VIII. Часть, в которой автор изображает египтолога.

…МЕНЯ ЗОВУТ СААМОН, В ТАЙНОМ ИМЕНИ ХЕМСЕТ [Я] БОГУ ПЕСКОВ ПОСВЯЩЕН, И ТВОРЮ ПОРЯДОК ОТ ИМЕНИ СВОЕГО, ПРИЗЫВАЯ В ПОМОЩЬ ДЕВЯТЬ БОГОВ ЭННЕАДЫ, СПОСОБНЫХ СЕТА СДЕРЖАТЬ РАДИ БЛАГА ТА-КЕМЕТ. ЕЕ ЗОВУТ ЭВТИДА, В ТАЙНОМ ИМЕНИ МЕРЕНСЕТ [ОНА] БОГУ ПЕСКОВ ОТДАНА, В РАСПУТНОМ БЕСПЛОДНОМ СОЮЗЕ СВОЕМ ПОПИРАЮТ ОНИ ОСНОВЫ МААТ, ИМЯ ЕЕ ЗЛОВОННО, КАК РЫБЬИ ОШМЕТКИ ПОД ПАЛЯЩИМ СОЛНЦЕМ, ВДАЛЕКЕ ОТ РЕКИ ЖИВОТВОРЯЩЕЙ, С НЕЙ УМРЕТ ИМЯ СЕТА, ПОМЕХА МОЕГО ЦАРСТВИЯ, И Я УЖЕ РАСПИСЫВАЮ ДЛЯ НЕЕ САРКОФАГ. Таковой была последняя страница Книги Саамона, законченная ровно перед убийством Меренсет. Даже на фототипии светилось яркое, не тронутое черными мыслями Саамона папирусное полотно до обрезного края; на проклятом стихе прерывалась его нескладная повесть. Далее шли только печатные листы комментариев и справок к переводу. Книжный блок со стуком ударился о крышку под весом прочитанного, и Рэймсс с Эвой, преданные своей науке египтологи книжные черви, не только не взрогнули, но и мысленно пожелали этой книге быть навсегда стертой с лица земли. — Ну а после этого, видимо, Саамон жил недостаточно долго, чтобы записать результаты своего ритуала, — саркастично добавил Рэймсс, откинувшись на стену и устало растирая лицо. Вид у него был потрепанный, как будто он не книгу прочел, а пережил потасовку. Потому что когда на первой строчке стало понятно, что Саамон — и есть тот самый Хемсет, чьи сочинения считались почти полностью утраченными и потому не поддающимися атрибуции и расшифровке, Рэймсса затрясло от страшного осознания: уже несколько десятилетий кучка привилегированных ученых присваивала себе знания, как будто весь Древний Египет, тысячи лет их истории, слава о котором распространялась от Кавказа до Аппенин — был их собственностью. Недостаточно им было денег и образования, которые расчищали для них все короткие пути к мечте, пока Рэймсс, Эва и многие другие выживали, ставили все, играя с шансом один к ста; пользуясь своим положением, они нарочно закидывали путь к научным прорывам камнями, как иные запечатывают и скрывают найденные гробницы до прибытия своих спонсоров. А им, студентам без связей, покровителей и обеспечения, никогда не стать профессорами, не сделать своих открытий, поскольку их исследования всегда будут основываться только на том, что им позволили знать. Им суждено было оставаться помощниками, ассистентами, секретарями, если только они не начнут стелиться под ногами этих породистых псов. Трепеща от гнева и отчаяния, Рэймсс в какой-то момент чтения книги вскочил с места, практически рвал на себе волосы, бормоча проклятия, которые Саамону и не снились. И только спустя несколько минут нервных прогулок по хижине на манер загнанного хищника он вернулся к своей охоте — и принялся вгрызаться в текст с удвоенным интересом. Периодически он просил остановиться на том или ином листе, сравнивал перевод с гравюрой, говорил загадочное «хм» на своем египтологическо-лингвистическом и только после этого позволял перевернуть лист. Эва пока не спрашивала — слишком вовлечена была в чтение, и знала, что Рэймсс не упустит ни одной детали, пересказывая то, что она упустила. А упускала она многое. Саамон был сбивчивым и ненадежным рассказчиком, и его вирши вызывали отвращение. А может быть, и все его имя? Насылавший хворь на Меренсет и впоследствии расправившийся с ней, он и сам для нее будто сочился гноем и желчью, противоположный чистоте, что требовалась от праведного жреца. От его упоминания хотелось отпрянуть, как от прокаженного, а после книги — вернуться к реке и вымыться снова. — У тебя все еще с собой изображения Книги Хемсета? — вдруг спросил Рэймсс. Эва достала из чемодана, которому повезло не искупаться в Ниле, бумаги из архива родителей, и Рэймсс разложил их между ними. Ученые умы, уже отягощенные грузом признаний Саамона, не без усилий устремились в нити папируса — пусть они были лишь оттисками на бумаге — но все же втиснулись в строчки, влились в угольные чернила, затянули дыры ветхих прорех, и соединили два сочинения подстрочными