IX. Часть, в которой Меренсет ещё жива (но умирает внутри).

900-е гг. до н.э.

Фивы

Давно ей не было так худо. Эвтида горела изнутри, словно наевшись углей, и каталась по пропитавшимся ее потом покрывалах, как по раскаленной жаровне. Лазурные орнаменты, которые украшали стены и потолки ее дома, расплывались перед глазами в пугающие пятна, и порой она едва узнавала комнату, в которой неизменно просыпалась от очередного мучительного забытья. Пустая желчь то и дело подкатывала к гортани едким комком кислоты, и Эвтида отплевывалась в глиняный горшок даже водой, которой пыталась облегчить свои страдания. Последняя выдержка ушла на то, чтобы велеть слугам держаться от нее подальше, пока не пройдет агония; хватило того, что их число уже проредила гнилая хворь, захватившая оба берега Великой реки. Хворь пыталась и ее в своих удушливых тисках сжать, но даже тогда не колотило так сильно и слабость не разбивала все тело вплоть до языка. Что бы это ни было, стонущие от боли Фивы обойдутся без новой напасти. Тем более такой сильной, способной одолеть ее, возлюбленную Сета, хранительницу его имени. Впрочем, слуг отослала еще потому, что они привыкли видеть свою госпожу грандиозной, богоподобной; непривычно и унизительно было быть перед ними жалкой, грязной, беспомощной. Эвтида из последних сил сдерживалась, чтобы не выть на весь дом, не давать никому узнать силу ее мучений. Нет, ее мольба предназначалась только одной паре ушей — и ее голосу не требовалась оглушительная громкость, чтобы их достичь. Наконец, когда удалось новый хриплый стон превратить а осознанные звуки тайного имени, она ощутила прикосновение сухого ветра — незаметного предвестника песчаной бури, воплощенной в высокой фигуре Сета. Эвтида видела смутный образ багрового водопада волос, два факела красных глаз; а когда горячая ладонь легла на лоб, то она дернулась, почти до крови прикусив губу, чтобы не застонать — прикосновение Сета обжигало покрытую испариной кожу, плавящейся в болезненной лихорадке. Спустя несколько мгновений ее оторвали от ложа, заставили сесть; спина уперлась в раскаленный камень, и Эвтида практически вскричала, прежде чем поняла, что это был сам Сет, прижимающий ее к себе и разжимающий ей челюсти. Тонкий край глазурованной керамической чаши коснулся обветренных губ: он практически влил в Эвтиду несколько глотков молока с тонким ароматом железа — ритуальный напиток, где обычно растворялась кровь. Его кровь. Эвтиду снова затошнило, но Сет крепко держал ее, не давая двинуться с места, и что-то настойчиво бормотал над ее ухом — не увещевал, но заклинаниями забивал стропила крепостной стены, с которых готовился пускать залпы стрел в ее горячку. В мареве лихорадки над ее головой проступил погрудный образ — Исида, чья ослепительная красота, однажды явившись смертному, более не забывалась; черные косы ее были густы, подведенные небесной лазурью глаза смотрели в самое сердце, калазирис ее был соткан из драгоценных камней и перламутра; а над головой ее парили очертания золотых рогов, отражающих солнечный свет. Эвтида попыталась исторгнуть из себя слова почтения, приветствия для великой покровительницы магии, но язык едва шевелился раненой змеей в кислотной пещере рта. Впрочем, призванная на помощь своим братом Сетом, Исида не требовала молитв от его земной жены. Пространство и без того звенело, приветствуя дарующую жизнь богиню, и даже виноград, засохнувший на солнце и источавший уже сладковатый порченный запах, налился снова цветом и соком, словно только что сорванный. Эвтида наконец-то издала первый долгий вздох и прикрыла глаза, проваливаясь в очередное, но уже дарующее облегчение забытье. В пробуждении через несколько минут измученное тело гудело, но то мышцы разглаживались, а судороги