Часть 2. Молебен

В затхлом, пахнущем плесенью душе было мучительно тесно для двоих. Горячие капли воды равномерно ударялись о кафель, сливаясь в монотонный, убаюкивающий шум. Тонкая вуаль пара стелилась по стеклянным стенкам душевой кабины, скрывая под собой блики светильника и размывая отражения в тусклом зеркале. Вдали от посторонних глаз, за запертой дверью дешёвого гостиничного номера, где перевёрнутая обложкой вниз библия лежала на тумбочке, они наконец могли позволить себе быть собой. За спиной у Джекса — несколько нервных срывов и с десяток шрамов от неоднократно потушенных о себя сигарет. В арсенале Помни — разрушенное до основания крыло её замка в Преисподней. К счастью, всё это можно было списать на вспышки агрессии, чтобы никто не догадался об истинных причинах. — Джекс, — шепнула Помни, пытаясь сдержать стон, утопающий в его жадных касаниях. Он был готов на всё, лишь бы чаще вырывать из её податливых губ хриплое признание того, что он для неё нечто большее, чем появляющаяся раз в год привычка. — Да, дорогая, — съязвил он, растягивая каждое слово, словно оно было сделано из вязкой, сладкой карамели. Заломав бледные руки за спину и крепко удерживая тёмные спутанные волосы, он грудью вжал её в стеклянную перегородку, заставляя вздрогнуть от резкой смены температуры. Если бы Помни могла и хотела освободиться от его крепких рук, она, наверное, застрелила бы его из дробовика в упор. Их отношения никогда не были нормальными. Не реагируя на приближающуюся потерю сознания, Джекс навалился на в неё всем телом, продолжая вбиваться членом всё глубже. На краткую долю секунды Помни позволяла ему обладать ею от пульсирующей сонной артерии до дрожащих подступающими судорогами пальцев ног. — Они справятся без нас? — прошептала она, ощущая, как на плече оседает болезненный укус. Джекс внезапно отстранился, сжал её за плечи и развернул, пристально глядя в замутнённые глаза и алые, залитые румянцем щеки. — Ты об этом хочешь подумать? — серьёзно уточнил он, будто пытаясь удостовериться, что она издевается. И видит бог, лучше бы это было так. — Каждый год справляются. Помни умела выбивать почву из-под его ног, заставляя корчиться в агонии. Поздно сопротивляться — при виде неё его алчность срывала все ограничения и заслоняла разум пеленой. Тёплый душ бил ему в спину, монотонно чеканя ритм оседающих капель. Джекс безошибочно понимал, что тонуло между ними неозвученным. Безысходность превращала их бессмертие и высокие ранги из привилегий в мучительное одиночное заточение, растянутое на вечность. — Как жаль, что я тебе не интересен, — жалобно произнёс он, аккуратно убирая вымокшие волосы с лица Помни. Абсурдный театр, переполненный невысказанной нежностью, но Помни была согласна и на это. Ведь Джекс никогда не видел, что случалось с её резиденцией, возвышающейся над землями Асафеля, когда расстояние между ними болело слишком сильно. Помни натянуто улыбнулась, отводя взгляд. — Мы продолжим так, да? — тихо спросил Джекс, наклоняясь к ней ближе и проводя ладонью по скулам. Помни закусила до крови щёку, приводя себя в чувства. У них есть только эта ночь, и она не могла позволить сожалениям её испортить. — А ты что, хочешь признаться? Её сарказм выглядел неуклюже, но Джексу было достаточно уловить, её сбитое сердцебиение, чтобы понять, что она всё же не могла остаться равнодушной. И этого было достаточно, чтобы он утопил её попытку отыграться в медленном поцелуе. Спертый, жаркий воздух сжимал горло, заставляя их задыхаться от пара и жадных касаний. Счёт времени давно остановился и замер в крохотной комнате. Цепляясь друг за друга, словно в последнюю надежду почувствовать себя живыми, они теряли остатки сознания, сводя с ума друг друга и умоляя не останавливаться. Как для адского создания, у Помни была слишком нежная, светлая кожа. Стоило Джексу лишь провести по ней языком, оставляя влажный след на ключице, а затем медленно подняться к шее — и контроль растворялся, уступая место желанию окрасить её полностью в фиолетовый, оставляя на теле горящие кровоподтёки. Протяжным маковым полем багровые укусы расцветали по её плечам и спине. Джекс любовался своей работой, изредка зализывая слишком жестокие из ран. Толкаясь всё глубже, он не считал нужным топить в гортани рычание. Даже, если бы все соседи проснулись. Возможно, более интересным было бы зажать ей рот. Хотя бы, чтобы на её крики не вызвали полицию. Он хотел обладать ей полностью. Стать тем воздухом, который она так рвано хватает, дрожа, когда он наращивал темп. Глушить стоны, накрывая её искусанные губы своими, и позволять себе быть настолько жестоким, насколько того требовало животное желание. Целовать грудь, руки, пальцы, требуя назвать по имени хотя бы ещё один раз. Поставить её на колени, и умирать, каждый раз, когда она, укрывая издёвки ядовитой улыбкой, обхватывала губами головку члена. Любовь — это игра о власти и контроле. Помни могла бы принять правила, приправив их успокоительными, если бы они на неё действовали. Но сейчас, под аккомпанемент разрывающегося от боли и желания сердца, она растворялась в Джексе, позволяя прижиматься так близко, что ещё немного — и у них была бы одна на двоих кожа. — Что бы ты сказала, если бы мы однажды смогли спокойно проснуться вместе? — руки Джекса дрожали от напряжения и отчасти от нервного срыва, укромно спрятанного за показательной похотью. Ручка крана скрипнула, останавливая поток воды. Осторожно притянув к себе раскрасневшуюся, тяжело дышащую Помни за плечи, Джекс приблизился к её лицу и невесомо провёл большим пальцем по губам, очерчивая каждую саднящую от его укусов рану. — Наверное, что кофе готов, — улыбнулась про себя она, ощущая, что в груди саднит всё же сильнее. Унося её на руках из душа, он бережно опустился на кровать, сминая под Помни простыни и нависая следом. — Только не говори мне, что управляющий легионами ада любит пить кофе по утрам? — тихо рассмеялся он, прижимаясь своим вымокшим лбом к её, а после не сдержавшись, углубил чувственный поцелуй. К чему бы Джекс ни задавал свои дурацкие вопросы, Помни не могла отвечать, не улыбаясь. Хотя бы сегодня и сейчас. Пока никто не видит. — Конечно, ещё и с пончиками.

***

До рассвета оставалось ещё немного времени. Стрелки часов медленно уносили злость и волнение, оставляя позади последние мгновения того, что для порядка мироздания было слишком. Слишком искренние чувства между невозможными напарниками. Слишком откровенные реакции на нежность. Слишком громкие стоны из-за чертового контраста между их тайнами, провальными попытками сдержаться и притяжением, противоречащим всякой логике. Слишком терпкий портвейн, чтобы вымыть из горла отравляющее желание признаться в очевидном. И его последний, слишком честный поцелуй, оставшийся гаснуть на её щеке, перед тем как она снова проснётся в пустой, холодной постели.