комментариями в единую картину. — Свитки разные, — первой произнесла Эва. — Здесь на фото не очень видно, но Книга Саамона — это не листы оригинальной Книги Хемсета, а новый манускрипт. Причем этот свиток уцелел почти целиком, без разрезов на части. — Они написаны одним почерком, — подхватил Рэймсс, — и относятся к позднему среднеегипетскому, но некоторые обороты, особенно в заклинаниях, относятся к староегипетскому. Вероятно, это наследованные формы, распространенные в жречестве и магии. — Среди утрат папируса только половина — естественного происхождения. Очень много пробелов, которые как будто вырезал сам писец, то есть Саамон — у них слишком ровный край и резкий обрез, почти нет бахромы, нет следов прогрессирующих прорех. — Манускрипт — оригинальный, ввиду тайного характера записей копий, скорее всего, никогда и не делалось. А еще никогда прежде не видел такое количество исправлений — он сам заливает чернилами некоторые места, чтобы их было невозможно разобрать. Он явно не профессиональный писец. Но папирус всегда был только чистовиком, и судя по разрывам в записях, он сам переписал сюда разные тексты. А еще здесь есть попытки наметить иллюстрации и выделить заголовки… Эва вдруг потянулась к мешку и вытащила глиняный картуш, который еще в Каире сняла с шеи одного из ее нанятых убийц. — Есть там что-то такое? — Да, смотри — «отвергаю Сета» из первого заклинания. Эта часть приведена здесь иероглифами тоже, в таком же картуше. Но такого сочетания я не видел раньше — поэтому я не смог расшифровать их сразу. — Должно быть, они думали, что это сработает как защита. Кажется, многое из того, что здесь есть, братство приняло на веру, — продолжила Эва, усаживаясь по-турецки. Кулон, чья тайна оказалась не так уж интересна, можно было бы отдать Сету — может, ему будет в радость выместить свою мелочную ярость на каждой крошке этого глиняного бесполезного оберега. — Обрати внимание на название: «Жизнеописания, поучения и тайные мистические познания Саамона… бла-бла-бла… переведенные Братством Саамона для посвященных в тайны египетской мудрости избранных мужей». — То есть эта книга предназначалась только для первой ступени посвященных. Эва пожала плечами: предположение оставалось лишь теорией. — Ладно, давай подытожим то, что мы прочитали. Итак, прижизненное имя твоей жрицы — Эвтида. Она жила уже почти триста лет благодаря Сету, пока Саамон не начал завидовать его подаркам в виде силы и бессмертия. — На слова Рэймсса Эва хотела возразить, что о бессмертии Саамон не мечтал ни в одном стихе — если не считать его страха перед разрушениями войн, болезней и нищетой. Но решила сначала дослушать выводы Рэймсса до конца. — Он наслал на нее хворь магическим ритуалом с восковой фигуркой, но хворь, не тронув Эвтиду, превратилась в целую эпидемию. Чумы, наверное… — Скорее брюшного тифа. Как в Афинах. — Да, или это. В общем, потом Саамон решил, что болезнь распространилась по велению мстительной Эвтиды, а не естественным образом от переносчика. И по какой-то причине уже в XX веке его точку зрения приняли на веру члены братства — профессора и аристократы, обремененные лучшим образованием в мире, — саркастически, все еще вне себя от обиды закончил свою речь Рэймсс. — Ага, как «тифозная Мэри», которая на самом деле была бессимптомным носителем. — Короче говоря, ему ничего не стоило настроить против Эвтиды любого, кто был нужен Саамону для его планов. Тишина, воцарившаяся между друзьями, не была пустой; каждый наполнял этот спертый пылью и запахом скота воздух своими мыслями, доводами, а то и фантазиями. Представлялось перекошенное лицо Саамона в его богатых белоснежных жреческих одеждах и париком из черных кос, смердящие повозки, увозившие не только деревянные ящики, но и открытые трупы тех, кто не смог обеспечить себе даже последнее пристанище; лишь уаджет и рен были написаны краской прямо поверх их надутых тел. И Эвтида, простирающая руки к пустыне и благодарившая своего заступника за спасение. — Но он пытался уничтожить Эвтиду не только из-за этого, — подал голос Рэймсс. Его палец