IV. Часть, в которой Эва плывет по течению.

X век до н. э., Фивы

…Ее дом стоял на последнем оазисе на границе пустыни, там, где виднелась песчаная равнина за верхушками редеющих пальм. За пределами глинобитных стен солнечный диск Ра уже закатывался за горизонт, алый свет накрывал все живое, предвещая очередное сражение Сета и Апопа, из которого ее бог ярости снова выйдет победителем. Но в помещении этого богатого дома дротик с треском врезался в расписную колонну, держащую свод, совсем рядом с ее головой. Вибрирующий звон тростникового древка стал песней тревоги в этой опасной тишине. Слуги, с тревогой наблюдавшие за стычкой великой госпожи с известным стражем из гвардии самого царя, бросились врассыпную, а она обернулась; блеск гнева золотого взгляда был способен затмить даже ее украшения. — Ты осознаешь, кому угрожаешь, несчастный?! И встретилась с другими глазами, цвета фиолетового лотоса на неподвижной воде. Именем посвященный солнцу, князь меджаев белизной принадлежал луне, столь обожаемой ею, особенно выделяясь на фоне двух фланкирующих его смуглых воинов, но не уступая им ни в росте, ни в размахе плеч. — Ты идешь с нами. Сама или силой потащу. — Не пожалею, прокляну за одну мысль об этом. — Против защиты Саамона не властен твой злой бог. Ей бы поднять руку да сдернуть с шеи красный яшмовый нефер, призвать на помощь покровителя. Ведь не зря покровитель строго сказывал, глядя в упор сверкающим в ночной тьме рубиновым взглядом, что сила амулета — не каприз заскучавшего дитя, а крик о помощи; коли по блажи использует — пожалеет, а если взаправду нуждаться будет — он поможет и не упрекнет ни в чем, исполнит свой долг. Она берегла, знала, что не стоит испытывать терпение хаоса. Даже если собственное было на исходе. — Ты теперь и поганому жрецу служишь, князь? — ядовито рассмеялась, пока гнев свирепствовал, поднимаясь от нутра к голове, захватывая ее мысли. Имя, произнесенное военачальником как сквозь толщу воды — подобно заклинанию, ненавистно и страшно, и ее охватила такая дрожь, что задрожали стены, подернулось рябью реальность… …И вот она уже на каменном полу вечного дома с ужасом читает собственное рен на простом ящике из кедрового дерева, а первый верховный жрец Фив стоит над ней в белом, с лентой заклинаний через грудь, и читает свой страшный заговор. Она хотела закричать, проклясть, позвать своего непобедимого заступника, но ее губы слепили горячей смолой. Нефер болтался бесполезно между грудей, и угрозы покровителя теперь казались детской сказкой; как же он будет зол, узнав, что дала себя погубить, не издав и того крика, не воспользовавшись силой его демонов! Ведь руки ей скручивают за спиной, и, извернувшись, она увидела белого князя: исполнил угрозу, притащил силой, каменный, сильный и непоколебимый. Она замычала сквозь обожженные, кровоточащие губы: зачтется на Суде Осириса, как пошел против Маат, отняв принадлежащую богам жизнь, умрешь такой же страшной смертью, и потомки твои умрут в бесчестии, отвечая за твои грехи, пока не останется никого, кто бы почитал тебя. Но князь вдруг посмотрел в ответ, приняв ее крики за плач, и на застывшем лице его не было ничего, кроме смирения и едва заметной судороги боли. — Не промучаешься долго, — пробурчал тихо, как будто даже утешительно. Прихватив за затылок, оторвал ее голову от своей кожаной, золотом отделанной кирасы и с легким замахом и неуместной аккуратностью вырубил ударом о каменный пол погребальной камеры… И открыла глаза уже снова Эва, резко пробуждаясь от глубокого сна; разлепила губы в немом крике, чувствуя фантомную боль ожогов. Но ее окружали не низкие известняковые своды погребальной камеры, а утопающий в тени скалистый берег Нила за бортиком крытой палубы парома. И у самого носа маячило не красивое лицо луноликого князя — а другое, с красным загаром по темной коже, сухим взглядом и зловонным нервным дыханием. Не было и рук, сжимающих запястья — только одна, змеиная, тянулась к мешку с пожитками, который Эва обнимала во сне. — Не пожалею, прокляну за одну мысль об этом, — прошипела Эва на мертвом языке, как будто до сих пор во сне. Не важно, что бандит не знал этих слов: в местности, где перемешивались национальности и диалекты, общение часто проходило на уровне жестов и интуиции. Эва не догадывалась, что отразилось на ее лице, но это что-то заставило мужчину отступить; скривившись от досады, он бросил на нее последний злой взгляд и ушел обратно к своему месту. Эва завозилась, окончательно отряхивая с себя остатки реалистичного сна. Обычно беспокойные видения, часто мучавшие ее по ночам, растворялись в забвении, как в водах древнегреческой Леты. Но, видимо, взятый разумом курс на египетский культ изменил что-то и в ее подсознании, без труда погрузив ее в транс, в котором не было обычного абсурда снов. Нет, наоборот, все было слишком достоверно. Одинаково реальны были и полупрозрачный калазирис, открывающий грудь — из сна, и из настоящего — промокшая от холодного пота даже сквозь сорочку блуза и сбившаяся в комок юбка, открывшая колени в темных чулках из дешевой вискозы. Одинаково реальны были блестящие от ароматного масла гладкие волосы, стелящиеся по плечам, и непослушно завившиеся от влаги пряди и легкие уколы шпилек, на которых держалась шляпа и пучок на затылке.

