VII. Часть, в которой Сету никто не верит

Как сладко было спать без сновидений, пусть даже всего пару часов — пробуждение случилось естественным и быстрым, ум остался трезвым, и Эве не потребовалось вспоминать, как она попала в чужую халупу без окон и почему думает на арабском. Им повезло — мужчины ближайшей деревни именно в тот вечер засиделись допоздна за кальяном во дворе старосты, и потому, хоть и встретили путников опасливым недоверием и рукой на кинжалах за пазухой, все же согласились их выслушать. Представившись выпавшими из лодки путниками: студентом юридического факультета и его сестрой, Эва и Рэймсс своей историей (и несколькими монетами) разжалобили жителей, так что те уложили гостей в брошенном доме, коих в деревнях в последнее время оказывалось все больше. Несколько тонких одеял сердобольных местных сравняли колючие тростниковые циновки на каменных постелях, выступающих прямо из стен. Едва ополоснув лица, руки и ноги от дорожной пыли, не раздеваясь, Рэймсс и Эва забылись долгожданным сном, будто под головами у них были лучшие подушки из гусиного пуха, а не собственные мешки. Теперь же сквозь цветастую занавеску, служившую им дверью, тянулась узкая дорожка плавленого золота — это рассвет оставлял след, как крадущийся мимо своих беззащитных жертв вор, намекая, что раззявы упускают выгоду раннего подъема. Рэймсс ещё спал, положив руку на чемодан с книгой, словно обнимал возлюбленную. Эва тихо поднялась со своего места — каменные кровати не скрипели, как пружины тахты в их каирской квартире — и скользнула за занавеску, приветствовать пробуждающееся солнце. Под его тёплой, прогоняющей ночной холод лаской можно было ненадолго притвориться, что умиротворение ждет ее в свои объятия. И когда все закончится, когда они выберутся и этих недоразумений, время заметет за ними кровавый след преследований и они вернутся в свою академическую рутину — будут в их жизни часы долгого, спокойного сна, полный желудок и такие же утренние часы без укоризненного цоканья стрелок часов, отмеряющих срок до очередной беды. — Эй, городская! — весело окликнула ее компания проходящих мимо девушек в простых платьях, подпоясанных платками, и с высокими глиняными кувшинами на головах, чья форма оставалась в истории неизменной, пока сменялись могущественные империи и великие тираны. — Пойдем с нами за водой? Эва махнула рукой и вприпрыжку устремилась за ними. Обычно ее взгляд был обращен к цивилизации — европейским манерам, городским развлечениям, черным блестящим автомобилям, шипящему радио, ловившему звуки музыки прямо из воздуха своей тонкой серебряной антенной. Но с тех пор, как в узоры ее жизненных ритмов вплетала свои нити Меренсет, порой даже сами ощущения Эвы менялись. Она поймала ослепляющее дежа вю, словно она уже ходила вот так — оставляя позади низкие домики, по мягкой янтарной от рассвета дороге в щекочущей щиколотки траве, среди женщин в незамысловатых прямых хитонах и с открытыми лицами под звон их медных браслетов; и чувствовала это предвкушение, когда дорога съехала вниз. Девушки вывесили несколько ярких платков у самого начала спуска — своеобразный знак «не беспокоить» — и с веселым гомоном скатились к воде. Оказалось, до деревни протянулся один из небольших каналов Нила — естественного происхождения, но ещё в незапамятные времена расширенный земледельцами для орошения своих полей. К нему вел небольшой травянистый спуск, свободный от тростника, где густая листва смоковниц создавала изумрудное ущелье, а ветки над водой служили причалом и сидением. Девушки без стеснения избавились от одежд, развесив