ткнул в последний стих, все еще лежавший раскрытым между ними. — Это XXII Династия, Третий переходный период, ливийские цари, постоянные войны и власть жрецов в Фивах, за которых цари своих дочерей отдавали. Саамон метил не меньше чем в правители Верхнего Египта, а то и всей страны. Для этого он сменил культ Сета на служение Амону-Ра, хотя продолжал писать заклинания, исходя из силы отвергнутого бога. И задумывал в конце свой переворот, опасаясь, что Эвтида с Сетом помешают ему. Вот здесь, — Рэймсс вернулся в книге на пару листов назад, — Он говорит, что зная имя Сета, можно переменить порядок и «отнять земли». А здесь, — и Рэймсс снова вернулся в конец книги, — Он убивает Эвтиду именно за то, что она «знала имя Сета, помехи его царствия». Полагаю, тайное имя бога не так-то просто найти, зато им можно творить великую магию. Может быть, он боялся, что Эвтида использует ее против него. — И он смог узнать ее рен, чтобы сотворить проклятие иного рода. Рэймсс склонил голову в согласии; ответ остался в истории и не нуждался в уточнении. Но Эва вдруг сменила тему: — Рэймсс, а ты помнишь, как была найдена Книга Хемсета? Тот ответил, как отличник на экзамене: — В гробнице в Дейр-эль-Бахри, предназначенной, судя по части рисунков первой камеры, некоему жрецу Амона, но отданной знатному военачальнику… — и запнулся, услышав собственные слова. — Мог ли там быть похоронен тот меджай, что был в сговоре с Саамоном — Амен? Ведь самолюбие Саамона сквозило в каждом его стихе, начиная с книги Хемсета, и раздувалось с каждой новой победой, так, что сочилось из каждого хвалебного стиха в свою честь. Только общий секрет мог заставить жреца уступить место своего бессмертия генералу северного фараона, политического врага Фив. — Логично, — неожиданно согласился с ней Рэймсс. — Если следовать вере египтян, то им обоим — и Саамону, и Амену — еще следовало держать ответ на суде Осириса. Как он бы оправдал перед богами убийство «жены Сета»? Может быть, ответ и был в этой гробнице. Амен — свидетель на его загробном суде самого Саамона, и нужно было помочь ему соврать. Или промолчать. — Кажется, у Саамона была защита от Сета для них обоих. Он упоминал ее в моем сне, — пробормотала Эва. Эта книга была что гидра — как только они находили ответ на один вопрос, из него тут же вырастала сотня новых. — Но сейчас Сет избавляется от твоих убийц сразу же после твоей «смерти», а этот военачальник умер совсем иначе, без божественного вмешательства и, кажется, гораздо позже. Сет не сломал Амену шею и не отправил одним движением пальца на корм крокодилам — Рэймсс все еще помнил, с каким звуком темные воды Нила сомкнулись над мощным телом Филата, игрушкой в руках разгневанного бога. И это противоречило тому, каким успехом при дворе фараона пользовался Амен после убийства Меренсет. Желая проверить себя, Рэймсс открыл комментарии к обоим манускриптам — на листах, записанных рукой родителей Эвы, и в книге, набранной для печати неизвестным членом братства Саамона. А потом положил их рядом, строчка к строчке. — Я помню, мы изучали записи папируса, где описывалась земная жизнь этого военачальника. Он вообще отлично исследован, ведь через него пытались разгадать историю Книги Хемсета. Если вкратце, то он отличался храбростью, почитал Хора, быстро стал доверенным человеком Шешонка I и погиб во время одного из его походов. Саамон как раз упоминает Хорово имя царя — Хеджхефер. То есть убийцы скорее всего лишили Меренсет права на спокойную загробную жизнь, а сами сложили лапки и проскочили всякое наказание; один из них был прославлен богатой гробницей и военными подвигами, второй стал идолом братства его же имени! У Эвы закружилась голова от того, с какой силой забилось ее сердце — за двоих, и было уже не отличить, где заканчивалась ее злость и начиналась злость Меренсет. Руки чесались разорвать эту драгоценную книгу, выплеснуть свой гнев, но несправедливость так крепко укоренилась в их мире, что возмущала, но не удивляла. Что три тысячи лет назад, где верхом инженерной мысли было колесо, что сейчас, когда на