За пару суток до этого

Если честно, Эва не хотела привлекать ничье внимание не только потому, что скорее всего где-то в душных бюрократических кабинетах медлительные каирские чиновники готовили свидетельство о ее смерти, пока неизвестные наемники пытались оправдать их усилия, в самом деле лишив ее жизни. Еще до того, как четверка неизвестных обеспечила ей аттракцион мучений в виде избиений ногами и смерти от неаккуратных ножевых ран, Эва скрывалась по самой простой причине: убегая из лагеря Реммао, в числе «самого необходимого» она прихватила с собой его деньги. И ей не хотелось бы, чтобы люди задавались вопросом, почему она, выбравшись из пустыни, не пошла в жандармерию и откуда у единственной выжившей из экспедиции есть средства кататься по Нилу на пароме, не заботясь о поисках новой работы. Ни Эва, ни Рэймсс не считали, что она сделала что-то плохое. Во-первых, она не была виновна в смерти кого-либо из экспедиции; она, наоборот, сама чудом уцелела. Во-вторых, Реммао и так пытался забрать ее жизнь, и по крайней мере она в ответ могла забрать его наличные, которых у именитого на все египтологические сообщества профессора оказалось с собой достаточно. Это она ещё скромничала, не обыскивая его как следует. В-третьих, Эва не мародерствовала по всему лагерю: зашла только к Реммао и английскому графу, который финансировал предприятие. Так сказать, позволила ему профинансировать другую, более значительную для истории экспедицию. Не снимала драгоценных перстней с окоченевших пальцев или часов с жилетов, не тронула археологические ценности. Только банкноты и монеты. И сумма, покинувшая с ней лагерь, оказалась больше, чем ее жалованье за пару месяцев. Однако Эва не собиралась шиковать, и нижняя палуба на пять дней пути была компромиссом между необходимостью и возможностью — паромы по Нилу были дорогим удовольствием. Рэймсс поэтому и был почти в предвкушении. Для парня, что успел пожить беспризорным босяком, каждый осваиваемый предел цивилизации казался новой подписью на приказе о прекрасном будущем. Жизнь немилосердна к потерявшим родителей сиротам; немилосердны боги даже к посвященным им слугам, видел он на примере Эвы, но уже не удивлялся. Она поделилась фразой Сета: «гостей, с добром пришедших, не обижу», и Рэймсс согласился, что множественное число было богом употреблено не случайно. Но отправился с подругой вовсе не из-за гарантий собственной безопасности, а потому что единственное, что умел голодный мальчишка на плавящихся от жары злых улицах — это мечтать. Мечтать о чем-то грандиозном и великом в своей жизни, даже когда другие говорили ему, что жизнь сиротам отпущена жестокая, как божье испытание. Вот божье испытание их обоих с Эвой и нашло. И, ненадолго, божья благодать. Утром второго дня восхитительная изумрудная зелень под зонтиками раскидистых пальм редела, бледнела — паром покинул оазис Фаюм, последнюю границу перед владениями алого и пустынного Верхнего Египта; и теперь за илистыми берегами не видно было горизонта, скрывающегося в кочующих песках. Вот только рогулки по парому днем принесли больше прока от созерцания этого пейзажа, проносящегося за фальшбортом, чем в расследовании: под навесами за столиками обсуждали только показавшуюся в тростнике морду бегемота, а в библиотеке, играющей роль мужского клуба, не было ни одного знакомого лица. Рэймсс понимал, что скорее всего лучшие представители исторической науки отсыпались в каютах, но все равно негодовал, упуская время. К вечеру они снова расположились на своих арендованных матрасах на общей палубе. Рэймсс достал из чемодана папку с репродукциями и расшифровками Книги Хемсета, которые делали приемные родители Эвы; он не постеснялся выразить свою досаду тем, что прежде она не посвящала его в их исследования. Эва сама только отмахнулась, сказав, что Рэймсс может забрать их вообще. От имени «слуги Сета» неуютно скреблось, будто тут же не своей становилась, будто мелкий паразит тихонько напивался ее кровью где-то под кожей, а она не могла его найти, чтобы выдавить. Так что Эва, проворчав что-то нелестное в адрес древнего жреца, устроилась с мешком в обнимку и быстро задремала. Конечно, для главной героини совершенно