их здесь же на деревьях; они видели друг друга здесь регулярно, с самого детства, и нагота не смущала, а сближала. Эва представила, что зашла в общественную баню, не считая того, что ее простая хлопковая короткая камисоль с полоской кружева по подолу вызвала слишком много внимания и энтузиазма; одна из девушек даже вызвалась постирать ее, чтобы Эва с непривычки не испортила вещицу в речной воде. Речная вода, впрочем, была не холоднее, чем та, что набиралась из колонки во дворе каирского дома. Эва даже не дрожала, окунаясь с головой и принимая передававшееся из рук в руки простое мыло — не такое душистое, как из универмага, но прекрасно избавляющее от засохшего пота и грязи. Здесь водные процедуры не были временем для уединения и душевного очищения, приходящим с физическим; наоборот, гам разговоров перекрывал даже плеск воды, с которым купальщицы дразнили друг друга. Эву засыпали вопросами, добрыми насмешками, сплетнями о людях, которых она не знала. И Эве было приятнее кивать и смеяться в ответ, удивляясь насыщенности жизни в маленькой общине, нежели кривить душой, рассказывая этим приветливым гостеприимным новым подругам вынужденную ложь о себе. Да, они с Рэймссом — дети горожан, выучились грамоте, он — студент юридического и, может быть, станет большим человеком, если Египет будет самостоятельной страной, а она работает в школе с маленькими детьми и проходит курсы машинистки. — А муж не против? — удивилась одна из девушек. — У меня нет мужа, — ответила Эва. Вопрос поначалу даже поставил ее в тупик. — Что? — воскликнули девушки. — Но почему отложили свадьбу? — Свадьбы тоже нет, — покачала головой Эва. — Какая свадьба без жениха? В ответ они вскричали наперебой: в ее возрасте и без жениха? Родители долго ищут подходящего? Или расстроилась помолвка недавно? А что же другие подумают, неужели это нормально? А дети?! Их удивление порывом ветра потревожило хрустальные колокольчики — это Меренсет заливисто смеялась, так наслаждаясь ответами Эвы, будто сама не могла бы сказать лучше. За ней вдруг засмеялась и Эва — потому что веселье Меренсет было густым, объемным, а не пустой тоской по оставленной в песках древности некоей семье. Сердце забилось с такой силой, будто эту бурю — про свадьбу, жениха, мужа — время не поглотило, а наоборот, настояло в своем алом сердечном соку. — А у твоего брата суженая есть? — спросила одна из девушек, когда стало ясно, что ответа от Эвы они не добьются. — А кто за студента пойдет? — фыркнула другая. — Он ничем семью не обеспечит, и еще непонятно как устроится! — Зато сразу застолбить будущего чинаря! — засмеялась третья, теперь уже Эва недоумевала, почему они смеются. Эва была им что зверушка в зоопарке — хочется приголубить, потрогать, приручить, изучить. Спрашивали, действительно ли все барышни носят что-то настолько неприспособленное к жаре, как она заплетала свою копну в высокую прическу и правда ли, что они в городе завивают кудри горячим металлом. Затем помогли промыть всю длину от пыли и речного ила, одолжили полезные масла. По спине Эвы вскоре струилось черное шелковое полотно волос — ненадолго, конечно, пока снова не завьются на воздухе. — Отец, лимон созрел, и снята кожура, Твоя голубка честь сберегла! Одна из девушек, развешивающая простиранную одежду на деревьях, затянула не мелодичную, но ритмичную деревенскую песенку. Удары дерзких слов падали в пустоту там, где им должно было отскакивать от боя инструментов и отражаться в звонких монетках на шалях для танцев; но их заменил веселый свист и неумелое, но старательное подражание недостающим