колеса водрузили драндулеты-фордики: сплошная несправедливость и предательство. — Зато сейчас Сет убивает почти сразу! Весь лагерь случайных людей — за несколько минут! Голос Эвы сорвался на амелодичный свист от эмоций, схватившихся за голосовые связки, и ее друг отвел взгляд — агония близкого человека была трудным зрелищем, когда он никак не мог ей помочь. Рэймсс вообще мог только догадываться, чего стоило ей столкнуться с массовым убийством — тем более сразу после собственного убийства и воскрешения; чего стоило осознать, что совершивший эту резню — нечеловеческая дьявольская сила, которая вместе с тем была ее единственным спасением; но даже в этой спасительной миссии сила была непоследовательна и опасна для всех. Возможно, оказавшись наедине с трупами среди залитых кровью песков, с синяком на месте, куда его накануне пырнул кинжалом собственный учитель, Рэймсс бы сошел с ума. Или покинул бы Египет навсегда. Но никак не шел по следу, как это делала Эва — храбро и отчаянно. То была бесстрашная, 300-летняя Меренсет, впитавшая магию и стойкость великого Сета? Или сама Эва, избранная ими? — Эва, ты сама говорила — у них была защита. Которую нынешние последователи пытаются повторить. Что… — Рэймсс глубоко вздохнул, готовясь к тяжелой части разговора, — …что приводит меня еще к одному вопросу. — Какому? — Имени «Эвтида». Ты не находишь его странным? — Греческое имя, — пожала плечами Эва. — Переселенцы всегда мигрировали по побережьям. Если ей было 300 лет, то она родилась незадолго до Троянской войны, когда древние греки захватывали территории и основывали города. Эвтида могла появиться из какого угодно племени, даже из амазонок… Но Рэймсс покачал головой, прерывая ее, и взялся за блокнот с карандашом. Вместо объяснений он перерисовал несколько иератических символов — короткий узор линий и крючков — и повернул к Эве. « Iw.t » было написано его рукой под древними символами. — Вот так ее имя из Книги Саамона записывается на наш язык. Это — предел наших знаний о египетском языке. И как бы ты прочитала это? Иностранное редкое имя, в котором два раза больше звуков, чем мы можем прочитать — не самый очевидный вариант для языка, произношение которого утеряно навсегда. Понимаешь, к чему я? Эва понимала. Но помотала головой, потому что не хотела верить и произносить вслух. И Рэймсс произнес за них обоих: — Боюсь, кто-то подсказал им это имя. Так же, как Сет или Эвтида внутри тебя подсказывает тебе направление на древних картах или заставляет произносить заклинания. Вот поэтому люди из братства верят даже в самый абсурдный бред из этой исповеди сумасшедшего, пытаются делать амулеты… — Потому что Саамон жив? Ты это хочешь сказать? — Паника сковала Эву. — И что, гробницу Амену отдали, потому что она оказалась не нужна?! И три тысячи лет этот жрец, этот темный колдун!.. — Нет-нет, — Рэймсс схватил Эву за плечи, будто физически пытался удержать ее от падения к метафорическому дну худших вариантов. — Он точно не жив, иначе не было бы этих бесполезных амулетов у убийц, и мы бы не ушли так просто, не действовали бы у них под носом на пароходе. Согласись? — Но что-то с ними говорит! Ты сам только что… — Что-то, Эва. Я не сказал, что или кто именно. Это предстоит выяснить, и, может быть, даже не нам. Заложив блокнот карандашом на последней заметке с именем Эвтиды, он ткнул в угол открытой репродукции Книги Саамона. Той самой, где ругательствами осыпалась Меренсет, где Саамон возвышал себя на ее фоне, скрывая страшную, черную зависть. — Здесь в углу подписан код захоронения по перечню Уилкинсона. Он отличается от того, которым отмечена книга Хемсета. В Эль-Минья мы зайдем в библиотеку — я пролистаю пару словарей, ты посмотришь перечень, и мы узнаем, где и как была найдена эта книга и откуда взялось имя «Эвтида». Я также зайду к своему первому учителю — я рассказывал тебе о нем, профессор де Клер. Он может что-то знать. И, уверяю тебя, он точно не состоит ни в каком братстве, — добавил быстро, прежде чем Эва успела возразить. Но возражать ей не очень-то и хотелось. Наличие плана