Алена Дегтярева 1 глава третья

Я плохо помню себя до шести лет. Слишком мало настоящих воспоминаний, слишком много чёрных пятен.Люди конечно часто забывают о детских событиях, но обычно это до 4 лет, а у меня вот, с 6.

Я помню запах. Тухлого пива, дешёвых сигарет и пота. Он въелся в стены нашей квартиры, в одежду, в мои волосы. Я тогда думала, что у всех детей дома пахнет так же.Ребенку больше неоткуда брать информацию о окружающем мире. Большой, тяжёлый, с красным лицом и голосом, который мог сорваться в крик в любой момент. Он мог сидеть молча часами, пялясь в телевизор, а потом вдруг повернуться ко мне, и я знала: начнётся.Это мои первые, да и основные воспоминания об отце. Он бил за всё. За то, что я поздно пришла, за то, что еда остыла, за то, что я посмотрела не туда. Но это было даже не самое страшное. Гораздо хуже было то, что началось в шесть лет.Хотя, возможно и раньше, я не помню. Он заставлял меня ублажать его.Сначала только ртом и руками, а как стала по старше то начал и проникать в меня.Больно, помню эту чертовски сильную боль.Я плакала, просила остановиться, а ему это чертовски сильно нравилось.Заставлял танцевать перед ним голой, ходить так по дому и много, много чего ещё. Сначала я пыталась сопротивляться. Кричала, царапалась, кусалась. Тогда он бил. Лишал еды. Запирал в комнате на день. Потом я перестала сопротивляться. Тело научилось замирать. Я старалась не думать, не чувствовать, не дышать. Но всё равно внутри было ощущение, будто меня рвут на части. Каждый раз. Я ненавидела его. Ненавидела себя. Ненавидела всё вокруг. Я часто сидела у окна и смотрела на улицу. Там бегали дети, смеялись, катались на велосипедах. Я хотела быть одной из них. Хотела вернуться в мир, где есть солнце, где мама жива (я почти не помню её, только её руки, мягкие и тёплые). Но у меня был только он. И его руки, грубые, тяжёлые, которые всегда пахли потом и сигаретами. Время тянулось бесконечно. Я жила от одного ужаса к другому. Иногда он уходил из дома, и у меня были часы свободы. Я могла читать книжки, которые находила у соседей, когда приносила им хлеб. Я могла рисовать в старой тетради. Но потом он возвращался. И всё начиналось снова. Когда мне исполнилось десять, я уже знала, что такое отчаяние. Я не мечтала о будущем. Я просто хотела, чтобы всё закончилось.Однако сдаваться было не в моем характере, я записалась на секцию чтобы меньше находиться дома.Кудо, мне нравилось, я выплескивала свой стресс, да и становилась более плотной и обрастала мышцами становясь менее привлекательной для этого обмутка. В двенадцать всё изменилось. Отец начал кашлять. Сначала просто по утрам. Потом сильнее. Потом появилась кровь. Он не ходил к врачам долго, но в какой-то момент его просто увезли в больницу. Я помню, как он вернулся домой после обследования. Лицо было серым, глаза — злыми. Он бросил на стол бумажку и сказал: «Рак». Я понимала что это значит, в целом я была умным ребенком, учеба мне давалась легко, да и хорошим оценки это то, к чему просто невозможно придераться.А наши акты, часто были как раз таки наказаниями от него. Естественно я радовалась что он умирает, я боялась кому то говорить о том что он со мной делает, но сейчас был шанс.Шанс что это старый ублюдок сдохнет.А прочитав результаты его обследование и покопавшись в интернете, я поняла что он умрет 100%, такое не лечиться, да и денег у него явно не было чтобы лечить себя.Да и я старалась всячески по не многу помочь ему здохнуть.Откровенно не травила конечно, но подсыпать немного слабительного, насыпать еды поменьше, таблетку кофеина закинуть.Все это не очень влияет на организм если происходит каждый день, темболее если он умирает от рака. Он умирал пол года. Его тело гнило на глазах. Запах был невыносимый: гниль, пот, моча, лекарства. Квартира стала похожа на морг. Я пыталась проветривать, но он кричал, что ему холодно, и закрывал окна.