Рэймсс осознал, отчего черноволосая макушка верхом на мощных плечах казалась знакомой — именно этот феллах пару дней назад пытался стащить мешок у спящей Эвы. — И? — Попросим его, — сказала Эва с довольным видом. — Давай, отдышись и пойдем поговорим с ним. — Да кто ты вообще? — вырвалось у Рэймсса прежде, чем он подумал. И быстро осознал свою бестактность, но извиняться было поздно — Эва застыла вся, подняв напряженные плечи, и перевела на Рэймсса взгляд, который мог бы сойти как за занесенную руку с ножом, так и за униженный писк: за что? — Это я и пытаюсь узнать, — ответила только, прежде чем развернуться и помчаться к лестнице, ступая нарочито быстро и шумно, как будто каблучками пыталась пригвоздить уезжавшую опору к месту. Проклиная всех — и себя, и неизвестное братство, и Сета с его жрицей, Рэймсс поспешил за Эвой. Голова его не переставала кружиться — потраченные нервы требовали подпитки. У него, может, тоже было время обеда, и в мешке оставались еще лепешки, хумус и хушаф, но вместо этого они неслись навстречу очередной катастрофе. Иначе как назвать попытку сговориться с вором? Рэймсс, своей неосторожной фразой оттолкнувший Эву, не успел схватить ее за рукав и остановить, чтобы вразумить — ведь доверять проходимцам было опасно, гораздо опасней, чем вести светские беседы с Хейзом. Но она уже шла к феллаху, и тот, завидев их, обернулся во всю свою внушительную ширь. Смотрел, он, впрочем, на Рэймсса, даже когда Эва заговорила первой: — Как вас зовут, эфенди? — Кто спрашивает? Рэймсс, почувствовав, что вопрос адресован ему, вздохнул. — Мы — попавшие в деликатную ситуацию путники, такие же, как и вы. Я — Рэймсс, это — моя сестра Эва. — Филат, — коротко кивнул им мужчина. Докрутив папиросу, он ловко соединил концы бумаги, но не закурил — спрятал в карман. Греческое имя, европейская, хотя и сильно потрепанная одежда выдавали в нем кого-то большего, чем уличного босяка — человека с историей, и Рэймсс не был уверен, что хочет ее знать. — Вы пытались ограбить меня, — перехватила Эва диалог. Мужчины уставились на нее, но удивление, что должно было отразиться на лице Филата для благоразумного и немедленного отрицания своей вины, вместо этого исказило лицо Рэймсса, не ожидавшего, что их дипломатия будет включать в себя шантаж. Филат же остался отвратительно невозмутимым. — Нет, ханым. Я снимал ползущего по вам скорпиона. — Бросьте, — усмехнулась Эва мрачно. — Вы пытались меня ограбить. Причем прямо на палубе при свидетелях. И у вас с собой еще бог знает сколько ворованного. Филат приподнял брови, уже серьезней вглядываясь в самонадеянную девицу и ее тихого братца. Оба щуплые, прихлопнет их одним движением, как только почувствует реальную опасность — или когда заскучает от их смешных угроз. А пока позволил говорить; уж больно соскучился по бойким красавицам вроде нее. В Каире, куда ни плюнь: либо прячущиеся в платки, будто он дракон какой-то, от одного вида которых уныло; либо продавшиеся, с девичьими косами как злой насмешкой над своей юностью, сразу под нос требовательную ладонь подставляющие и смеющиеся издевательски. А брат у нее совсем не воин, захочет Филат его сестру — только худыми костями возмущенно греметь и сможет. Но взгляд у брата изучающий, умный, решительный, свойственный некоторым черноглазым. Вот почему такие самонадеянные и крылья еще никем не подрезанные: его сестрицу даже насилие не сломает, а по брату видно, что отомстит иначе, изощреннее, холодно. Это стоило взять в расчет. — Смотри в чем дело, — продолжала Эва. — Один человек задолжал мне и теперь скрывается на этом пароме. Обещал признание и книгу выпустить в соавторстве, я провела его в найденную мной гробницу, чтобы он связался с Департаментом древностей и своими спонсорами — а он кинул меня и вынес все