удивительной мистической истории в Эве было слишком много элементарной логики и скептицизма. Поэтому Рэймсс был с ней не согласен в одном, самом главном — неслучайно Меренсет избрала Эву своей союзницей. Неслучайно Сет приходил с ней поговорить, пусть его присутствие не требовалось. И сейчас, когда Эва спала напротив него, неуклюже свесив голову на свой мешок, Рэймсс любовался ею — целомудренно, будто в самом деле был ей братом. Эва родилась египтянкой, и все выдавало в ней восточную кровь: кожа красного агата, тонкое телосложение, плавные черты лица, в которых застыла какая-то особая магическая женственность. Она с достоинством носила европейскую одежду, и все ей было к лицу: вышедшие из моды, но все еще живущие в гардеробе длинные юбки выделяли тонкую талию и природные изгибы, а модные прямые платья, хоть и не сидели так, как на европейских актрисах с открыток и реклам, все же открывали стройные ноги и подчеркивали невесомую, девичью хрупкость. Но главное — то, как Эва всегда несла себя с достоинством королевы, грациозная, похожая на пантеру из далеких саванн. Спешащая по делам, быстро доедающая скудный студенческий завтрак, слушающая упреки Реммао, на раскопе перемывающая дюжину черепков по локоть в грязной воде — и все равно всегда на голову выше всех, кто пытался ее принизить. Оттого Рэймсс предпочитал греться в лучах этого волшебного света, а не пытаться его потушить. Пусть эта сказка о древних чудесах, будто из нового романа сэра Хаггарда, была чужая — Рэймсс решил сделать ее своей мечтой. А себя — ее героем; а там, может, на камнях древнего алтаря Сет зачтет ему эту помощь, и все окажется не зря? Но, приглядываясь к Эве, он заметил, что вовсе не видения бессознательного заставляли ее дергаться, как марионетку под невидимой ладонью. Эва бормотала под нос вполне осмысленными звуками, которые не складывались ни в одно знакомое слово, но звучали как настоящая речь. Рэймсс замер, осознавая, что, возможно, первый из живых людей — не считая Эвы, она мухлюет своими божественными связями — слышит звучание настоящего египетского языка. Того, над познанием которого бились лучшие египтологи мира; того, на котором написаны все обожаемые Рэймссом манускрипты; того, на котором говорили древние цари, делали жертвоприношения жрецы, неджесы пересказывали сказки и легенды вечерами за хеком и торговались вавилонские купцы в оазисах… И который Рэймсс не мог понять, но в который вслушивался жадно, чувствуя, как от торжественности момента все переворачивается внутри. К Эве, отвернувшейся от него спиной, приблизился осмелевший вор — чей-то слуга или копатель, надеявшийся рекомендоваться хорошо платящим белым аристократам. Вор был тихим и ловким, но Рэймсс не сомневался, оценивая размах плеч в полтора раза шире его собственного, что кулак у него пудовый. А ученый не был воином; по уличным дракам за монетки времен детского бродяжничества Рэймсс не скучал. Да и Эва просила не привлекать к ним внимание; в конце концов, на что ей одержимость древним духом и покровительство Сета? От неприятности Эва избавилась сама, проснувшись и нашипев на вора на египетском. Таким образом, вторым после Рэймсса живым свидетелем мертвого языка стал какой-то тупорылый громила, который скорее всего даже не знал, какой по счету Рамзес одержал победу в битве при Кадеше. — Что ты ему сказала? — полюбопытствовал Рэймсс. — Предатель, — буркнула Эва. Значит, когда ее грабят — он не при чем, а как говорить с единственным в мире носителем древнего языка — так он само внимание. — Сказала, что прокляну. — А ты умеешь? — Нет. Рэймсс насмешливо хмыкнул, а Эва вдруг подумала, что это даже далеко не самый странный разговор, что она имела с лучшим другом. Зато он давно перестал обращать внимание на невероятные события — наоборот, с самым невозмутимым видом убрал записи книги Хемсета в сумку и протянул Эве руку. — Вставай. Пройдемся и поедим как люди. Раз уж мне не досталась каюта, дай хоть побывать в ресторане! *** В перенаселенном, многокультурном, не знающим среднего между богатством и нищетой Каире река Нил казалась сплюснутой баржами, домами, скованной мостами; Нилу было тесно, как и любому, кому не повезло родиться