распускались, как распускают неудачные узлы на плохой вышивке. Под головой мерно, совсем по-человечески вздымалась и опускалась грудь Сета, и снова тепло тела бога пустынь укутывало коконом защиты, а не пыталось прожечь насквозь. Нет, ярость никогда не засыпала в ее буйном муже, но этот бурный поток тоже порой успокаивался до штиля, когда не было необходимости топить весь мир в его волнах; сейчас же волны он только рисовал пальцем под ее ключицей, придерживая ее уставшее тело на своем. — Я не поблагодарила Великую Исиду, — прошептала Эва. Услышав ее голос, Сет потянулся в сторону; мышцы его мощной фигуры пришли в движение, чтобы напоить Эвтиду прямо из кувшина. — Благодари меня, — ответил он, поднося горлышко к ее губам. — С сестрицей я разберусь. Что бы это ни было за злое проклятие, оно уже отпустило Эвтиду, отступив перед силой правящих богов Эннеады; и теперь один из этих богов, Владыка Сет, аккуратно наклонял сосуд к губам Эвтиды, чтобы она пила осторожно, не захлебываясь от жажды. Предугадывая ее желания, взмахом руки собрал из воздуха порошок угля, чтобы было чем прополоскать рот, а часть наказал проглотить, озвучивая вердикт: — Тебя пытались отравить, моя Меренсет. — И за внешне спокойным голосом звенела стихия, несущая погибель целым городам. — Кто-то опоил тебя вином, смешанным с соком могильника и настойкой мандрагоры. И, скорее всего, уже скормил восковую фигурку, пропитанную кровью, крокодилам. Обычной отраве не выдавить из тела посвященную Сету жизнь — требовались сильные обряды. В карминовых глазах бога застыл вопрос, и даже молчаливый, он давил своей неотвратимостью: Сету нужны имена виновных, подозреваемых, всех, кто даже косо взглянул в ее сторону. Но у Эвтиды не было ни малейшего понятия, кто мог настолько умело управлять повелительной дланью случая. Вино в запечатанной амфоре прибыло среди прочих даров из устья Великой реки с путешественниками Хеджхефера и было передано в качестве подарка фиванскому жречеству; жрецы передали вино ей, «имах Сета», причем предугадать решение жрецов было практически невозможно. Амфора не успела покрыться пылью в погребе — вскоре пришел Амен, приплывший в Фивы этой же кампанией. Свежая одежда и запах гранатового масла, что источало атлетическое тело, не скрывали странную срочность, с которой он перешагнул порог дома Эвтиды — в манерах частого гостя уже проступали хозяйские замашки. Эвтида велела откупорить заморскую диковинку для этой встречи. Их с Аменом отношения тяготели к определению дружбы, как могут дружить два берега реки, разделяемые неспокойной глубиной. Они принадлежали к разным политическим лагерям, имели слишком разные статусы, поклонялись разным богам. Она была посвященной древнего бога под эгидой стовратных Фив, а он был князем наемников-меджаев, доверенным военачальником безродного царя, что сидел в очередной провозглашенной им столице на перепутье северных торговых путей. Но Амен продолжал навещать ее дом и делиться внутренними делами дворца, за знание которых многие интриганы отрезали бы себе руку. Они подолгу спорили о стране, о богах, о жизни, обменивались секретами и историями. Только Эвтида знала, что безвременная и неотмщенная смерть родителей Амена еще сгущала его мысли и повелевала рукой, будто демон, которым он был одержим; и только Амен знал, что титул «жены Сета» был не просто высшей жреческой должностью для той, что изъявляла волю своего бога-покровителя. Амен был воплощенным изобилием: здоровьем благоухало его мощное тело, ум направлял армии к успеху, и верность складывала эти победы к ногам его царя. Но как семя растет быстрее и плодоносит в изобильной черной земле, так и ненависть к Сету, посеянная гнусным влиянием Саамона и других жрецов Хора, дала свои побеги в сердце Амена раньше, чем