сокровища. — Копатель? — Археолог! Уважаемый профессор! А оказался жадным ублюдком. По-моему, он даже не собирается регистрировать находки — отдаст государству только половину, всякие глиняные черепки и свитки, а другую, которая с драгоценными камнями — продаст! То, что для историков было преступлением, для Филата было неразумной тратой первой половины на ублажение чиновников, когда можно было все просто оставить себе. Пожав плечами, он коротко уточнил: — Ну? — Мне все равно на сокровища, но он забрал то, что я хотела найти в гробнице — папирусы. Мне нужны только они. Остальное ценное, что я прихвачу — отдам тебе, если ты поможешь вскрыть замок каюты. Филат хмыкнул, коснулся пальцами губ, словно пытался по привычке поддеть сигарету; почесал белую полоску шрама под глазом. Только это и выдало его смятение от неожиданного, но заманчивого предложения. Приглядевшись, Рэймсс заметил, что и грудь, виднеющаяся в вырезе хлопковой рубахи темными завитками волос, была вся в рубцах. — Кто тебе нужен? — Дюпон из каюты №14. Я все сделаю сама, заберу свое и твое. Даже выберу, что ценное будет и что сбыть проще получится. От тебя требуется только быстро и желательно незаметно вскрыть замок. Не смотри, что третьим классом еду — я просто не хотела попадаться ему на глаза. По рукам? — Как, говоришь, звать тебя? — Эва. А это Рэймсс. — А что, Рэймсс язык проглотил? Хотя, рядом с такой амазонкой неудивительно, — хохотнул он. Рэймсс почувствовал, как краска гнева приливает к лицу. — Видал таких, много. Всегда такие властные, страстные… Филат опустил взгляд на Эву, продолжая ухмыляться. Смотрел сверху вниз, хотя она была рослая, как и многие египтянки, даром что стройная, как тростник; ее счастье, что Филат предпочитал наливную мягкость округлых фруктов, а не сладкую древесину. Закончил, выдержав паузу, чтобы не забывали, кто просить пришел, а кто милость оказывает: — …А потом натворят делов и прибегают за помощью. Такие гордые. Такие умоляющие. А я не могу остаться равнодушным к даме в беде. Эва уже скрипела зубами, не зная, что и Рэймсс позади нее сжимает кулаки, отговаривая себя от драки, в которой проиграет. — Будь по-твоему, амазонка. Вытащим сокровища. Сочтемся по справедливости. А ты не переживай, эфенди, — кивнул Рэймссу. — Честных людей не трогаю. Но взгляды, которыми они обменялись, не были добрыми. *** Операцию было решено не откладывать — более уверенными в своих действиях они бы не стали, наоборот, решимость таяла с каждой минутой, с которой разум осознавал масштабы планируемого. С этого момента время пошло в обратном порядке, и закатное солнце было знаком начала, а не конца. Сумерки занавесили небо и далекие берега своими сизыми покрывалами, ветер принёс первую после засушливого дня прохладу, рабочие прошлись по палубам, зажигая фонари. Эва и Рэймсс перекусили своими скромными запасами, пока Филат исчез в ресторане, сговорившись на определенное время у лестницы на палубу. Встретил их возбужденный, говорливый, с жалобами, что официанты приняли его за араба и не продали виски, хотя он показывал им христианский крестик. — Высокомерные ублюдки, а? — повторял, глядя, как тянутся ряды господ и дам, выходящих на вечерний променад, как стучат трости по палубе выше и складками раздуваются светлые платья, обнажая икры в дорогих полупрозрачных чулках. — Ну мы-то их сегодня надуем как следует. Он откровенно веселился, и каждый заряд его смеха картечью бил по нервам Эвы. Грабеж, разбой, беззаконие — она считала это крайней мерой, уделом умирающей надежды, которой по крайней мере не хвастаешься. Впервые она видела больное удовлетворение от перспективы множить страдания ради собственной выгоды. Рэймсс не скрывал презрения к их вынужденному союзнику, но его можно было понять: таких проходимцев повидал на своем