здесь, в стране, более доброй к иностранцам. Но стоило оставить бурную метрополию позади, и берега задышали, как будто раздувая свою широкую грудную клетку с ребрами из покатых песчаных спусков и затянутого тростником побережья. В небе высоко висела луна — единственный источник света в плотную африканскую безоблачную ночь, и ее серебряный свет и искры звезд рассыпались по пенным хребтам волн и тонули в речной глубине. На палубе главенствовал шум винтового механизма и воды, что попадала в очередное человеческое изобретение и, выливаясь, бередила эту священную темноту. Нил и в свете солнца казался винным, мутным — полным плодородия, которым он то щедро делился с обитателями берегов, то отступал, накапливая новые силы; а в ночи будто показывал свое истинное лицо, мощь секретов, которые тысячи лет посвящало ему вероломное человечество. Паром, весь обвешанный фонарями, как рождественская елка, разрывал эту темноту, чтобы пройти ее насквозь, но она смыкалась за их кормой, будто не потревоженная вовсе. Над палубой жужжали насекомые, влекомые лампами и смесью ароматов из цветочных духов и терпкого пота, которые искусственные парфюмы и были призваны перебить. Эва и Рэймсс прошли вдоль небольших каютных дверей — за одной из них слышался чарующие ритмы блюза, заставлявшие приплясывать даже несмотря на шаркающие, прерывистые звуки явно заслушанной патефонной пластинки; поднялись по крутой винтовой лестнице. Уличный ресторан, крытый одним навесом, производил приятное впечатление: на белых скатертях мягко горели свечи, блестели приборы, официанты скользили черными тенями между ними, нежно звеня тарелками. Здесь тоже играла музыка: квартет исполнял что-то из популярных оперетт, и хотя ветер периодически уносил звук в сторону жавшихся к берегу деревень — туристам хватало, чтобы перебить гнетущую тишину реки и пустыни и приободриться. Несмотря на приятную прохладу, свободных мест было достаточно, и Рэймсс с Эвой попросили посадить их в укромный угол, куда навес отбрасывал самую длинную тень от луны. Официант неодобрительно посмотрел на длинные волосы Рэймсса, на вещи, которые они носили с собой, но ничего не сказал. Как и на сравнительно простой заказ: лепешки, бобовые котлеты и холодный каркаде с пахлавой. Нравы после войны, в самом деле, стремительно менялись, и сегрегация уже велась по готовности отдать деньги, а не по классу билета или свежести воротничка — если, конечно, ты не был совсем уж оборванцем или чернокожим нубийцем, спрособного одним своим видом довести случайного американца до истерики. — Я вижу, что ты ждешь рассказа. Я не знаю, как описать этот сон, — мрачно произнесла Эва, пока они ждали еду. — Я увидела, как за ней пришли, как прокляли, как убили. Вернее нет, я не просто видела… я переживала все сама. Как будто по-настоящему была ею в этот момент. — Была… «Мим»? Была в Древнем Египте? — уточнил Рэймсс. Сдерживать нетерпеливое любопытство было сложно, и он едва ли не вцепился в салфетку, направляя нервное движение в пальцы, а не в голос. — Да. Я была в доме. Калазирис, вот это все… — Эва неопределенно махнула рукой, и Рэймсс чуть не взорвался: «вот это все», быт Египта, который был известен только по фрескам! Но невероятным усилием заставил себя сидеть смирно и молчать. — Она жила очень богато. Я нарисую тебе потом план дома и узоры на стенах, не пыхти, — добавила между делом. Рэймсс выдохнул: он-то и не заметил, что задержал дыхание. — Извини. Эва мотнула головой. Ей было приятно отвлекаться, избегая разговора, но он должен был состояться. — Ты сказала, за ней пришли. Язык во рту тяжелел. Эмоции, скомканно пережитые во сне, набухали, казались такими настоящими, что превращались в вату, которой она набивала себя, как куклу. Злость, безнадежность, отчаяние… разочарование. — Трое солдат. Все в высокой должности, служащие при царе. Она знала одного — главного. Называла его… — …«посвященным солнцу», но аллегория вдруг вынырнула из памяти не мертвым словом, а вполне живым именем, что как будто всегда там жило. Она ощутила снова эту досаду, тревогу, разочарование, вспышку ненависти — от обиды. И за залепленным смолой губами он с не меньшей болью жглись на языке, следуя за его