Часть 4

Первые лучи холодного, блеклого утра едва пробивались сквозь занавески, залитые следами вчерашнего ливня. Они не несли с собой тепла или утешения, лишь подсвечивали унылую реальность: дождь сменился моросящей, назойливой изморосью, а небо было затянуто свинцовым одеялом туч, обещая, что испытание изоляцией продлится. Но хуже внешней непогоды была внутренняя буря, вызванная полным отсутствием нормального сна. Коттедж просыпался медленно, болезненно, словно после тяжелой битвы. Первым в гостиной зашевелился Ник. Он лежал на скрипучем диване, закутавшись в свой кожаный пиджак, который теперь был помят и выглядел так, будто его жевали всю ночь. Его лицо, обычно оживлённое саркастичной ухмылкой, было бледным и осунувшимся. Тёмные круги под глазами казались фиолетовыми в тусклом свете. Он сгорбился, растирая онемевшую спину, и тихо, но с неподдельной ненавистью прошипел: — Никогда в жизни… Никогда!.. Я не спал на таком адском устройстве пыток. Это издевательство над правами человека. Я требую адвоката и ортопедический матрас. Немедленно. Его взгляд упал на дверь кухни, откуда уже доносился знакомый, сводящий с ума запах — жареного лука и картофеля. Славянский кулинарный альянс, похоже, не терял времени даром. У Ника яростно заурчал живот но гордость, смешанная с обидой, не позволяла ему пойти туда. Он сгрёб с пола вчерашнюю пачку чипсов, найденную за диваном, и начал хрустеть ими с видом человека, жующего собственное поражение. Сверху, по скрипучей лестнице, начали спускаться остальные. Первой появилась пара Артур-Герман. Они шли на почтительном расстоянии друг от друга, но их объединяло одно: выражение глубочайшей, искренней усталости на обоих лицах. Артур был бледен, как полотно, его обычно безупречно уложенные волосы торчали в разные стороны. Он нёс свой дорогой несессер, но движения его были медленными, как у робота. Герман выглядел ещё хуже. Его глаза были красными от бессонницы, а лицо искажено гримасой тихого, всепоглощающего бешенства. Он был идеально одет и побрит, но от него исходила настолько напряжённая энергия, что воздух вокруг казался гуще. —Ты храпел, — без всяких предисловий, сквозь стиснутые зубы бросил он Артуру, даже не глядя на него. —Это был не храп, — хрипло, с утренней прокурорской хрипотцой парировал Артур. — Это было… контролируемое носовое дыхание. А ты всю ночь ворочался, как будто пытался вспомнить гимн Европейского союза и у тебя не получалось. Они замерли посреди гостиной, обмениваясь взглядами, полными взаимных обвинений и немой ненависти. Спать в одной комнате с заклятым «союзником» оказалось куда страшнее, чем с открытым противником. Следом спустились Франсис и Хироку. Франсис выглядел потрёпанным и несчастным. Его маска для сна съехала на лоб, а знаменитая шевелюра потеряла весь свой лоск. Он жалобно потирал виски. — Какая ужасная ночь… — стонал он. — Я чувствую, как моя кожа стареет с каждой секундой в этом аду. Влажность… отсутствие нормального ухода… И эти… звуки. Хироку шёл за ним, бледный и молчаливый. Он почти не спал, всю ночь просидев в наушниках, пытаясь заглушить храп Амира, доносившийся сквозь стену, и нервное бормотание Франсиса. Его пальцы судорожно сжимали телефон, на экране которого застыл кадр из аниме — последняя капля утешения перед лицом суровой реальности. Из своей комнаты с грохотом вывалились Амир, Стефан и Кан Хён У. Амир сиял, как медный таз. Он сладко потянулся, его мощная фигура казалась наполненной энергией степного утра. —О-о-о! Вот это сон! Прямо как дома! — весело пробасил он, совершенно не замечая убитых взглядов окружающих. Стефан, напротив, был похож на сдувшийся шарик. Его обычно неиссякаемая энергия куда-то испарилась, оставив лишь тёмные