успокаивало. Было не лишним узнать побольше о своих противниках, прежде чем отправляться в еще более опасный путь по пустыне, где они будут полностью беззащитны на открытом безлюдном пространстве песков и где из убежищ будут лишь редкие неприветливые скалы. Они аккуратно сложили свои записи и убрали в сумку. Хотя чтение было завершено, их голова полнилась вопросами, так что в ближайшее время им вряд ли удастся сосредоточиться на чем-то ином. Догадки, идеи будут шевелить извилины, сражаясь за внимание, будут тянуться из друг друга и тут же соперничать за свою реальность. Рэймсс даже не успел толком отвлечься, как уже хмыкнул спонтанную мысль: — Интересно, «Эвтиду» в египетском сокращали до «Эвы»? — И оба тут же застыли, пораженные — вес мимолетной фразы был схож на упавший на их головы потолок. — Это разные имена, — возразила Эва. В тихом голосе обманчивое спокойствие скрывало ожесточение. — Что же, она услышала где-то мои мысли и приманилась на звук имени? Да даже в твоих записях первая буква: I, а мое начинается на E! Рэймсс отложил платок, которым перевязывал голову, и обернулся к Эве. — Слушай, даже если это совпадение, я правда думаю, что Эвтида выбрала тебя неслучайно. — В этой истории не было места совпадениям, хотелось сказать ему, но остался в пределах общих формулировок — пугать ее не хотелось, но и оставаться честным с напарницей по опасной экспедиции было необходимо. — Я думаю, что вы связаны на каком-то уровне, который недоступен нашему пониманию. Божественном или духовном, не знаю. Я не могу вспомнить ни одного примера из египетской культуры, но и твой случай, наверное, уникален. Ты не просто случайная девушка, Эва. Может быть, в тебе есть что-то от Эвтиды. Эва замотала головой, будто пыталась отряхнуться от бреда, что накинул не нее Рэймсс, но он не отлипал. Спор зашел в тупик; Рэймсс убрал вещи обратно в сумки и вышел поговорить с кем-то из деревенских, пока Эва осталась отдыхать в доме. А бред не отлипал. Эва не могла сказать, что у нее были такие уж важные планы на будущее и мечты, и потому простить Сету и Меренсет разрушение ее жизни было просто. Вдали от шумного Каира, когда смерть Реммао улеглась неотвратимым фактом, за который она простила сама себя — Эва подумала, что попасть в поле зрения древнего бога и прикоснуться к магическим артефактам было всяко интереснее, чем прожить жизнь чьей-то помощницей на раскопках, понимая, что все выборы она делала по пути наименьшего сопротивления, а не из истинной страсти. Даже ее занятия археологией были инерцией родительского завещания и удобным способом заработать на жизнь, не теряя достоинства; подстегивания Сета найти его храм всего лишь вписались в эту систему, добавив мотивации к ее ленивым изысканиям. Но сейчас эта незаинтересованность Эвы в своем деле была что фотография, представленная в негативе; и то, что раньше было милым лицом нормальности, превратилось в черную маску с зияющими светом глазами. Потому что теперь Эва задалась вопросом, не было ли это пустотой, которую было суждено наполнить древним духом жрицы Сета. А были ли у нее вообще когда-нибудь сильные чувства? Испытывала ли она к чему-нибудь когда-нибудь такую тягу, чтобы пальцы скрючивались от желания схватить и никогда не отпускать? Эва могла быть сочувствующей, конечно. Она умела сострадать, часто приходила на помощь бескорыстно; ей не чужды были принципы, честность, этика. Но едва ли какие вещи могли ее по-настоящему привязать к себе. Эва без труда отпустила родных родителей в пелену небытия; их смерть глухим камнем упала в ее грудь, но вода времени обточила его в труху, и боли давно не было. Приемных, умерших недавно, она вспоминала с большей тоской, но во второй раз пережить потерю удалось проще, привычней, почти что рационально. Она увлекалась мужчинами, но ни один не заставил ее терять голову и плакать в подушку, как многих приятельниц. Реммао, давший ей работу и перспективы, не весил ни грамма в сердце Эвы, особенно после попытки ее убить; и, оплакав сам факт его смерти, Эва более по учителю не скучала. Из близких людей