именем: — …Амен. Он был альбиносом. Он… как бы… арестовал ее? Эва не была уверена, где в Египте проходила грань между нападением и арестом; в те времена, несмотря на существование законов, с преступниками явно не церемонились и ордеры не предъявляли. Но Амен был не один, действовал на глазах у всего дома и двух солдат, и хотя он не назвал преступления, за которое Меренсет следовало лишить права на погребение, в их диалоге подразумевалось, что оба знали, почему он пришел. — По приказу царя? — Нет. По приказу верховного жреца. Он называл его Саамон. Амен сказал, что у Саамона была защита против Сета. Сказал: «не властен твой злой бог». А я… она, — поправила Эва. Рэймсс не подал виду, что обратил на это внимания. — Подумала, что не успела воспользоваться амулетом для призыва Сета. — Думаешь, он не говорил с ней, как с тобой? — Нет, наоборот. Они общались регулярно. Она вспоминала, как он шутил, злился… …Касался. Но это воспоминание Эва оставила себе. Ничего не пришло в голову Меренсет, кроме рук, осторожно закреплявших амулет на шее, и глаз — близко-близко, ближе, чем Рэймсс сейчас перед ней. Кажется, и ею, и Меренсет просто руководило зудящее одиночество. Эва не знала, по чему было разрешено тосковать жрицам Сета, но могла сказать за себя: с тех пор, как все ее время начала отнимать работа на Реммао, она и забыла, что такое вечера в шумных дансингах, часы в темных синема, робкий восторг студентов-аспирантов, неотесанная прямота солдат и смелые ухаживания молодых путешественников, проматывающих деньги богатых родителей — с которыми поговорить было не о чем, но, в целом, и незачем. Нет, сказала себе Эва, абстрагируйся от эмоций, ощущений и страхов, которые не можешь назвать своими. Тебе нужна объективная картина, факты, а Меренсет-злодейка только путает мысли, когда врывается в них своих заглушенным смолой мычанием. — Разве царская гвардия исполняла приказы жреца? — продолжил расспрашивать Рэймсс. — Нет. Я думаю, имел место какой-то произвол. То есть, они могли представить это как арест, но на самом деле потащили ее сразу в гробницу, и там уже никакой гвардии не было. Только они: Саамон и Амен. Держал меня силой, не давая коснуться амулета Сета. А губы мне залепили горячей смолой, чтобы не разговаривала. Эва содрогнулась, вспоминая отчаяние Меренсет, понимающей, что попалась в смертельную ловушку. Она даже не заметила, как снова заговорила в первом лице, представляясь непосредственной жертвой, а не свидетелем. — Саамон исполнил ритуалы, но я не помню всего. Амен вырубил меня о каменный пол. — У Саамона был в руках папирус? Как он выглядел? В шкуре леопарда и парике? Эва хмыкнула. Чисто научный интерес Рэймсса не раздражал, наоборот — вызывал восхищение. — Нет. Он читал по памяти. Одежду его тоже тебе нарисую. — Сможешь вспомнить, что он говорил? Так же, как ты записала заклинание пробуждения. Эва покачала головой, надавив на переносицу пальцами. Головная боль сжимала ей череп терновым венцом, и чем больше она пыталась сфокусироваться на фигуре жреца, тем сильнее пульсировало в висках. Стоило закрыть глаза, и ее затягивало в воронку — от речного простора и звездного неба в темницу каменных стен мастабы, где она тысячи лет билась беспомощной птицей о скромную роспись из ненастоящих, издевательски плоских лотосов. Ресторанный квартет с их веселенькой песенкой, воодушевленный гомон разговоров, мерное покачивание парома — все это закручивалось тоже, то ли сном, то ли реальностью, и Эва последней осознанной мыслью поняла, что если пробудет в воспоминаниях о сне еще немного — она потеряет сознание или сойдет с ума. Или с этого корабля прямо в Нил. Неожиданно Рэймсс схватил ее за руку, и это привело Эву в чувство. Она подняла голову — и встретилась с его омертвевшим от волнения лицом. Не размыкая губ, он прошипел: — Не оборачивайся! И с его голосом позади Эвы раздались мужские голоса, заставившие ее резко опустить голову и благодарить этикет открытого ресторана, предписывающего ей сидеть за столом в уличной шляпке. — Профессор Дюпон, я уже и не ожидал увидеть вас на людях! Дюпон был лучшим другом Реммао и его главным соперником, товарищем еще со времен Сорбонны. И судя по звуку, он