в других жителях Обеих земель. Амен не позволял себе проявлять неуважение к покровителю военной доблести, защитнику Кемет, но и неодобрение высказывал прямо и жестко. Разве заслуживала засушливая пустыня даров, когда и так пожирает все на своем пути, когда и так отнимает у людей последнее? Разве ярость и разрушение достойны были заботы и почтения? Амен привык подминать под себя волю лучших чернокожих бойцов, и когда Эвтида, станом что нежная статуэтка, не гнулась в его хватке — их дружба звенела не песней на струне на лютне, но перетягиванием каната. И в последнее время Амен тянул изо всех сил, как будто корабль, предназначенный для плаванья по реке, в одиночку вытаскивал на губительную для корабля сушу. Но в этом и был характер Амена: он не из тех, кто действовал исподтишка. Своих многочисленных врагов Амен рубил кинжалом, пронзал копьем, добивал голыми руками — но не подносил им отраву с улыбкой на лице. Тем более, что и улыбок в то утро меж ними не было. Мятежные мысли морочили голову князя, и он снова лез в сердце Эвтиды, пытаясь расковырять то хрупкое равновесие, на котором она балансировала больше сотни лет. Говорил много и запальчиво: что не может существовать союза земного и божественного, что Сет — вероломный, коварный бог, оставивший Кемет, который должен был защищать; а когда Эвтида решительно высказалась, что слова его пусты для нее, а пустые кувшины она дома не держит, сразу за порог выставляет — вспылил ещё больше. Его чарка с вином с грохотом разбилась о пол, красное пятно мгновенно приняло форму камня, впитываясь, но Эвтида даже не вздрогнула. Нельзя было человеческими капризами испугать ту, в чьих объятиях жглась и успокаивалась ярость мирового порядка. Она только смотрела исподлобья, мрачно, потому что знала: здесь был конец дружбе; Амен знал это тоже, и это делало его ещё злее и отчаянней. — Может из-за тебя страна осталась без заступника, из-за тебя враги насилуют нашу землю со всех сторон, пока тебя саму сношает Сет? — Дорогой стул из кедрового дерева врезался в стену, откинутый сильной рукой. — Он же бесплодный бог, не способный ни к любви, ни к созиданию, так что ты делаешь с ним?! Так ты порочна и грязна, как он?! Отродье демонов! Боги, великая река, с кем я связался, кто в сети свои затянула, проклятая!.. — Вон, и не возвращайся никогда, покуда язык свой не отрежешь себе за святотатства и наветы! — вскричала в ответ Эвтида. — Вон, иначе одно мое слово, и тебя вынесет отсюда песчаной бурей! Я вижу, сердце твое уже сожрали звери! Амен, все ещё рыча проклятия и оскорбления, стремительно развернулся к выходу, а Эвтида вылила в саднящее от крика горло проклятое вино; и едва скрылся за проемом Амен, то бросилась на ложе свое ничком, дрожа от гнева и обиды. Но когда хотела крикнуть в тряпки — голос потух в горле, а Эвтида обмякла на ложе, не подвластная сама себе, и очнулась в лихорадке от прикосновений слуг, пытавшихся облегчить ее состояние, не помня, как солнце начало клониться к своей вечерней погибели. Но коли сказать Сету про Амена, то появление князя на пороге Дуата будет вопросом терпения Сета, с которым тот растянет его казнь. Он не знал про их дружбу с Эвтидой, не знал про существование князя вообще, как не вел счет многим другим жизням на своей вотчине и не интересовался окружением Эвтиды, ибо оставалась хозяйкой себе и своему свободному времени — а его хватало, потому что Сет был деятельным божеством. Но оскорбления в свой адрес и адрес его жены, а ещё то, что последним видел Эвтиду с отравленным вином в чарке и не пострадал сам, было для Сета достаточным поводом подвесить Амена на крюке и заживо содрать с него кожу. Порой ее бог забывал, что люди капризны и невежественны, совершают глупости и потом жалеют о них, и наказание не