веку, еще и сам наверняка от них натерпелся. Эва же надеялась смягчить его решительный антагонизм, по крайней мере, пока дело не будет сделано. Филат был столь же нужен им, сколько и опасен. Они выбрали настоящего подонка себе в союзники, и это весьма красноречиво характеризовало их в этот момент. Были ли они, действительно, теми злодеями, как представляли их Дюпон, Хейз, Реммао?.. Рэймсс коснулся плеча Эвы, выводя ее из трясины опасных размышлений. — Один стук в стену. Запомни, не важно, нашла ты нефер или нет — ты выходишь немедленно. Слышишь? — Выхожу немедленно, — болванчиком повторила Эва, не ощущая смысла слов ни на языке, ни в разуме. Оба мешка с пожитками теперь болтались на плечах Рэймсса. Пока Эва роется в каюте, они с Филатом должны были стоять на стреме. В их действиях не было согласованности, все зависело от обстоятельств; но кто-то должен был дать сигнал Эве, а другой — стараться задержать свидетелей. Паром издал новый гудок — менялся режим управления, проходила вечерняя пересменка. Заиграл вновь где-то патефон с веселыми саксофонными сочинениями джазменов. Дюпон вышел из каюты, запер ее на ключ, постучался к Хейзу; спустя мгновение они вдвоем поднялись в ресторан, живо возобновляя явно свежий спор о Лозаннских переговорах и о том, будет ли существовать Османская империя к моменту, когда пароход пришвартуется в Луксоре. Филат, впрочем, не спешил воспользоваться затишьем. Он докуривал сигарету, не замечая или не желая замечать, что дым постоянно уносился ветром в сторону Эвы, забивая ей горло горьким травянистым запахом. — У тебя ведь даже нет инструментов, — пробормотал Рэймсс. На что Филат лениво вытащил из кармана руку, демонстрируя ему блестящий ключик. — Это от другой двери, — пояснил он. — Стащил у одного ротозея на палубе. Ключи все немного отличаются, но если амазонка одолжит мне шпильку от своей шляпки, будет вам и инструмент. Уже привыкшая к манере Филата общаться, Эва даже не смутилась. Когда палуба опустела, а оба предмета оказались в руках вора, он наконец-то выкинул окурок за борт и приблизился к двери каюты. Присел, методично поковырял шпилькой в замке, просунул ключ, надавил — и замок щелкнул, сдавшись без боя. — Лампу внутри рекомендую не зажигать, — сказал он, кивая на свободную теперь каюту. Эва опешила: — А как искать?! — Надо было раньше думать, — хмыкнул Филат. — Ну, зажигай на свой страх и риск — но если она не успеет остыть, Дюпон заметит. Чертыхаясь и проклиная всех, Эва ринулась внутрь, захлопнув за собой дверь чуть громче нужного. Через мгновение в маленьком окошке все же замаячил тусклый свет. Рэймсс оглянулся на Филата: — Почему нельзя было предупредить раньше? Тот продолжал издеваться над парочкой зубрил, решивших, что им все по плечу, и они могут помыкать любым, кто был одет хуже них: — В наш договор наставничество не входило, эфенди. Рэймсс скрипнул зубами. С каждой минутой перспектива быть избитым казалась оправданной ценой за возможность испортить нос на этой мерзкой роже. Нет, надо было сделать это еще тогда, когда он попытался ограбить Эву, а теперь они были этой мерзкой роже обязаны. Так что Рэймсс, цокнув, как будто собирался презрительно сплюнуть, сделал шаг в сторону. Ему следовало осматриваться по сторонам, предупреждая приближение свидетелей, а не зыркать на Филата. Эва клялась, что ей потребуется всего лишь несколько минут — пять, от силы десять, хотя Филат уверял, что у нее в запасе все двадцать, так что лучше пусть как следует поищет его сокровища. Отвернувшись от двери, Рэймсс щелкнул карманными часами, сверяя время и мысленно начиная отсчет. Время, все это время галопом несущееся в опережение солнца, теперь тянулось невыносимо, и даже собственный шаг казался вязким, заторможенным. Слишком громким. Слишком солдатским, хотя