отодвигал стул прямо за спиной Эвы, с которой здоровался в коридорах университета, и усаживался рядом с вторым секретарем английской дипломатической миссии, уполномоченного по делам наук и искусств. — Простите, Хейз. Думаю, вы понимаете, что в последнее время у меня мало поводов для радости. — Дюпон, действительно, звучал мрачно и устало. Если не знать, что он оплакивал убийцу Эвы, можно было бы ему пособолезновать. Следующие слова прозвучали ровно, как будто он говорил заученное поздравление. — Слышал об успехах Вашего брата в Индии. Ваша страна должна гордиться вашей фамилией. — Что вы. Мой вклад совсем небольшой по сравнению с вашими находками. Представляю, как через неделю куратор Британского музея будет писать нашим историкам гневные письма, сетуя, что вы увели открытие прямо у них из-под носа. Это явно расшевелило Дюпона. — Да, безусловно, это поворотный момент… могила, где нарочно не соблюли мумификацию… — судя по растерянной речи, он был занят выбором ужина в меню. — Но видите ли, я не хочу спешить с докладом о нем. — Почему?! — Моя находка имеет значение гораздо большего масштаба, и я хотел сначала представить ее в узком кругу. Так сказать, нашем, понимаете? — Расскажите, я сгораю от нетерпения! Неужели вы нашли еще листы? — «Листы»! — Дюпон фыркнул саркастично и горько. — Нет, я нашел нечто, выходящее за границы мечтаний… и до сих пор виню себя в этом. — Когда они отпустили официанта с заказом, Дюпон произнес, не скрывая волнения в своем признании: — Не ведая что творю, я открыл гробницу ведьмы хаоса, вероломной Меренсет. Той самой, что не может зайти в Дуат и умереть по-настоящему. Той самой, что знает имя Сета. Хейз ахнул. С ним, беззвучно — Эва и Рэймсс. — Это правда. Я принял ее сначала за гробницу обычного фиванца Нового царства из-за ее скромных размеров, но отсутствие имени над входом насторожило меня и подстегнуло продолжить. Внутри был такой же простой саркофаг с весьма посредственной, плохо сохранившейся росписью, на которую я, идиот, даже не обратил внимания. Но внутри — тело, похороненное без обрядов, в позе эмбриона, завернутое в козлиную шкуру. Увы, слишком поздно я увидел рен с обратной стороны крышки. Слишком поздно понял, что сделал, но не успел даже отшатнуться — подул такой нечеловеческий ветер, что я решил, что сам Сет решил засыпать меня песком здесь же. Но скоро все закончилось, и я вышел наружу, не зная, чем обернется эта находка. К сожалению, пока что — самыми худшими ожиданиями. — О чем вы? — Вы ведь знаете, что Реммао был убит? — Разбойниками, да, я читал об этом… — Нет, дорогой друг. Реммао был убит своей ассистенткой, чье тело Меренсет в этот же момент выбрала пристанищем своей ка. Ка, как вы помните, Хейз — двойник, жизненная сила, и этим двойником стала бедная девочка. Несомненно, настоящая она в этот момент умерла. Судя по всему, первым порывом Реммао было попытаться отправить ее обратно в Преисподнюю, лишить земного пристанища, и нет сомнений, что ему хватило бы сил расправиться с девчонкой, будь она еще собой. Но вместо этого он был найден в луже крови со свернутой шеей. Со стороны руки Рэймсса и Эвы, так и оставшись соединенными на столе, могли напомнить свидание влюбленных; на самом деле они вцепились друг в друга до побелевших костяшек и полукружий ногтей на ладонях, а любой подошедший ближе испугался бы их бледности и в ужасе остекленевшим глазам. Они не видели ничего, обратившись в один только слух и острую необходимость молчать, не издавать ни звука. — Так это правда?.. — голос Хейза опустился на несколько тонов. — Да, это правда. Несчастные в лагере стали ее следующими жертвами, после чего ведьма продолжила свое кровавое шествие по Каиру. Нам повезло, что жандармерия все свалила на бандитов, и мы смогли провести собственное расследование там на месте. Это дело нашего братства, а не безмозглых каирских чинуш. — Господи… а ведь Реммао всегда был одним из лучших среди нас. Если бы он только знал, кого приютил рядом… — Реммао сделал то, что должен был. Позаботился о том, чтобы мы знали, кого искать. Записка в его дневнике раскрыла нам все в подробностях — в том числе фрагменты заклинания, призвавшего дух ведьмы. Жаль, что