инструментам, пока иные присоединились к куплетам. — Но сок его так сладок, так пьянит, Что наш голубок в танце том стоит! — Вассифа скоро выходит замуж, — доверительно шепнули Эве на ухо. Сама Вассифа — низенькая, крепкая, широкоротая — принялась танцевать, помахивая бедрами, как виновница торжества, вопреки стыдливому румянцу, ползущему от щек до самой груди. — Ай-яй, невеста, не скрывай улыбку, Твои поля приняли дождь! Твои плоды созрели, и дрожит уж ветка, Готовь же сладкий шербет, о хозяйка! Нетрудно было догадаться, о чем была песенка, которую обычно тянули на женской половине, развлекая невесту перед церемонией. Замужние подначивали юных, невеста обмирала, принимая — или с нетерпением ожидая — свою долю, а Эва устроилась на ветке, выжимая волосы по прядям. Снова странное дежа вю охватило ее, будто она чужими глазами — глазами Меренсет, разумеется — смотрела со стороны на буйство радости; не религиозный арабский ритуал, а идущее от самой плоти предвкушение, первобытное ощущение страха перед переменами, которое нужно прогнать, как прогоняют плясками птиц с поля и демонов с земли. И будто чувство это Меренсет было знакомо; она была и той, что прогоняла, топча каменные полы до мозолей, и той, что стояла, боясь даже пошевелиться. — Отец, лимон созрел, и снята кожура, Твоя голубка честь сберегла! — Гляди — сама передумаешь! — выкрикнула одна из девушек, хлопнув Эву по плечу. — Васиффа хоть по любви замуж выходит? — спросила Эва, хотя знала ответ: невеста не плясала бы с такой гордостью, если бы не жаждала освободиться от своей «лимонной кожуры». — Да, повезло ей. Отец отдает за молодого кузнеца, хотя городской племянничек шейха сватался. Только ему уже под сорок, не покорил одним золотом нашу девку! — скабрезные комментарии посыпались в сторону Вассифы, но та только отмахивалась. Стало ясно — девушки тайну хранят от старейшин, кто на ночные свидания бегает, хоть между собой и обсуждают. Эва сделала вид, что прислушалась к песне, застыв с блуждающей улыбкой — сама потянулась к Меренсет; что за странный характер чувств в ней томился? Были ли у нее ночные свидания, или жрице Сета было не дано познать любви? Эва возродила в воспоминаниях собственный скудный опыт: темная аллея недалеко от дома, горячие руки какого-то красивого солдата ползут с талии вниз, под ее ладонью тонкая рубашка на мужской груди и быстро-быстро бьется сердце, взволнованное ее жадно распахнутыми навстречу поцелуям губами. Эва не переходила определенную черту, но всегда топталась у нее; чай не миледи, не создана для церемонного брака, соединяющего земли, а кто по любви возьмет — некоторому опыту только рад будет. Но стоило вспомнить узловатые загорелые руки Сета на плечах, на спине — Меренсет хмыкала в унисон, будто не делила покровителя в воображении с новым своим телом. Но как только Эва позволила собственным воспоминаниям захватить ее, эти же руки вдруг сомкнулись на шее. Совсем как тогда, стоило Эве по глупости открыть имя Меренсет Рэймссу и Сет в ярости прижал ее к двери, лишая возможности говорить. Или — Меренсет не подражала, не копировала, а двоила, как мираж — как Сет теснит ее к храмовой стене, угрожая расправой за непослушание, и точно так же придерживал за шею, как шавку. «Не обманись его добротой, — прошептала Меренсет ее же голосом. Эва прижала холодную ладонь к горлу, туда, где собирался горький ком и билась беспокойная, полнокровная жилка ее человеческой жизни, словно защищаясь от притязаний на нее. — Они все одинаковы. Сет, Амен, Саамон, Реммао, Филат… Все, кто считают, что ярость может чем-то обладать, хотя она