соответствовало тяжести прегрешения («На весах каждую смертную пылинку пусть Маат взвешивает, у меня нет времени на церемонии», — говаривал на это Сет, покровитель Исфет). Так что лежащая на его груди Эвтида покачала головой. Сет прищурился, широкие брови опасно изогнулись к переносице, но если у него и были подозрения, что Эвтида лжет, он решил их не озвучивать. Сет испытывал ее взглядом ещё несколько мгновений, и не встретив колебаний, вздохнул, запрокинув голову. — Помни, моя луна, я не слуга и не буду выхаживать тебя каждый раз, когда ты решишь отпустить кому-то грехи. В следующий раз я могу преподать урок не преступнику, а тебе. Думала Эвтида и о другом — что в одной вещи Амен, к сожалению, был прав. Кемет умирал, слабеющими руками обнимая свою реку, но даже она уже не исцеляла гниющего нутра; словно вся страна страдала от хвори, как ее жители, и вокруг нее уже собирались стервятники. Сет, что прежде невидимым предводителем возглавлял войско, мчась в опережение царской колесницы, не считал нужным спасать, что было обречено. То ли железному его сердцу хотелось хаоса перемен, то ли знал, что пришло их время, и не ему вмешиваться в сотканную в полотне мира судьбу. Но люди не понимали, винили, ненавидели; и коли Сет отнимет у них военачальника, правую руку ливийского царя, пользовавшегося популярностью у народа, что это сделает с его храмами, с его именем, с его славой в пантеоне Эннеады, которую безумцы Хора и так начали переписывать и перевирать? Бесплодные попытки неизвестных недоброжелателей не стоили такой жертвы. — Но если ты обрушишь свой гнев на невинных людей, то страх к твоему культу окончательно вытеснит благоговение. Ты владыка, бог и мой муж, а не стихийное бедствие. — Ты учишь меня политике? — прогремел Сет; опора под спиной Эвтиды грохотала, как во время землетрясения, опровергая ее же слова. — С каких пор человеческое одобрение может сдерживать мои решения? Я тебе не один из этих самонадеянных царьков. Моей власти не нужны интриги. Эвтида закатила глаза. Обладая самолюбием и эго, соответствующим его божественной силе, Сет совершал глупостей не меньше, чем люди, только в отличие от них, никогда в них не раскаивался. Он не знал стыда и сожалений, даже когда оставался побежденным, обманутым, униженным в древних сказаниях, потому что ни одна из этих сказок не преуменьшала его истинной мощи. Эвтида тоже была манифестацией его власти — над самим порядком природы, над равновесием, и этим равновесием для него и стала. Сет не проводил ее через Дуат в мир загробного бессмертия, а продлевал ей жизнь и молодость — ему нравилось иметь повод возвращаться на землю, где, несмотря на власть Хора, он чувствовал себя бодрее и веселее в окружении людей с их хаосом, непредсказуемостью, грехами, войнами и раздорами. Впрочем, он забирал Эвтиду порой и в своей дворец на небо, когда-то объявленное Гебом его вотчиной — и дворец этот Сет создавал для них двоих, поскольку до Эвтиды не требовалось ему ни расписных стен, ни ложа, ни садов. Она никогда ни в чем не нуждалась, не знала страха и болезней, и слуги Сета кланялись ей, как кланялись статуе своего яростного бога. Он мог бы сжигать ради нее города, он даровал ей свою силу и всегда приходил на помощь, даже если требовалось переступить через свою гордость и обратиться к Исиде, чей авторитет — как и Осириса и Хора — Сет категорически не признавал. Сет даже шепнул ей на ухо свой рен — вручив в ее руки единственную свою слабость. В его заботе и страсти Эвтида купалась уже почти триста лет, и только один камешек в сандалии не давал ступить и шагу без раздражающего укола в каждом шаге — Сет не желал признаваться, что любит ее. Сет называл ее — смеясь — своей сумасбродной глупостью, бахвалясь — вызовом порядку, тихо и с