Рейн Владислав 2 Глава 8

Если бы мне кто-то год назад сказал, что в моей жизни появится что-то важнее цеха, инструментов и заветов Бати, я бы, наверное, хмыкнул и пошёл варить металл. Жизнь была простой и понятной, как чертёж: работа, дом, тренировки. Никаких лишних деталей. Никаких слабостей. Вся моя дальнейшая жизнь была расписана: 9-й класс я закончил, средний балл аттестата 4,4, поступлю на сварщика — мне это в целом не нужно, я и так относительно всё умею, но если в будущем пойду куда серьёзнее, то диплом желательно иметь. Моя жизнь мне была понятна. А потом в ней появилась Катя. Она ворвалась в мой мир не громко, а тихо, как первый луч солнца в запылённое окно. Помню, она пришла с подругой — моей старой знакомой, которой я делал кованую подставку для цветов. Работа тогда хорошо получилась: золотистая подставка с ножками в виде веточек с лепестками. Я иногда брался за такую художественную работу вместо сварки газовых труб и сельскохозяйственной техники. Катя стояла в дверях, щурясь от искр сварки, и смотрела на меня не с неподдельным любопытством. В её глазах было что-то тёплое, что растапливало лед, которым я привык окружать себя. Она была красивой, высокая, слегка смугловатая. Худенькая девушка с просто невероятно чёрными глазами. Я, если честно, сначала подумал, что это линзы, но нет — это не они, абсолютно чёрные, поглощающие весь свет глаза. — Влад, — представился я коротко, сняв маску. — Катя, — улыбнулась она в ответ, и у неё были ямочки на щеках. Она была полной противоположностью мне. Я — угрюмый нефор в замасленной спецовке, она — вся какая-то светлая, в ярком платье, пахнущая ежевикой. Говорила много, смеялась легко. И что самое странное — меня это не раздражало. Наоборот, её болтовня наполняла моё обычно молчаливое пространство каким-то новым смыслом. Тогда они задержались ненадолго; с той знакомой мы были довольно близки — я мало кого мог назвать другом, и её тоже не назвал бы другом, но общались мы неплохо. Мы поболтали, пошутили; Катя раскрыла себя как жизнерадостная, прямолинейная и простая девушка. Мне и раньше нравились девчонки, и отношения у меня были, но вот Катю я могу назвать настоящей первой любовью. Она начала заходить ко мне: сначала редко, а потом всё чаще. Сначала с надуманными предлогами — «помочь», «составить компанию», «просто заскочила мимоходом». Потом просто так. Она не боялась моей угрюмости, моих редких слов. Она как будто разгадала какой-то мой секретный код и научилась читать меня по едва заметным взглядам и жестам. Она болтала без умолку, вытягивала из меня слова; мне было приятно слушать её монологи про косметику, подруг, проблемы на учёбе, подработке, про то, как тяжело в общаге жить, про тамошних недоухажёров. И я, железный Влад, воспитанный суровым Батей, начал таять. Впервые в жизни я почувствовал что-то тёплое и неуклюжее в своей груди — что-то, что заставляло меня смотреть на телефон в ожидании сообщения и искать её лицо в толпе. Я окончательно и бесповоротно влюбился в неё. Призналась она первой. Спустя полтора месяца. Мы сидели на лавочке у моего цеха в обнимку, смотрели на закат, окрашивавший ржавые крыши в багровые тона. — Влад, я… не знаю, как это сказать, — начала она, глядя куда-то в сторону. — Говори прямо, — ответил я, как всегда. Батя учил: прямая речь — честная речь. Да и я понимал уже, что она хочет сказать. — Я тебя люблю. От этих слов внутри у меня что-то перевернулось. Не было ни паники, ни бури. Была тихая, оглушительная ясность. Так вот как оно бывает. — Я тоже, — выдавил я, и эти два слова прозвучали громче любого выкрика. Сердце пыталось вырваться с груди, меня слегка трясло, однако я повернул её голову и поцеловал. Следующие месяцы были самыми светлыми в моей жизни. Я позвал её жить к себе вместо общежития. Она вписалась в мой быт так естественно, будто всегда в нём была. Готовила еду, пока я работал, убиралась в моей спартанской комнатушке, смешивая запахи своих духов с запахом металла. Она была моим тихим причалом, местом, где я мог снять свою броню и просто быть собой. Я, который всегда всего добивался сам, впервые позволил кому-то другому нести часть своего груза. И это было… приятно. В её компании я был максимально расслаблен. Я даже позволил себе думать, что, возможно, Батя был не совсем прав; что в жизни есть место не только стали и принципам, но и чему-то мягкому — чему-то, что не вписывается в