остался Рэймсс — единственный, кого Эве бы действительно не хватало, но острая потребность в нем и истинная его ценность будто проявилась после того, как внутри Эвы поселилась Меренсет и они бросились в бега. Да, она простила бы Сету и Меренсет разрушение ее жизни. Но не то, что они отняли ее. Эва села на циновку, обняла колени, подняла глаза к маленькому окошку под потолком, где за решеткой слепило лазурное, беспощадно лишенное облаков небо. Ее жизнь в этом хрупком худощавом теле с каждой секундой размышлений казалась все более пустой и незначительной, и, вопреки этому, тем сильнее ей хотелось за нее цепляться. В конце концов, не только она никогда ни к кому не привязывалась — ведь к ней не привязывались тоже. Ее никогда не жалели, кроме Рэймсса ей никто ничем не помогал. Одиночество Эвы было всегда комфортным покрывалом, которое, конечно, не могло быть броней против великих свершений богов. Но даже если Эва не пылала ревностью к своему делу — она делала его хорошо, разве нет? Даже если она не любила — разве не была она достойна любви? И даже если она не совершила ничего грандиозного — разве не заслуживала надгробия с ее именем, а не чужим? Мысли ее вдруг свернули совсем к другому надгробию. Меренсет не говорила, но вспоминала — одной вспышкой, похожей на бомбу, потому что настолько сильно вдруг заболело за ребрами страхом и отчаянием. Три тысячи лет в погребальной камере, ещё меньшей чем эта деревенская лачуга; три тысячи лет бестелесным духом, похороненная среди вечных песков, пока над ее головой летели то стрелы, то пули, ездили верблюды и лошади, менялись языки и страны. Колючий холод египетских ночей и сжирающая заживо жара его дней меняли друг друга в ритме, и не было между ними ей передышки. И наконец Меренсет здесь — не паразит, но уставшее, измученное дитя, что приникло ухом к ее сердцу, счастливо наконец-то слушать его успокаивающий бой — потому что провела это время мертвецом в мертвецкой тиши, не зная, почувствует ли присутствие человека еще раз в эту вечность — и растворяется в колыбели под тихую песнь безопасности и уюта. Нет, Меренсет не воевала с Эвой, не отнимала у нее ничего. Меренсет — единственная, кто не тратила свою силу на то, чтобы использовать Эву. Нежное ощущение ласки чего-то бесценного было похоже на цветок, расцветающий прямо из души усилиями древней жрицы: нет, Эва не была незначительной жизнью, только не для нее. Так ощущалась любовь к себе. Эва знала это внутри себя, как знала все свои чувства, в том числе ком сострадания к горькой судьбе Меренсет, что собирался в горле. Меренсет — единственная, кто любила Эву просто за то, что она была с ней. Как Эва могла вырвать ее из этого гнездышка за клеткой собственных ребер? Как могла Эва не любить ее в ответ, зная, что некому это сделать, кроме нее? Зажмурившись, она резким злым движением стерла влагу, копившуюся на ресницах, и громко всхлипнула. Родители всегда шутили — глупость растрачивать влагу в пустыне на слезы; но кто иначе потратит хоть слезинку на Меренсет? Что-то зажглось на эту мысль внутри нее, и Эва всхлипнула громче. За последнюю неделю она плакала больше, чем за всю жизнь: за убитых в лагере, за них с Рэймссом, ищущих правду. И теперь она оплакивала Меренсет — громче, чем оплакивала потерянные чужие жизни, потому что это была ее жизнь. Эву должно было напугать, как легко их с Меренсет ощущения сливались в одно. Ведь они были разными, правда? Наверняка выглядели по-разному: может, у Меренсет был длиннее нос, гуще брови, нежнее овал лица или уголки рта не стремились вниз. Может, голос звучал звонче или ниже, осанку держала иначе, не закатывала глаза на чужую глупость и сдерживала саркастичные комментарии. Их души должны были бороться — но вместо этого соединились шестеренками, как детали головоломки. Меренсет говорила в ее голове ее голосом, поддерживала ее идеи, направляла ее мысли. И теперь Эва хотела понять ее еще лучше, узнать не только ее силу и былое величие 300-летней жрицы Сета, но и ее слабости. — Говори со мной, — прошептала Эва в пустоту. — Говори, как хотела