раздражением — стечением обстоятельств, по которым каждому мужчине нужна жена, и он просто выбрал самую подходящую, что и так была обещана ему в подчинение. Он также легко отмахивался, будто его слова были перьями, упавшими с крыла сокола, а не ладонью, бьющей поперек щеки, как ощущала это Эвтида — что им хорошо вместе, а коли надоест, то разойдутся своими дорогами, не вспоминая более своих имен. Что принадлежать ему — как любовница и как партнер — величайшая милость, и она должна быть благодарна судьбе за его, Сета, выбор. Он доверял ей свои мысли, переживания, и тут же взрывался, стоило Эвтиде заговорить о чувствах, дать имя их привязанности — страшное, кошмарное имя любви. Как будто в глазах Сета, насыщающегося человеческими распрями, любовь сулила боль, предательство, потерю или, наоборот, цепи, которые стянут по рукам и ногам. Любовь была его, Сета, настоящим рен — словом, способным заклинать, губить, подчинять, быть поводьями в чужих руках, и Сет не желал оказаться на месте осла, чтобы закусывать удила. Он желал пользоваться Эвтидой безраздельно и без истинных обязательств — титул жены, дарованные силы и допустимые вольности, подходящие равным супругам, а не строгой иерархии хозяина и прислужницы, были способом поставить печать, не прочитав содержания. Потому рычал в исступлении: пусть не обманывается она, названная Меренсет — она принадлежала ему по собственному выбору, а судьба направляет действия, а не чувства. Тем более что у него, великого владыки Сета, чувств и подавно нет. Эвтида ссорилась с ним, конечно. Обижалась. Думала о собственной смерти как о мести, чтобы оспорить у Сета эту власть над ними обоими, заставить его пожалеть, но страх перед его равнодушием заставлял отложить кинжал. Потом она плакала, кутаясь в великолепные шерстяные покрывала, когда Сет оставлял ее на месяцы, теряя счет дням между Дуатом и Кеметом; плакала, потому что думала, что момент расставания наступил, и она точно этого не переживет — сердце разорвется, так что Маат даже взвешивать будет нечего на Суде Осириса. Потому что Эвтида любила — не покровителя и не судьбу, а непредсказуемого, опасного, одинакового яростного в своей злости и заботе мужчину с замашками бога — Сета. Боящегося в своей бессмертной жизни лишь одной слабости — и, к сожалению, этой слабостью была она сама. И с этой мыслью захлопнулась за Эвтидой дверь, куда она могла бы отступить из их союза, который Сет называл сделкой. Эвтида, в отличие от него, не боялась любви. Даже безответной. Она и безответной оставалась только потому, что Эвтида позволила ей таковой быть — оставила Сета во мраке его самоуверенности, приняв решение, что ее долг — нести эти чувства за двоих. А может быть, боялась, что если развеет мрак — чаяния не утолятся, и она увидит там ровно ту пустоту, о которой ей говорил Сет. Тем более, что и время точило самые острые углы страха и отчаяния, и Эвтида больше не горевала по недостижимому. В сущности, разве слова что-то меняли? Ей было не на что жаловаться; она была обласкана самим богом, звалась его женой, и даже не делила его внимание с другими — по крайней мере ни с кем среди смертных уж точно. А главное, то, что она была безусловной частью его жизни, давно принимаемой как должное — не значило, что Сет был готов ее отпустить. Даже буквально — сейчас, когда собственная никчемность вдруг сковала Эвтиду ощущением липкой грязи, оставшейся после лихорадки, она дернулась, не желая прикасаться к Сету в таком виде, крепкая хватка горячих объятий не позволила ей этого сделать. — Куда? Я ещё не закончил ухаживать за тобой, — осклабился Сет. Мир вдруг пропал, смазался, ощущение полета прошлось мурашками по нервам — и через мгновение Эвтиду оглушила холодная вода, громкий всплеск и характерный отрывистый