только опустошает. И я обещаю тебе — каждый поплатится от нас за это». — Ты в порядке? — Эву встряхнули; она и не заметила, как начала терять равновесие, соскальзывая с ветки. — Голова закружилась, — пробормотала Эва и приняла кувшин с водой. Несколько освежающих глотков прошлись мимо застрявшего в горле камня эмоций преданной Меренсет, не подточив его острых углов. — Небось с голода, — посочувствовали ей. — Ты же ночью натерпелась! Возвращаемся в город — и попросим накормить тебя и брата твоего. Да и солнце, преодолев пороги неба, начинало входить в зенит и угрожало припечь каждого, кто не спрятался от его мощи. Утренний девичник начал сворачиваться. *** В доме старосты, куда их с Рэймссом пригласили вскоре после возвращения, гостеприимные хозяева наконец сориентировали путников по времени и пространству. По удивительному стечению обстоятельств ближайшим городом оказался Эль-Минья — и путники соединили руки в радости, потому что для обоих город был родиной, хоть и покинутой сравнительно рано. Жизнь в таких местах шла медленнее, чем в главных туристических городах, поэтому можно было не сомневаться — они вспомнят улицы, узнают чайные и магазины, улизнут от любого преследователя в узких переулках рынка. Но следующие новости были не столь приятными: до Эль-Минья было несколько часов, а в деревне не имелось ни одного вьючного животного, с которым они готовы были бы расстаться даже за деньги. Ослов и мулов едва ли хватало для ежедневной работы и выживания, не говоря уже о верблюдах — такая роскошь водилась только у городских да у бедуинов, как единственная их драгоценность. Рэймсс с Эвой могли взять с собой из деревни воды и провизии и отправиться в путь, полагаясь на жребий — выпадет ли им пустая дорога, спасительный караван или разбойники. Или они могли дождаться кочевников здесь, в гостях, коль скоро бедуины всегда заходили в деревню пополнить свои запасы да продать разное добро. Каким бы ни было решение, выдвигаться в путь стоило только после обеда, когда зенит солнца не угрожал запечь человеческий мозг в его черепе, как в глиняном горшочке — от полуденной жары не спасала ни соломенная шляпка, ни арафатка. Поэтому друзья вернулись в свой глинобитный дом, пахнувший ветхостью и запустением, пылью и трухой. Здесь еще пряталась ночная прохлада, охраняемая стенами и вытянутым окном под самым потолком; деревянная решетка на нем, преломляя солнце, становилась узором из света и теней, покрывавшим бесхитростное жилище будто ковром. Деревня отправлялась на работу: держали путь в поля, нагружали фыркающих ишаков. Эва и Рэймсс оказались в стороне от деятельности, где гостям было не место, но у них тоже было чем заняться. Они забрались на кровать Рэймсса — ту, что пошире; приготовили блокноты — без сомнения, вопросов и ответов будет столько, что в голове не уместишь; и достали Книгу Саамона из ее железного саркофага. Настало время познакомиться с мыслями убийцы Меренсет, заклинателя, что умудрился портить чужие жизни даже спустя три тысячи лет. Книга содержала фототипии частей свитка папируса, печатанные на дорогой мелованной бумаге. Видно было, что иератическое письмо пересекало его неоднородно, то растягиваясь величественными стихами с самодельными картушами и даже неумелыми иллюстрациями, то сбивался в плотные, нервные строчки. Гравюры были проложены калькой, и за каждой следовал текст перевода на английский, в который они и погрузились, потеряв счет времени. *** «Я, неджес, отданный [богу] Сету и нареченный засим реном Хемсет по воле красного повелителя, [сего дня] принял в сердце и глазу моем бога