Когда он спал я все ровно открывала окна тем самым делая ему хуже, стягивала с него одеяло. И всё это время он продолжал. Даже когда кашлял кровью. Даже когда не мог подняться с постели. Даже когда его кожа покрылась пятнами, а дыхание стало хриплым.Он продолжал насиловать меня. Последние недели были самыми ужасными. Его руки стали костлявыми, кожа — вонючей, но он всё равно тянулся ко мне. Я помню его дыхание, тяжёлое, с запахом смерти. Я помню, как меня выворачивало от отвращения, пока он шептал что-то про «последний раз».Абсолютное животное омерзение.Будто он хтоническая тварь.После этих прикосновений я часами сидела в ванной чувствуя себя грязной и липкой. Когда он умер, я не плакала. Я сидела в углу комнаты и смотрела на его тело. Оно было уже чужим, пустым. Впервые в жизни я почувствовала облегчение. Но вместе с ним пришла и пустота. Что дальше? Да похрен что делать дальше, главное что этот старый обмудок сдох.Хотелось пару раз воткнуть в этого урода нож, но я понимала что нечего хорошего тогда со стороны закона не будет. Вскоре меня забрали органы опеки. Я не плакала, когда в квартиру вошли чужие люди и увели меня.Хуже уж точно не будет. Приют пах старым деревом и супом, который варили каждый день. Там было шумно — дети кричали, дрались, плакали. Я сидела отдельно.Во мне было полно энергии и счастья, лучше здесь чем под тем уродом. Сначала думала, что это место — тоже тюрьма. Только теперь вокруг меня десятки таких же детей. У некоторых не было родителей, у кого-то родители сидели в тюрьме, кто-то попал сюда после пожаров или аварий. У всех были свои истории, но я не хотела их слушать.Мне было похрен что они там пережили, да и рассказать никто особо не рвался. Первую ночь я не спала. Смотрела на потолок и думала: что дальше? Может, меня тоже будут бить? Может, я останусь здесь навсегда? Мне было всё равно. Лишь бы не он. На следующий день меня вызвали в кабинет заведующей. Там сидели мужчина и женщина.Семья Дегтяревых. Она — высокая, с добрыми глазами, но уставшими. Он — крепкий, с мягкой улыбкой, которая сразу казалась чужой, потому что я не привыкла к улыбкам.Благо страха мужчин у меня не появилось, и парни меня привлекали. — Алёна, — сказала заведующая, — это Ольга и Николай. Они хотят с тобой познакомиться. Я молчала. Смотрела в пол. Женщина наклонилась и спросила: — Ты любишь рисовать? Я удивилась. Почему именно этот вопрос? Наверное, заметила мою тетрадку с каракулями. Я кивнула. — У нас дома много бумаги и красок, — сказала она. — У тебя будет своя комната. Своя комната. Я тогда даже не знала, что это значит. Правда странный способ завлечь уже почти подростка, но мне было все ровно, думаю в их семье будет лучше чем в приюте, да и шанс так быстро отсюда свалить, упускать нельзя. Они оформили документы быстро. Вечером того же дня я уже сидела в их машине. Приют остался позади — шумный, тяжёлый, пахнущий пылью.Благо даже 24 часов я там не пробыла.И теперь я Алена Дегтярева. Дом у них был большой, частный, с садом. Я не знала, что такие дома существуют не только в кино. В саду росли яблони, пахло травой и цветами. Воздух казался другим — свежим, настоящим. Внутри было тепло. На стенах висели фотографии: улыбающиеся дети, праздники, поездки. У них было ещё семь приёмных детей. Все разные — кто старше меня, кто младше.И мне понравилось, здесь была атмосфера счастья, прям образцовая семья. Первую ночь я не могла уснуть. Кровать была мягкой, одеяло пахло порошком, а не плесенью. Но самое странное было то, что никто не пришёл в комнату. Никто не поднял руку. Никто не запер дверь.Я конечно знала что это не нормально и что не во всех семьях так происходит как было у меня, знала что это противозаконно и неправильно, но чисто рефлекторно уже была к этому готова. Я лежала и ждала, что случится что-то плохое. Но наступило утро. И ничего не произошло. Ольга была строгой, но доброй. Она следила, чтобы мы делали уроки, помогали по дому. Николай любил шутить, возиться в саду. Он часто брал нас с собой за город, на рыбалку. У меня впервые появилась привычка улыбаться. Сначала я не верила. Я боялась, что всё это — обман, что они просто ждут момента, чтобы показать свою настоящую сторону. Но дни шли, недели, месяцы… и ничего плохого не происходило. Я привыкала. Медленно но верно я становилась простым ребенком. Через год я уже смеялась вместе с другими детьми. Мы ходили в школу, иногда всей семьёй ездили в парк. Я начала рисовать всерьёз — у меня был целый набор красок и альбомов.