низкий смех Сета, который держал ее, дезориентированную, не давая погрузиться в водоем с головой. Он перенес их в купель — прямо в купель, с мальчишеской радостью целясь в самую глубину. Причем даже не потрудился избавить Эвтиду от одежды, так что теперь тонкий хлопок калазириса пузырился в водоеме и мешал двигаться. — Что за шутки! — фыркнула Эвтида, пытаясь унять дрожь — пусть стоял жаркий день, контраст температур поразил ее. — Можно было повежливее!.. Она развернулась, намереваясь продолжить свои претензии, зная, что Сета это только больше развеселит, и застыла, увидев фасад из светлого камня за его спиной. Это был не дворец Сета на Небе. Это был вполне земной царский дворец, который высился среди величественных храмов Фив. Царя в нем пусть нынче и не было, но был царский племянник-наместник, его жены и свита, в том числе проклятый Саамон — отвернувшийся от Сета слуга, давний недоброжелатель Эвтиды, и, наверное, сам Амен. И было видно, как в узких окнах дворца пестрит и взрывается свет факелов придворной жизни, находящейся под строжайшим запретом для любого смертного. Глядя, как Эвтида ловит ртом воздух, не в силах исторгнуть и единого слова, Сет засмеялся ещё громче, практически хохоча, запрокинув голову, и звук, кажется, доносился до самых небес, заставляя пальмовые листья шелестеть от его силы. — Ты сошел с ума, — выпалила наконец Эвтида. Она вцепилась в обнаженные мужские плечи, угрожая оставить ссадины от ногтей — в своей человеческой форме тело Сета было не менее уязвимым, чем любое другое. — Здесь же нельзя находиться! Это царский дворец! — И кто из нас больше царь? Очередной распорядитель Фив или я, великий Сет? — фыркнул он. По-прежнему придерживая Эвтиду за талию, Сет материализовался с ней в метре от прежнего места — у самого края, где каменные, отполированные водой ступеньки служили и спуском, и сидением, на котором красноволосый бог и устроился с женой на коленях. — Нас увидят, — покачала головой Эвтида. — Меня казнят! — Если тебя это успокоит, то царь на заседании, слугам сюда вход воспрещен, а гвардия ничего не услышит. — Вытащив руку из бассейна, Сет отодвинул волосы, упавшие на лоб Эвтиды; вода с его ладоней приладила их на место. Голос его сделался бархатным, почти что нежным. — Ты же знаешь, все это и так принадлежит нам. Он легко повел рукой, и нежные лепестки сорвались с окружающих их цветочных кустов, чтобы украсить поверхность воды. Их свежий расслабляющий аромат принес теплый ветер, прошедшийся рябью по купели. Эвтида огляделась. Здесь не было искусственного бассейна, где под ногами сверкали небесные звезды, как во дворце Сета; но был широкий альков, вырытый вместе с маленькой искусственной бухтой, заманивающей в царский сад волны щедрой Великой реки. И вода здесь была речная, мутноватая — любимая и почитаемая всеми египтянами, несущая жизнь и благословение. Взгляд Эвтиды задержался на растениях, высаженных здесь: даже ее умелым садовникам ее дома было далеко до дворцового мастерства. Пальмы, деревья, розовые кусты и цветочные полянки создавали иллюзию оазиса, способного поспорить, разве что, с божественными полями Иалу, обещанного праведным. Но все это было настоящее — со своими несовершенствами в виде пожелтевших листьев и пробивающимся сорняком, со смертью, заставлявшей стебель тяжело припадать к земле, и рождением в виде свежего, зеленого еще бутона. Эвтида расслабилась, наслаждаясь красотой природы, и перевела взгляд на наблюдающего за ней Сета. Обратила внимание на отсутствие золотого воротника и, опустив взгляд — на какого-либо стыда в виде набедренной повязки. — А почему я в одежде? — спросила, дернув бровью. — Потому что решил не тратить силу, — в тон ей ответил Сет. Лишь сережка в ухе блеснула сквозь потемневшие, казавшиеся