всё это время. Но Меренсет не говорила. Не так, по крайней мере. Эва только снова почувствовала тяжесть, будто слова, пущенные тараном, раскачались на цепях и ударили ее в ответ. Меренсет было так хорошо смеяться с девушками на реке, ругаться на Сета, чувствовать солнце на коже, ненавидеть Саамона. Меренсет… то есть, Эвтиде так не хотелось говорить о себе. Замкнутое пространство вдруг обернулось напоминанием о страшной погребальной камере, тело преисполнилось жаждой действия от долгожданного союза с Меренсет. Внезапный порыв захватил Эву — и она даже не обдумала свои действия, позволив Эвтиде руководить собой, и та схватила осколки амулета-нефера из мешка и выбежала на улицу. Сощурилась тут же от яркого солнца, заливавшего окрестности, будто их поместили в самый центр небесного светила, но не сбавила шага. Вскоре девушка сорвалась на бег, отдаляясь от деревни в сторону пустыни, что резко начиналась за густой травой. На самом ее краю Эва упала в корнях последней пальмы, противостоящей песчаному ветру; растрепавшиеся черные косы свесились вперед, почти касаясь земли. — Ты права, — тихо произнесла Эва. Амулет врезался в ладони острыми краями. — Мы не будем больше одиноки. Конечно, они все еще не слились воедино. Эва понимала, что по сравнению с Меренсет очень мало знала о мистическом мире; но Меренсет за тысячи лет совсем разучилась жить, зато Эва умела вертеться в любых жизненных обстоятельствах, сжигая любые мосты. Но при этом они думали одинаково, они разгонялись в злости на одинаковой скорости, не уступая друг другу в этой короткой гонке, они наслаждались одними вещами и тосковали по одному и тому же, чего никогда не получали от даже от самих себя — любви. Возможно, полюбить себя можно было только сквозь взгляд половинки своей души? — Я не дам тебя в обиду, — прошептала Эва, скользя руками по своим плечам — но обнимала не себя, а одинокую, нуждающуюся в поддержке Эвтиду. И ее обещание резонировало горячим ответом. Даже если Меренсет была ведьмой в глазах других, эта ведьма — с ее лучшими и худшими умениями — была на стороне Эвы. Она сомкнула руки вокруг себя крепче, будто пыталась удержать сердце, глухо, сильно бившееся внутри, от побега: казалось, оно вот-вот прорвет грудную клетку. И тут в их атмосферу ворвался сухой ветер. Песок коснулся влажных щек и, царапаясь, осел на лице. Присутствие Сета, как всегда, незаметно подкрадывалось на мягких кошачьих лапах и нападало из укрытия, когда она отводила глаза. — Яви себя, — прошептала — скорее даже прошипела — Эва. Страх перед божеством, который она испытывала на заре их знакомства, бледнел с тем, как их отношения становились все более сложными и личными и наполнялись по капле чувствами Меренсет. «Зарой нефер в песок, моя… Эва». Сет запнулся, будто вовсе и не был далеким от всего земного богом, и внутри Эвы что-то перевернулось. Она бы запаниковала, если бы Меренсет не схватила ее за плечи — метафорически, конечно. Сделай как он велит, но не открывай ему своих слабостей. Не давай ему настоящего контроля, слышишь? Стараясь, чтобы руки не дрожали, Эва не без труда вырыла яму из горячего, сыпучего песка и спрятала осколки красной яшмы под маленький бархан. Стоило ее рукам покинуть землю, как что-то под ней зашевелилось, будто песчаная змейка вырвалась из этого места, завертелась петлей и исчезла куда-то в сторону пустыни. Через мгновение горка из песка обрушилась сама в себя, и на дне лежал целый, сияющий глянцевой полировкой нефер. А у края ямы — пара ступней в кожаных сандалях. Эва подняла глаза. Сет смотрел на нее сверху вниз, заслоняя солнце, так что красные волосы подсвечивались вокруг него кровавым нимбом. Он скрестил руки на широкой груди, прикрытой черным одеянием, и просто наблюдал за ней — неподвижный, невозможно высокий с этого ракурса, будто каменный идол у ворот дворца. Эва медленно отползла обратно под тень пальмы, устроившись у ее ствола и не замечая, как кора впивается в спину сквозь одежду. — Ты наконец-то выучил мое имя. — Я всегда его знал. Я просто предпочитаю другое. — «Жрица Сета»? — Эва