Правда со временем я забросила рисование, но за то углубилась в учебу, у меня появилось несколько подруг со школы, мы иногда проводили время вместе. Я всё ещё просыпалась иногда в холодном поту. Мне снился отец. Его руки. Его дыхание. Но теперь рядом была семья. Иногда Ольга садилась на край кровати, гладила по плечу и тихо говорила: — Ты дома. Всё хорошо. Эти слова были как лекарство. Я не сразу верила, но со временем начала чувствовать: да, я дома. Мне было пятнадцать, когда они предложили поехать в Турцию. Все вместе. «Будет море, солнце, фрукты, отдых», — говорила Ольга. Я никогда не выезжала за пределы города, и сердце билось быстрее от одной мысли о другой стране. Я смотрела на чемоданы, на билеты, и впервые за много лет чувствовала: у меня есть будущее. Самолёт я видела впервые в жизни. Он казался огромным чудовищем из металла, но когда мы поднялись в небо, я прижалась к окну и не могла оторваться. Под нами проплывали облака, а город превратился в игрушечный. В груди было странное чувство: восторг и страх, но это был светлый страх, не тот, к которому я привыкла.Это была эйфория. Мы прилетели вечером. Воздух был другой — солёный, тёплый, густой. Отель сиял огнями, везде пахло специями и морем. Дети носились по коридорам, Ольга смеялась, Николай распаковывал чемоданы. Я вышла на балкон и впервые услышала шум моря. Оно было огромным, бескрайним, и я чувствовала, как сердце стучит быстрее: я жива. На следующий день мы пошли на пляж. Песок обжигал ноги, солнце щекотало кожу. Я боялась войти в воду, но младшие потянули меня, и вскоре мы смеялись, брызгались, ныряли. Это был лучший день в моей жизни. Наверное, именно так и выглядит счастье: простое, без слов. Вечером мы сидели всей семьёй в ресторане. На столе стояли блюда, названий которых я не знала. Я смотрела на всех и думала: вот она, настоящая жизнь. И в первый раз за всё детство я не ждала удара.Думаю это действительно лучший день в моей жизни. Это случилось на третий день. Утро начиналось как всегда — завтрак, море, солнце. Мы возвращались в отель, когда раздался крик. Сначала я подумала, что это просто чья-то ссора. Но потом услышала выстрелы. Террористы ворвались в отель. Чёрные маски, автоматы в руках. Паника разорвала воздух. Люди кричали, дети плакали, кто-то пытался бежать. — Всем на пол! — орали они на ломаном английском.И перекрикваясь на арабском подгоняли людей. Николай прижал нас к стене, закрывая своим телом. Ольга обняла младших. Я чувствовала, как холодеют пальцы, как сердце рвётся из груди.Страх, абсолютный животный ужас сковал меня. Но потом всё превратилось в хаос. Один из террористов выстрелил в потолок, другой ударил прикладом мужчину, который пытался спрятаться за стойкой. Николай поднялся. Я слышала, как он сказал: — Дети. Пожалуйста. Не трогайте детей. И всё произошло слишком быстро. Выстрел. Николай упал. Я даже не сразу поняла, что он мёртв. Только когда Ольга закричала. Я видела, как пули врезались в моих братьев. Двоих почти сразу. Трое ещё кричали, пытались закрыться руками, но выстрелы не жалели никого. Кровь брызгала на стены, на пол, на меня.Они один за одним падали и умирали, а я нечего не могла сделать, это обжигающе чувство беспомощности. Я стояла, будто каменная, и не могла закричать. Меня схватили. Я чувствовала запах чужого тела, пота, металла. Меня бросили на пол, грубые руки разорвали одежду. Я пыталась биться, но меня прижали к земле. Я слышала их смех. Я чувствовала каждое движение, каждую секунду, и ненавидела себя за то, что не могу умереть прямо сейчас. Я думала только о том, что снова всё повторяется. Как будто моё тело — чужая собственность. Как будто я создана только для того, чтобы меня ломали.