черными пряди, когда он откинулся на бортик купели. — Ты ведь и сама можешь раздеться. За пару веков их страсть по-прежнему зажигалась, как серный порошок, от одной случайной искры, брошенной случайным взглядом в уголке глаз. Сладкие речи быстро превращались у них в терпкие фантазии, полагающиеся к воплощению, и голод до этого угощения никогда не стихал. Вот и сейчас: Эвтиде стоило бросить взгляд на обнаженный смуглый торс, вылепленный как из бронзы, покрытый капельками воды и подсвеченный начинающимся плавиться у кромки горизонта солнцем — и она обвела языком мигом обсохшие губы. Может, чувствовала она себя до сих пор смешно и нелепо, и в теле тяжело переливалась по венам ноющая усталость, но взгляд Сета опалил ее тем же приглушенным обожанием, что доставалось ей и на пьедестале его небесного ложа. Так что Эвтида поднялась с его колен, оставшись стоять между ними в пределах вытянутой руки. — Может, я еще слишком слаба, — не слишком правдоподобно протянула Эвтида, откинув волосы с плеч и обнажая грудь, обрамленную полосками калавризиса. Она знала, что именно этот низкий интимный тон, ее маленькие, но бесстыдные жесты не оставляли богу войны и шанса устоять или отступить. Вода здесь останавливалась как раз чуть выше талии, и ткань парила вокруг нее, будто постамент для бюста гениального скульптура. — Тогда мне стоит тебе помочь, правда? — Сет подвинул ее к себе одним рывком, потянул вверх потяжелевший от воды подол. Ткань, прилипшая к телу, щеткой прошлась по бедрам, животу, ребрам, пока наконец не была стянута через голову и не откинута куда-то на камень — рядом с сосудами с медом и маслами для омовения. Эвтида с улыбкой нависла над Сетом, упираясь руками в бортик, но еще не касаясь его; он сам поддался порыву, спрятал нос в ложбинке ее груди и поцеловал мягкую кожу. Но этим и ограничился. Поднялся с места, развернул к себе спиной, подвязал ей волосы; а затем, придерживая за поясницу, потеснил вглубь бассейна, чтобы вода хотя бы туманом прикрыла искушающее тело по плечи. — Я знаю, что ты не можешь сопротивляться моему обаянию, моя луна, но тебе нужно вымыться и отдохнуть. Я чувствую на тебе остатки заклятий. Сейчас ты даже не смогла бы зайти в мои небесные владения, — сказал он уже серьезнее. Собирая воду в пригоршни, Сет лил ее на Эвтиду; руками сгребал тихие волны, которые накрывали ее по подбородок, отчего иногда лепесток или листочек прибивался к ее коже. — А вот магические воды Великой реки точно окончательно смоют с тебя эту пакость. Действительно, в прохладной воде, в головокружительном запахе цветов и воды, в теплой заботе Сета Эвтида блаженствовала. Пару раз она окунулась с головой, проплывая сквозь патиновую толщу воды почти к порогу бухты, потом обратно — до самого бортика. Поток воды развязал узел волос, и те распластались по спине, будто у дикой сирены: Эвтида, наверное, была последней египтянкой в обеих землях, кто не брил голову и не носил париков, предпочитая варварские традиции далеких предков. Здесь, под носом у амбициозных чиновников, продажных жрецов, беспечных наложниц и одичалых солдат, они проводили время так, как будто вся Великая река существовала только для их забав. Грандиозная тайна их союза была в том, как Сет, покровитель и господин Эвтиды, закинул ее ступню себе на плечо и медленно, методично растирал мед по ее ноге — от щиколотки к колену, от колена к бедру. Будто старательный прислужник, сильными движениями выжимал и натягивал мышцы в ее голени, затем выше — почти до тазовых косточек, наблюдая, как Эвтида пыталась погасить стоны, и едва сдерживаясь, чтобы не собирать мед вперемешку с водой с ее кожи языком. — Не думай ни о чем, моя луна, — шептал Сет ласковым басом, пока Эвтида растекалась по каменному бортику — уже не от