Амона. Правогласный царь Хеджхефер, сын бога Гора, владыка Та-Мери, назначил [мне] сан херихеба стовратных Фив. Белая лента заклинаний пересекает грудь, а я храню силу Сета в чреслах, и он подвластен мне. Я Херуифи двуглавый, я есть союз сокола и пса, под светом незримого Амона скрытый от власти покинутого покровителя. Да возрадуется Ра, глядя на деяния премудрого сына, сиянием небесным одаренный не меньше великого владыки престолов Обоих земель Хеджхефера, предшественников [его] и потомков. В молодости [я] искал спасения из-за бед своих, теперь слух обо мне несется по волнам Великой реки. Я оделся в красный песок, стыдясь [своей] наготы, и теперь [у меня] белые одежды из нежного полотна. Я молился о силе, и теперь [я] познал изобилие. Я не смирю сердце, коли боги указывают мне на величие тропы моей. Коли не воинственный владыка Сет, а семь Хатхор пели над моей колыбелью, что угодно судьбе [сделать] меня любимым спутником богов. Амон, Ра, Гор, Хатор, Атум и его Эннеада, Уререт, владычица Пунта, Нут, и все боги Египта, народа Великой реки и островов Великой зелени, благословите дни моего благоденствия, да не закончатся они в полях Иалу! Да будет так миллион раз!» *** «И скажут: Саамон чудеса творит во славу Эннеады, во славу Гора, Амона и Ра, и слава его стращает чужеземных врагов и склоняет великих [царей]. И скажут: Саамон съедает пятьсот хлебов, половину быка и выпивает сто кувшинов пива и по сей день. И скажут: Саамон знает, как заставить крокодила следовать [за собой], а лев сидит [у ног] его. Саамон знает, как ублажить Маат и как повелевать демонами Исфет. И не скажут такого про Эвтиду, [сестру] из Фаюма, странницу [из] Черной пустыни. Хотя она — трехсот лет сестра, лицом еще свежа и пригожа, а мужа не было у нее. Как непогребенная, ходит среди живых, несет раздор и смуту средь вельмож. Богу Сету посвящена, и доверил он ей тайны жизни и смерти, тайны Маат и Исфет, и теперь разрушением сильны [ее] руки. И скажут: Саамон так велик, что когда стоит на Острове Амона, то волосы его лежат на топях, одна нога — гора восточная, другая — западная, великая река его ложе, и сам царь, православный Хеджхефер, владыка Обоих земель, несет дары ему. И не скажут такого про Эвтиду, далекой от богов, земной жизни посвященной, отвергнутой Дуатом в забаву повелителя своего красного бога Сета. Кто вырвался из власти [его], тот благоденствует, кто покорился, а не покорил, тот страдает и страдания множит. Справедливо миллион раз!» *** «О, АМОН-РА, НЕЗРИМЫЙ ВЛАДЫКА, ИМЯ [ТВОЕ] ГРОМЧЕ ГРОМА ОЗАРЯЕТ ВЛАДЕНИЯ НУТ! ГОР ВОСТОЧНЫЙ, ЦАРЬ ОБЕИХ ЗЕМЕЛЬ, ЧЬЯ МУДРОСТЬ ОЗАРЯЕТ ГЕБ! ДА ХЛЫНЕТ СИЛА ВАША В ЧАШУ [МОЮ], ИБО [Я] ЧИСТ И СВОБОДЕН ДЛЯ ВАШИХ ДАРОВ! ОТВЕРГАЮ СЕТА (?), КАК ОТВЕРГАЕТ ДЕМОНОВ МОЯ СВЕТЛЕЙШАЯ КА! ДА ПОЖРЕТ ЕГО СОБСТВЕННАЯ ЯРОСТЬ, КАК КРОКОДИЛ ПОЖИРАЕТ ЯЙЦО ПЕЛИКАНА! ДА СТАНЕТ ПОБЕДА МОЯ ПЛОДОНОСНЕЙ УРОЖАЯ НА ВЕЛИКОЙ РЕКЕ! ОН РАСТЕРЗАЛ ТЕЛО НЕСЧАСТНОГО СЛУГИ (?), И ТЕПЕРЬ Я ВО ГЛАЗУ ОСИРИСА, ОН ДАРУЕТ МНЕ СИЛЫ ВОЦАРИТЬСЯ В ДЖЕТ, ПРЕБЫВАЯ В [ВЕЧНОМ] БЛАЖЕНСТВЕ!» *** Почему она? Почему она? *** Мое сердце содрагается. Перед лицом моим повержены вельможи. Чужеземец рядом, и не слышит воинство (?) Медлить (?) Не сон (?) ли это в моих глазах? Мятеж зреет, отливают стрелы и копья из меди. Не оплакивают умерших. Солнце слабеет. Нет ярости и нет воли у Владыки, и [скоро] другой придет на смену ему. Можно ли представить (?) *** Создал уах. Провёл обряд в час Апопа. Фигурка нагрелась. Воск поплыл. Себау откликнулись. Я чувствовал их голод. Направил их волю на Эвтиду. Прочел Заклятье Тяжелого Дыхания, хворь насылающее. (?) …стоит двух быков. В лихорадке вся дворня, но [Эвтида] здорова. … (?) расточительство. Слепота (?)