Было больно, очень больно и страшно, гораздо хуже чем с моим отцом, меня били и душили. Я не знаю, сколько это длилось. Время исчезло. Был только ужас и мерзость. Очнулась я от грохота. В зал ворвался спецназ. Автоматы плевались огнём. Террористов косили один за другим. Их крики сливались с выстрелами. Один из тех, кто был надо мной, не успел даже подняться. Его тело дёрнулось, и он упал на меня. Я скинула его, отползла в угол, задыхаясь. Всё было в крови. Люди лежали на полу. Кто-то стонал, кто-то уже был мёртв. Я видела, как падают террористы. Но мне было всё равно. Я смотрела только на своих. Николай лежал лицом вниз. Рядом — двое братьев. Младший, тот, которому было всего девять, смотрел открытыми глазами в потолок. Я подползла к нему и закрыла ему глаза ладонью. И только я тихо заплакала.Сидя голой в комнате где в данную секунду убивали людей, нет, не людей а грязных уродов запачкавших меня снова, я плакала, а ведь не делала я это очень давно. Мы вернулись через неделю. Самолёт был такой же огромный, как и тогда, когда мы летели в Турцию, но теперь он казался железным гробом. Никто не говорил. Ольга сидела рядом со мной, молча смотрела в окно. Её лицо превратилось в серую маску, глаза были сухими.А в багаже этого самолёта, было несколько цинковых гробов. Когда нас встречали в аэропорту, вокруг стояли люди в форме, чиновники, журналисты. Мне хотелось заорать: «Уберите камеры! Это не спектакль!» Но слова застряли.Я их хоть и понимала, но совершенно не принимала их попыток нажиться на чужом горе. Ольга держала меня за руку. Её пальцы дрожали, но она держала так крепко, будто боялась, что я исчезну. На похоронах я впервые почувствовала пустоту. Катафалки, чёрные ленты, могилы. Земля падала на гробы, и каждый глухой стук отдавался в груди. Я стояла и не плакала. Слёзы будто высохли в тот день, в отеле. Люди подходили, говорили слова сочувствия, но я слышала только шум ветра. В доме стало тихо. Слишком тихо. Только тиканье часов и скрип половиц. Сначала Ольга держалась. Она водила нас к психологу, готовила еду, пыталась разговаривать. Я видела, как она старается улыбаться младшим, но улыбка у неё трескалась, будто фарфор. Если у младших нашли какие то проблемы, то я прочитав пару книг поняла как нужно отвечать чтобы сойти за нормальную, однако из этих же книг я поняла что проблемы с головой у меня есть, но попытаюсь их решить я сам. Через месяц в доме появилась первая бутылка. Сначала — вино, потом — водка. Она говорила: — Мне надо немного, чтобы уснуть. Но вскоре это стало «надо утром, чтобы проснуться». Я возвращалась из школы и находила её спящей на диване, с бутылкой в руке. Иногда — в слезах, иногда — в крике. Она могла вдруг броситься обнимать меня, шептать: «Прости, прости, я не смогла их спасти». А потом — шлёпнуть по щеке и уйти в спальню. Младшие дети боялись её. Они шептались в углах, прятались, когда она начинала кричать. Я старалась быть для них стеной. Я понимала что мама медленно идёт ко дну. Ночами мне снились террористы. Я просыпалась в поту, задыхаясь, и слышала запах крови. Иногда я закрывала глаза и видела лицо одного из них — и его мёртвые глаза, когда спецназ прострелил ему голову. Я ненавидела и боялась одновременно. Это случилось через год. Ольга всё больше тонула. Она перестала выходить из дома, перестала готовить. Детей кормила я — суп из дешёвых круп, макароны, хлеб. В тот вечер я вернулась поздно: подрабатывала уборщицей в магазине. Дом встретил меня странной тишиной. Я почувствовала тревогу, ещё до того как вошла в гостиную. Ольга сидела с ружьём в руках. Она была мертва, пол головы у нее отсутствовало, она была размазана по шторам от попадание дроби, маленькие тельца моих двух сестренок были как решето усеены маленькими красными точками. Тишина была хуже крика. Я стояла, не чувствуя ни ног, ни рук. Кровь расползалась по