боли и забытья, а от удовольствия и расслабления, рождаясь заново на этих камнях под его руками, расцвеченная закатом. Он наклонился ближе, размыкая ее бедра — но лишь затем, чтобы шептать ей на ухо. — Печали уйдут, тебя никто больше не тронет. Скажи, кого мне найти, и я избавлю мир от твоего врага… Чье было вино, Меренсет? Эвтида глубоко вздохнула. За что мучает ее? Ведь нечего ей скрывать было… — Не знаю, кто, клянусь тебе… В подарок богам привезли… Из дельты… Сет поднялся. Опустил с плеча ее левую ножку, под низкий, тихий стон Эвы поднял правую — растяжка в мышцах таза от усталости ощущалась приятной гранью боли и удовольствия. Сосуд опрокинулся, пуская янтарный столб жидкого меда, медленно и вязко заструившегося по медной коже; и тут же он был смят пальцами Сета, липкими от приторного нектара. — Ты не любишь вино, моя луна. Ты предпочитаешь хек любому из напитков. — Его клыкастая улыбка растянулась рядом с тонкой щиколоткой Эвтиды, и она прикрыла глаза, спасаясь от его пристального взгляда. — Так почему ты решила открыть этот подарок? — Я ждала гостя. Мне стало любопытно. Я выпила только бокал. — А что твой гость? — Не дождалась его. Липкие пальцы вдруг схватили Эвтиду за челюсть, сжали щеки; она распахнула глаза, испуганная переменой, и оказалась в плену немигающего красного взгляда, отделенного от мира пеленой свесившихся вниз огненных волос. — Не врешь мне? Это был первый раз, когда Сет усомнился в словах Эвтиды. Паника — давно забытое ощущение, еще из прошлой жизни, когда не умела довериться покровителю — поднялась холодным потоком из живота и расползлась под ребрами, мешая дышать. — Разве я могу?!.. — выдохнула она испуганно, и скривившееся лицо Сета разгладилось. Он отпустил ее лицо, мягко провел ладонью по тому месту, где мгновение назад сжимал до скрежета зубов. — Прости меня, Меренсет, — прошелестел, пока рука возвращалась к массажу икры. Сет почувствовал под пальцами, как напряглось ее тело, готовое не к ласке, а к новой ловушке, и повторил: — Прости меня. Я знаю, что ты не посмеешь меня обманывать. — Сет все-таки оставил трепетный поцелуй на колене жены, пытаясь ее успокоить, но воздух все еще не желал проходить через толщу льда, наросшего в ее груди. Эвтида порывисто подняла руки, стирая мед с лица. — Тебя чуть было не отравили. Это ужаснуло меня, я забылся. Прости, моя прекрасная, моя благоверная… — Сет продолжал покрывать поцелуями ее колено, спускался по бедру вниз, но в его жадных, полных страсти словах не было раскаяния — только жажда прощения. Так поступали боги — возвращали раскуроченный мир на свое место и продолжали пировать на том же месте, где остановила их распря, одна из тысячи за их бессмертную жизнь. И в особенности ее бог — не знающий сожаления, чувства вины и чувств вообще. Не знающий любви. Эвтида прикрыла глаза. Сет все еще бормотал что-то в ее кожу, продолжая массировать ее бедро у самой тазовой косточки — без намека на что-либо, кроме желания распутать все узлы в ее усталых мышцах, и она упала куда-то вниз, в багровые объятия забытья — истинное утешение, убежище от уродливой правды, в котором она вспоминала, что была Меренсет — и это было единственное, что имело значение, когда Сет был рядом. Она — Меренсет, и она будет благодарна за все, что Сет подарит ей. Она — Меренсет, и она отдаст все, что у нее есть, потому что таков путь ее имени. Она — Меренсет. Маленькая безобидная ранка во время бритья, которая только жжется и колется, но пройдет к следующему утру. Слово, которое не влезло на свиток. Она — Меренсет. Струна, которая разболталась во время песни, и заставляет своим звучанием всех потупить глаза в неловкости. Темное пятно на боку плода из царского сада. Она — Меренсет, возлюбленная Сета, и она не любима своим богом.