… Нужно истинное имя ее. Сет… *** …Оракул Амона, великий маг души Исиды, знатный муж, вещал сего дня царю, правогласному Хеджхеферу, о грядущем (?) И не радовали его речи сына Гора, ибо добрых слов не нашлось у оракула. Он сказал: «Плачь о стране, из которой ты произошел. Свершится то, что никогда не свершалось. И солнце встанет из долины усопших, пески поглотят плодородные земли, и великая хворь захватит Та-Кемет. Опустошение и забвение придет к тому, что обогащается и славит [имя] свое. Прощаться будут с тем, кого приветствовали. И не умиротворить будет время, пока весы в чертоге Маат не выровняются для отвергнутых Дуатом». Оракул есть уста бога, не может он выбирать свои речи, и понял [я], что богам было угодно связаться со мной, хотя наставления просил у них сын Гора. [И понял я], что возвысился и превзошел человеческую природу, и одолеть могу всякого, кто усомнится в моей власти. (?) Хворь гнилая, [мое] назидание рабыне Сета, не тронула чресел ее, не отняла молодость ее, но взяла она мое проклятие и сделала его своим и подвергла [хвори] дюжины земель, и отравила [хворью] Великую реку, и хворь уже проникла на другой берег. В ней сила бога Сета, проклятия и источника, покровителя и врага [моего]. Воистину могущественен Владыка Вселенной, покровитель Исфет, воистину был посвящен ему и не познал всей силы его, единственного способного одолеть Гора. О, Сет, ярость песков и злоба демонов, муж луны и заступник солнца, как выбрал ты земную сестру во вместилище ратной мудрости своей и сделался заступником [ей]? Почему позволяешь [ей] чинить жестокие смерти над людьми твоими, что молились в [твоих] храмах, сажали [тебя] на трон, искали защиты твоей? Отныне бог чужестранцев, [его] мужская воля высушилась в земной рабыне. Я заберу у тебя то, что принадлежит Египту и нашим милостивым богам. И будет так миллион раз! *** …Кризисы есть изменения, изменения есть вотчина Сета, вспаханная им в облике зверя хвостом, но его семена не взрастают, и только Исида даст жизнь урожаю, как дала жизнь мужу своему Осирису… Но коли знать рен Сета, то пашню можно забрать, как забирают у павшего вельможи его земли. [Коли знать рен Сета] можно обратить его жезл против тех, кто наступает с юга, усмирить тех, кто восстает на севере (?) хлыстом выгнать поганую хворь, ибо его нечестивой женой создана, его же именем и прекратить… *** Проводи день в радости, благословенный богами Гелиополя, Вдыхай запах благовоний и умащи свое тело маслами, ибо ты лучший среди живых и мертвых, Укрась лотосами жену свою, ибо выбрал ее, Пребывай в радости и довольствии, живи в изобилии, Туманющая хворь, порожденная рабыней ярости, остановится на пороге твоих полей, покуда уаждетом украшены твои одежды, Пока сладким вином напьешься допьяна, И радуйся дню, когда ладья твоя пристанет к стране, любящей молчание, И ты воцаришься там, напротив Осириса, попирая вероломного Сета, Как воцарился в Фивах, попирая безбожного ливийского царя, Не почитающего солнца Египта. *** МЕНЯ ЗОВУТ СААМОН, В ТАЙНОМ ИМЕНИ ХЕМСЕТ [Я] БОГУ ПЕСКОВ ПОСВЯЩЕН, И ТВОРЮ ПОРЯДОК ОТ ИМЕНИ СВОЕГО, ПРИЗЫВАЯ В ПОМОЩЬ ДЕВЯТЬ БОГОВ ЭННЕАДЫ, СПОСОБНЫХ СЕТА СДЕРЖАТЬ РАДИ БЛАГА ТА-КЕМЕТ. ЕЕ ЗОВУТ ЭВТИДА, В ТАЙНОМ ИМЕНИ МЕРЕНСЕТ [ОНА] БОГУ ПЕСКОВ ОТДАНА, В РАСПУТНОМ БЕСПЛОДНОМ СОЮЗЕ СВОЕМ ПОПИРАЮТ ОНИ ОСНОВЫ МААТ, ИМЯ ЕЕ ЗЛОВОННО, КАК РЫБЬИ ОШМЕТКИ ПОД ПАЛЯЩИМ СОЛНЦЕМ, ВДАЛЕКЕ ОТ РЕКИ ЖИВОТВОРЯЩЕЙ, С НЕЙ УМРЕТ ИМЯ СЕТА, ПОМЕХА МОЕГО ЦАРСТВИЯ, И Я УЖЕ РАСПИСЫВАЮ ДЛЯ НЕЕ САРКОФАГ.