ему повезло родиться так, чтобы избежать участия в имперских войнах. Ночная тишина — слишком подозрительной. Патефонная музыка из-за другой двери за углом — и та, казалось, растягивалась, и танцевальный блюз, от которого ноги прежде сами пускались в пляс, теперь слышался натужным и совсем не музыкальным. Рэймсс оглянулся на Филата — тот стоял поодаль на обеих ногах, неподвижно и крепко, как будто водная качка была ему совсем нипочем, и палубный фонарь играл медными отблесками на его загорелой коже. Если Рэймсс был египтянином — потомком тонких и длинных фигур на храмовых росписях, то Филат больше напоминал эллинских атлетов, одного из гетайр Александра Великого. По стене скользнула тень. Рэймсс крупно вздрогнул, готовый бежать предупреждать; но то была игра воображения. Не без стыда он заметил, что холодный пот уже пропитал его собственную рубашку, и одернул себя, мол, сосредоточься. Эве сейчас страшней, и ее безопасность зависит целиком от тебя. Он снова сверился с часами: прошло пять минут. Желваки на его челюсти вздулись от крепко сжавшихся челюстей. Вдруг сзади раздался скрип палубы. Рэймсс обернулся, и краска схлынула с его лица. Дюпон и Хейз приближались к ним — степенно, но неотвратимо, уже не переговариваясь, в упор глядя на Рэймсса, так что сомнений в их неслучайном появлении испарились из его головы с последними надеждами на благополучный исход. То не профессора ступали к нему, а неизбежные всадники их личного Апокалипсиса; возмездие, воплощенное в этом ужасающе тихом спокойствии палубы. Дюпон кивнул Филату, и внезапно неподвижная поза последнего обрела истинный смысл: он не высматривал свидетелей. Он ждал их в назначенный час. Он сдал их. — Скотина! — процедил Рэймсс, бросившись вперед. В кои-то веки из его головы исчезли все мысли, и только кровь стучала, требуя черной мести: он задушит его сам голыми руками, и никакие силы небесные не оторвут его, будь Филат силен хоть как Геракл. Да, точно, ему стоит только затеять драку, и Эва услышит, выскользнет сама и спасется — помоги ей Сет! А он отвяжется, придумает, будто его угостили опиумом и обойдется побоями и парой дней в тюрьме. Теперь это — уже точно стоящая цена за то, чтобы пустить Филату кровь. Но прежде, чем он успел приблизиться, Хейз молниеносным движением вынул из-за пазухи револьвер. — Назад. Рэймсс остановился как вкопанный, чуть не въехав лбом в устремленную на него железную пропасть дула. Сердце ухало в груди, как бешеное, казалось, поставь его сейчас вместо двигателя парохода — и движение не изменится; но вместо этого Рэймс только поднял руки, подчиняясь. — Стой здесь и только посмей дернуться. — Хейз подошел ближе, тесня Рэймсса к фальшборту, пока он не уперся в него ногами и не покачнулся над бездной. — Слуга дьявола. Я заподозрил неладное, увидев тебя сегодня утром. Знаешь ли ты, какой поганой силе служишь? Рэймсс сжал губы, затворяя за ними ответ. Уж не попытаются ли они его вразумить? Или считали одержимым тоже? В любом случае, Рэймсс сейчас мог только браниться, и только на Филата, к которому неизменно возвращался его взгляд. Даже сквозь лучи фонаря над его головой, частично залепившего его зрение своими отсветами, Рэймсс видел эту гадливую ухмылку за спинами противников. — Ничего личного, эфенди, — пожал плечами Филат. Ублюдок не прекращал забавляться. — Зачем мне сокровища, с которыми так много возни, если я могу получить сразу деньги и работу? Хейз кивнул его словам. Скорее всего, ему пообещали место на очередных раскопках. Что ж, им же хуже, когда Филат предаст и их. Дюпон достал свой револьвер и толкнул дверь в каюту. Рэймсса затошнило, перед глазами поплыло: сейчас все и закончится. Вся их история, не успевшая начаться… Но из каюты раздался рык Дюпона: — Ее здесь нет! Куда подевалась ведьма?!