фыркнула, и Сет недоуменно наклонил голову к плечу. — А ты всех «жриц» награждаешь упреками и синяками после долгих лет почитания и оставляешь их без своей защиты, когда на них нападают? Лицо Сета — строгое, красивое, слишком яркое, будто смотреть на него было больно, но и не смотреть было сложно — превратилось в каменную маску. — Знаешь, как ей было больно? — продолжала нападать Эва — И знаешь, что она хочет сейчас? Держаться от тебя подальше! — С какой стати? Это благодаря мне она вообще смогла возродиться в тебе, а не осталась заключенной в гробнице по собственной глупости, — процедил Сет. — Я думал, это научит тебя принимать мою помощь, а не усложнять жизнь нам обоим! — Да уж, поговорим о помощи! Я знаю о вашем последнем разговоре в храме. Он ведь был последним в принципе, да? Я была там, ею. Это меня ты держал у стены за горло и обвинял в неверности, угрожал покарать. И следующим же днем меня убили те, кто, по твоему мнению, был со мной в сговоре. Твоей «жрице», которую ты ради чего-то держал живой 300 лет, разбили голову, бросили ее в ящик и прокляли. Ну так что? Эффектно припугнул? Красные глаза Сета тлели, как угли в костре — не обжигали, не грели, но вбирали в себя ее слова, как кислород, чтобы ярче горело. И Эва вдруг поняла — ему не только было нечего ответить. Сет действительно хотел ее слышать. Ее — свою жрицу, ради которой даже каким-то образом восстал из загробного мира забытых богов, если такой вообще существовал. Поэтому она продолжила: — Я думала, что ты поможешь мне, как тогда, с Реммао в лагере. Но она говорит — не верить. Она говорит, что я должна быть с тобой очень осторожна, знаешь? Если я хочу свободы, если не хочу закончить как она, мне нужно избежать той же ловушки. И если ты ещё раз сделаешь мне — ей — больно — мы отомстим. Я найду способ, будь уверен. — Ты разговариваешь с богом. Помни об этом, — сказал Сет, но звучал на удивление по-человечески, уязвимо, потому что его угроза звучало слишком похоже на оправдание. Как защита против тяжелой правды, которую было сложно принимать. Внутри Эвы зашевелилось узнавание, принадлежащее ее тысячелетнему кусочку дущи, и почему-то она знала — такое же сковало великого Сета. — А ты разговариваешь с последним человеком в этом мире, кто ещё может поверить в тебя. С Меренсет, своей последней жрицей. Сет вдруг стремительно шагнул вперед — и Эва отшатнулась, на мгновение растеряв всю браваду. Но Сет не обратил на это внимание, не обсмеял то, как быстро она потеряла свою смелость. Ее спина прижалась к пальме, она была готова к новой вспышке агрессии даже от этого спокойного, ни капли не разгневанного Сета, но вдруг он сел напротив нее — все еще невыносимо высокий, но удивительно человеческий вблизи, когда Эва могла рассмотреть острый росчерк тяжелых бровей, длинные ресницы и даже несколько бледных, совершенно трогательных веснушек на чуть изогнутом, будто сломанном когда-то носу. Сет взял ее ладонь в свою и разжал ее кулак, сжимавший амулет. Его прикосновение было жарким — даже в этом полуденном пекле совершенно особенным; кожа — сухой и шершавой, будто он был человеком. А когда нос Эвы оказался всего лишь в нескольких сантиметрах от его груди, она уловила запах мирры и костра, окружавший Сета плотным облаком. Дежа вю затрепетало внутри; ей стало одновременно хорошо и плохо. Сет забрал амулет, сделал едва заметное движение, и прямо из него выпорхнули два конца веревки. Перехватив их, Сет протянул руки под ее косами, случайно — случайно ли? — касаясь ее пульса на шее, и Эва судорожно вздохнула. Смесь страха и решимости являла удивительные трансформации под одним его влиянием. Его пальцы завязали узел за спиной Эвы, легко амулет упал на грудь. И прежде чем отстраниться, Сет задержал одну руку у ее лица, неожиданно погладив ее вдоль челюсти и мягко коснувшись подбородка, прежде чем шепнуть на ухо: — Меренсет — не жрица, Эва. Найди правильный перевод ее имени. И, сделав пару шагов назад, он окинул ее взглядом — довольным, но полным чего-то ещё — и исчез, обернувшись песком, тут же упавшим около ее ног.