этого недостаточно, чтобы ее остановить. — Вы думаете, она все еще жива? Та ассистентка? — О, да. Я послал надежных людей выследить и убить ее, но представьте себе — они были умерщвлены все в один миг тем же способом, что и Реммао. Даже не успели убежать. Так что это не проклятие Тутанхамона или другой детский лепет любителей призраков. Мы имеем дело с настоящей дьявольщиной, как и было предсказано, и теперь она угрожает миру. — Дюпон, вас попросят предъявить хоть что-то. — Я понимаю. Конечно, записи Реммао при мне. Но останки ведьмы рассыпались, поверьте мне наслово. Не было ни одной канопы, тело осталось нетронутым, а едва солнце коснулось ее — не уцелело даже зубика. Козья шерсть, в которую ее обернули — и та распадается на волоски, стоит к ней прикоснуться. Но сохранилось несколько амулетов, что были при ней, и кое-что из ее украшений. Их я и везу, чтобы представить нашему обществу. — А саркофаг? — Остался в надежном месте. Думаю, он нам ещё пригодится, если мы хотим вернуть ведьму туда, откуда она пришла. Эва не выдержала — дернула рукой, прислонила ее ко рту, чтобы впиться зубами и не закричать. Где-то был приготовлен для нее гроб, и хоронить не собрались не менее эффектно, чем Меренсет, обрекая на вечные муки. — Ну, и что?.. И что же дальше?! Оставил ли нам жрец какие-то подсказки? — Конечно нет. С чего бы ему оставлять что-то ведьме в небытие? Но артефакты… нет, Хейз, не смотрите на меня так. Они ждут нашей разгадки, но я не буду давать вам фору, как бы ни любил вас, — и мужчины скупо, нервно рассмеялись. Затем заказали вина — привелегия иностранцев в арабской стране; подняли бокалы за Реммао. Их вечер возвращался в русло праздности, к которому пришелся кстати кебаб из баранины. Однако его пряный запах, достигнув Эвы, вызвал у нее только тошноту. Рэймсс оказался прав — они действительно услышали больше, чем должно было прозвучать на конференции. Но вместо ответов они получили только вопросы, а от глубины их заблуждения у Эвы начиналась клаустрофобия. Нет, она не была ведьмой или злодейкой! Ни она, ни Меренсет не желали ничьей смерти и не совершали «кровавого шествия»; крови всегда было больше от ее собственных ран, чем от тех, кому Сет сворачивал головы уже после ее смерти. Эва стремилась вырвать Меренсет из себя во что бы то ни стало, но потому что это угрожало ей, а не всему миру. Эва ведь чувствовала ее в те моменты, когда кто-то произносил ее рен, помнила ее сон, в котором Меренсет ещё попыталась поговорить, вразумить этого Амена и его воинов. В жрице было гнева — до краев и с пенкой, самодовольства и странной уверенности, что перехитрить и покорить весь мир может — осадком на дне, да не успела испить чашу до конца, когда головой шарахнули об пол. И смятений — в цвете и кислинке, что до сих пор чувствовалась на языке. Сводящий скулы вкус разочарования и предательства… Интересно, расплата настигла их так же быстро за пределами гробницы, как настигала нынешних убийц? Сломал ли Сет их шеи за то, что погубили его слугу? А может, это Сет все-таки был злом, что «угрожает миру»? И, Господь… что-то угрожает миру из-за нее? Вопросов было так много, что пальцы скручивало от желания достать походный блокнот и выписать хоть что-то, как будто на бумаге комок слов превратится наконец в карту. Но Эва боялась привлечь внимание, и ей оставалось только сидеть, прикладываясь к нестерпимо кислящему ко дну чайника каркаде, искать мучительно в уме начало нитки, затерявшейся в клубке, и с тревогой заглядывать в лицо Рэймсса, пытаясь прочесть в нем страх или отвращение, вызванное словами Дюпона. Время проходило, отмеряемое лишь ударом волн о борта парома. Дюпон и Хейз распорядились подать кофе им в библиотеку, и притаившиеся шпионы были свободны всего спустя какой-то час. Лицо Рэймсса оставалось каменным, сероватым от бледности под смуглым загаром. Ничего не изменилось в его движениях и жестах, когда он оставил официанту расчет, жестом позвал Эву подняться, пропустил ее вперед мимо столиков, подал руку на крутой лестнице. Они достигли зоны отдыха на носу корабля — места живописных видов днем и пугающей непроглядной тьмы ночью. Уселись на плетеные кресла. Рэймсс выдохнул: — Что за