круги под глазами и замедленные движения. —Ты храпел, как трактор, — беззлобно, но с укором сказал он Амиру. — Я думал, потолок обвалится. Кан Хён У не говорил ничего. Он просто стоял, уставившись в мёртвый экран своего телефона, с выражением глубочайшей экзистенциальной тоски на лице. Он был отрезан от мира. Он не видел мемов. Не читал комментариев. Не проверял лайки. Он был пустой оболочкой, человеком без цифровой души. И, наконец, с верхнего этажа спустилось самое мрачное трио. Первым шёл Александр. Его лицо было похоже на грозовую тучу. Сон не улучшил его настроение. Он шёл тяжёлой поступью, и каждый его шаг отдавался угрозой. За ним, пряча зевоту в ладонь, шла Наташа. Она тоже выглядела уставшей, но более смирившейся. А последним, отдельной тенью, спускался Янци. И именно на нём следы ночи были видны больше всего. Его обычно абсолютно бесстрастное лицо было бледным, под глазами залегли глубокие, почти фиолетовые тени. Он двигался чуть медленнее обычного, и его плечи были неестественно напряжены. Холодный пол и сквозняк от окна сделали своё дело. Его знаменитая дисциплина не смогла согреть его в промозглом углу чужой комнаты. Он молча прошёл к столу и сел, положив перед собой руки. Его пальцы были слегка побелевшими от холода, и он едва заметно потирал их, пытаясь вернуть ощущение. — Ну что, все живы? — хрипло бросил Александр, окидывая всех тяжёлым взглядом. — Или кто-то ночью кого-нибудь всё-таки придушил? — Было близко, — мрачно пробурчал Герман, с ненавистью глядя на чайник, который снова не хотел работать. Ник, сгорбившись на диване, злорадно ухмыльнулся. —А что, Китай, небось, как младенец посапывал? В своём спальном мешке-коконе? Все взгляды обратились к Янци. Он медленно поднял глаза на Ника. В его тёмных, усталых глазах не было ни злобы, ни раздражения. Был лишь холодный, безэмоциональный факт. —Спальный мешок был рассчитан на температуру до +15 градусов, — произнёс он ровным, безжизненным тоном. — Температура у окна, с учётом сквозняка, опускалась до +7. Эффективность теплоизоляции снизилась на 43%. Сон был не оптимальным. В комнате повисла тишина. Даже Александр, всегда готовый к сарказму, смотрел на Янци с неожиданным, почти что человеческим пониманием. Он-то знал, что значит мёрзнуть. Он промолчал, лишь развернулся и направился к кухне, откуда уже доносилось шипение картошки на сковороде. — Ладно, хватит ныть, — бросил он через плечо. — Кто голодный — милости просим. Остальные… можете продолжать любоваться на свои тощие физиономии в потолок. Наташа уже стояла у плиты, ловко переворачивая драники. Амир нарезал колбасу, а Стефан пытался разжечь газовую духовку, чтобы разогреть вчерашние. Они работали молча, но слаженно, как братья по несчастью, объединённые базовой потребностью в горячей еде. Янци посидел ещё мгновение, глядя на свои отогревающиеся пальцы, потом медленно поднялся и направился к раковине. —Я помою посуду после, — тихо, но чётко заявил он, снимая пиджак и закатывая рукава. Это была не просьба и не предложение. Это была констатация факта. Он был принят в альянс на правах младшего, слегка подмёрзшего брата, и теперь вносил свою лепту. Ник, Артур, Герман, Франсис и остальные наблюдали за этой сценой, испытывая сложную гамму чувств — от голода и зависти до полного неприятия этого «варварского» единения. Но запах еды был непреодолим. И по одному, стараясь сохранить остатки достоинства, они начали нерешительно приближаться к кухне, к этому островку тепла и сытости в холодном, промокшем, бессонном мире. Утро показало, что вынужденное соседство только начинается, и его испытания касались не только политических амбиций, но и самых простых человеческих слабостей — усталости, холода и голода.