ковру. В нос бил запах пороха. Потом была полиция, врачи, органы опеки. Все говорили одно и то же: «Какая трагедия», «Какая сильная девочка». Никто не понимал, что внутри меня — пустыня. Мне было шестнадцать. Я добилась, чтобы меня признали дееспособной. Я не хотела снова в приют, не хотела чужих людей. Судья долго смотрел на бумаги, на меня, потом кивнул. Государство выделило квартиру и пособие. Я вошла в пустые стены — и впервые почувствовала, что это моё. Ничего нет, кроме серых обоев и старого пола, но это — моя территория. Здесь никто не кричит, никто не бьёт, никто не ломает. Я поступила в колледж. Учёба стала спасением. Там я могла делать вид, что я обычная. Никто не знал, что ночами я всё ещё вижу кровь и слышу выстрелы. Никто не знал, что у меня внутри — огонь. Огонь, который пока только жжёт меня изнутри.Однако я не сломалась, никогда и не за что, не при каких обстоятельствах я не впаду в отчаяние, именно тогда я взяла для себя это правило. Колледж встретил меня шумом, запахом дешёвого кофе и бесконечными разговорами. Для большинства студентов это было начало новой жизни, весёлое время, свобода от родителей. Для меня же это было просто ещё одним этапом выживания. Я сидела на парах, делала конспекты, писала контрольные. Учителя быстро отметили мою усидчивость: я никогда не прогуливала, всегда выполняла задания. Учеба и занятие Кудо, на которые я вернулось, стали моим последним якорем. Одногруппники иногда пытались со мной заговорить. Девчонки звали на вечеринки, парни — в кино. Я улыбалась, но всегда отказывалась. — У меня дела, — говорила я. Я не чуралась общения совсем, но прям друзьями я нескем не стала. Ночами я всё ещё видела лица. Лицо отца, который умирал и всё равно продолжал. Лица террористов. Лицо Ольги. Я просыпалась в холодном поту, задыхаясь. Но теперь мне уже небыло плохо и страшно от них, сны просто были и все, нечего более. Моя квартира была маленькой: комната, кухня, ванная. Но я любила её. Я сама покрасила стены, купила на барахолке мебель. На окне стоял цветок, который почему-то не погиб, хотя я часто забывала его поливать. По вечерам я садилась у окна с книгой. Иногда включала музыку. Тишина больше не пугала — я приручила её. Но за спокойной оболочкой жила ярость. Она копилась, тихая и тяжёлая, как угли под золой. Иногда я била подушку, чтобы выпустить хоть немного. Иногда — швыряла чашку об стену, лишь бы услышать звон.И нет, у меня небыло страха мужчин, а темболее ненависти к ним, я прекрасно понимала что не все мужики такие, таких уродов хватает и среди мужчин и среди женщин, и нечего с этим не поделать.Но конкретно к насильникам, у меня появилась ярость, я ненавидила их всем сердцем.Любое пошлое заигрывания без моего позволения я встречала в штыки.Однако я нечего против секса не имела, однако только в отношениях и только с моего согласи. В один день, в колледже парень из старшего курса решил «пошутить» надо мной: на перемене он схватил меня за руку, притянул к себе и сказал: — Такая тихая… наверное, в постели ты зверь. Тогда я продемонстрировала что не зря все это время занималась кудо и бросила обмудка через себя и несколько ударила по голове и в догонку провела болевой на кисть, вероятно растянув ему пару связок. Естественно это повысило внимание к моей персоне.У меня стало больше общение и постепенно информация о том что я не принимаю любой намек на секс просочилась в массы, а учитывая что фигурой и лицом я объективно вышла, ко мне стали активно, но аккуратно клеиться некоторые личности, правда они сами меня совершенно не интересовали. Я научилась готовить простые блюда, платить за коммуналку, справляться с бумажной волокитой. Я жила сама, и в этом была сила. Иногда я стояла перед зеркалом и смотрела себе в глаза. Я видела там усталость, боль, злость. Но вместе с этим — что-то ещё. Упрямство. Я знала: я никогда больше не позволю никому сломать себя.Я Алена Дегтярева, человек переживший все и не сдавшийся, и сдаваться дальше, я не планирую.