чертовщину они вообще обсуждали?! — Ты не думаешь, что я хочу уничтожить мир? — Конечно, нет! Эва, какого… Он не закончил, потому что Эва вдруг уткнулась в свои лишенные перчаток ладони и громко, от души всхлипнула. Слезы брызнули сами собой — впервые с того дня, как она ревела посреди засыпанных раскаленным песком трупов товарищей по экспедиции. Облегчение и ощущение опоры от надежности Рэймсса стали первой хорошей эмоцией за последние пару дней, и внутри Эвы что-то оборвалось, как будто она наткнулась на родник посреди пустыни и плакала — не от надежды, а благодарности. Они все еще могли проиграть, их ждала страшная неизвестность, по сравнению с которой кромешная тьма африканской ночи была лишь детской сказкой. Но покуда рядом было человеческое тепло — умирать было не так страшно. Не так страшно, как прощаться с жизнью в руках предателя, глядя в глаза беспринципного завистника… …Что это были за мысли? Кто предал ее, отдав в руки вечного плена гробниц? Саамон имел с ней старые счеты? Царь, которому подчинялись воины? Амен, заламывающий руки? Или, может быть, сам Сет? Не имеет значения, ведь у нее настоящей — живой — сейчас другие проблемы… — Эй, ну, эй, — заохал Рэймсс, подсаживаясь ближе и неловко поглаживая Эву по плечам. — Ты чего? Испугалась? Он протянул ей платок, достал из своего мешка флягу с водой; Эва насилу успокоилась, лишь периодически вздрагивая от слез. Истерика еще клокотала в груди, но теперь в ней уже было больше усталости, чем эмоций. Привалившись к плечу друга, она глубоко задышала. — Если хочешь, обсудим завтра. Эва покачала головой. — Мне нужен нефер. — Какой нефер? — Они сказали, что в могиле были найдены амулеты. Среди них должен быть нефер, ее способ связи с Сетом. Он нужен мне. Пришла очередь Рэймсса тяжело вздыхать. В этом движении под щекой Эвы была вся тяжесть их положения. — Они сказали много чего еще, знаешь? Они были в курсе, кто такая Меренсет, до того, как вскрыли ту гробницу. Они говорили о каком-то братстве, которое скрыло смерть Реммао и послали за тобой убийц, зная, что ты бессмертная. И о том, что Меренсет знает имя Сета. Воздух, плотный и болотистый над гладью реки, вдруг стал сухим, царапающим кожу раскаленным жаром. Эва вся сжалась, как кошка перед нападением, и вцепилась в руку Рэймсса. — Он здесь. — Кто? — Сет. И оба вдруг осознали: Рэймсс произнес ее рен вслух. Тот открыл рот сказать: но я же союзник?! но не успел; блеснуло что-то в темноте, будто падающая искра звезды, и Рэймсса тяжелой силой столкнуло что-то с кресла, так что и Эва чуть не потеряла равновесие вслед за ним. Рэймсс попытался подняться, дико озираясь, но едва оперся на локти — те были выбиты из-под него, и он с глухим стоном стукнулся спиной о палубу. От невидимого давления тело его свела судорога, лицо побагровело. Эва вспомнила, как сжались невидимые руки Сета на ее шее, когда выкрикнула имя Меренсет; ее он припугнул, а Рэймсса может задушить взаправду. Эва бросилась вперед, упала на трепещущую грудь Рэймсса, заверещала, хотя здесь, казалось, воздуха не было вовсе, только песчаный вихрь, забивавший глаза и рот: — Оставь Рэймсса немедленно! Он не желает мне зла! Он не специально! Он спасти меня пытается, а ты иди лучше задуши тех, кто охотится за мной! «До них тоже доберусь, как защиту Саамона сломаю, не сомневайся», — низко, вибрируя от гнева, прошипел божественный голос, но Рэймсса отпустил — и тот бешено закашлялся, сворачиваясь на бок. Темные волосы разметались по палубе, словно лоскуты некогда богатого платья. — Тогда в другом помоги. У них ее амулет. Нефер, подарок твой. Помоги достать его. — Мгновенная идея схватить неуловимого бога за хвост вырвалась наружу требованием, за которое Эва тоже отчасти ожидала наказания, но никак не ответа: «Не проси у меня того, что можешь получить сама». Не сказав ни да, ни нет, Сет пропал так же резко, как появился. Влажная прохлада, бриз и речные мошки хлынули на них, как волна сквозь открывшуюся плотину, и Рэймсс жадно глотнул воздуха с привкусом ила. Обессиленно откинув голову на палубу, он уставился в звездное небо. Ни у него, ни у Эвы больше не было слов, которыми они могли бы выразить положение, в котором оказались.