чертёж, но без чего этот чертёж теряет смысл. Хотя Батя никогда и не говорил о том, что нужно всегда быть бесчувственным, он просто в целом мало говорил о женщинах и о том, как себя с ними вести. Единственное, что он мне сказал: «Мужик должен сам выбирать, как вести себя с женщиной, и какая женщина ему нужна в спутницы». И я думал, что нашёл ту самую, которая станет опорой для меня. Как же я ошибался. Первый звонок прозвенел тихо. Она стала задерживаться «с подругами». Потом появились новые имена в разговорах — Лёша, Дима, Вадим. Её телефон, который раньше лежал экраном вверх, теперь всё чаще переворачивался. Она отдалялась не резко, а постепенно, как утекает вода сквозь пальцы. Я чувствовал это каждым нервом, но молчал. Ведь ревность — удел слабых: нужно либо доверять полностью, либо мгновенно обрывать все связи. Но я не рубил. Впервые в жизни я пытался договориться, подстроиться. Глупость. — Влад, мне нужны новые туфли. Для… курсов. — Деньги на столе. — Спасибо… — она целовала меня в щёку, но её взгляд был где-то далеко. Она часто начала что-то просить: денег на то, на это, заказать ей и её подругам такси, сделать то, сделать это. Однажды вечером я позвонил ей. Трубку взял мужской голос. — Катя занята. Кто это? Я повесил трубку. Рука сама сжалась в кулак. В груди закипела знакомая, холодная ярость. Но я загнал её внутрь. Ждал. Она пришла через три часа с заплетающимся языком и чужим запахом табака на одежде. Вернее — её притащили её подруги на такси. Ходить сама она не могла. Их хотели оставить у нас переночевать, но я выгнал их отборным бычьим матом. — Просто выпили с одногруппниками. Ты же не ревнуешь? Я молча смотрел на неё. Переодел и уложил спать. Терпение лопнуло в следующий, хмурый ноябрьский день. Она сидела на кухне, ковыряла вилкой салат, который я приготовил. Молчала. В воздухе висела густая, липкая ложь. Омерзительная атмосфера. — Дай телефон, — сказал я ровно, без злобы, как констатацию факта. Она вздрогнула, глаза округлились. — Зачем? Ты мне не доверяешь? — Именно, — ответил я. — Дай телефон. Сейчас же. Она попыталась возмущаться, голос её дрожал. Но я продолжал смотреть. Молча. Так, как учил Батя — чтобы противник почувствовал тяжесть этого взгляда. Я не кричал, не угрожал. Просто ждал. И она сломалась. Со слезами на глазах сунула мне в руки свой смартфон. Пароль она сняла дрожащими пальцами. Я открыл мессенджер. Первый же чат — «Вадик ❤️». Сообщения всплывали перед глазами, будто раскалённые угли. «Он скучный, как пробка. Вечно в своём гараже воняет» «Просто он небогатый, а ты… ты другой» «Купишь мне те серёжки? Тот патлатый нищеброд опять деньги на инструменты потратил» «Целую, мой любимый💋» Обсуждение моего короткого члена, якобы инфантильности, осуждения — сука, каждого моего действия. Я читал, и внутри всё превращалось в лёд. Не было боли. Было лишь одно — презрение. К ней. К себе, что позволил этому случиться. Катя сидела напротив и тихо плакала, уткнувшись лицом в ладони. — Влад, прости… Я не хотела… Он просто… — Молчи, — отрезал я. Голос прозвучал спокойно, но с такой силой, что она мгновенно замолчала. — Собирай вещи. И убирайся. Сейчас. Она зашлась в истерике, начала хвататься за мои руки, умолять, говорить, что это ошибка, что любит только меня. Её слёзы, которые раньше могли растрогать, теперь вызывали лишь омерзение. Это была слабость. Грязная, лицемерная слабость. Я дал ей пощечину. Она мгновенно замерла и затихла. Я молча дошёл до прихожей, распахнул дверь на улицу. Холодный ветер ворвался в дом. — Влад, нет! Пожалуйста! Я взял её за плечо твёрдо, но без жестокости, и вывел за порог. Её сумка полетела следом. — Больше не приходи. Никогда. Шалава. Я захлопнул дверь. Щёлкнул замок. Звук был окончательным. Словно захлопнулась крышка гроба. В доме воцарилась тишина — глубокая, оглушительная. Пахло её духами. Я открыл окно настежь, чтобы выветрить этот запах. Чтобы выветрить её навсегда. Абсолютное омерзение, ярость и бесконечная обида переполняли меня. Они приехали вечером. Четверо. Во главе с ним — Вадиком. Та самая «любимый». На старой иномарке, с громкой музыкой. Вывалились из машины с видом хозяев жизни. Я видел их в окно, стоя в темноте кухни. Ждал. Звонок в дверь. Настойчивый, требовательный. — Влад, выходи, поговорить надо! — это был голос Вадима. Глупый и самоуверенный. Я вышел. Не торопясь. В рукаве у меня был дедовский обрез, заряженный солью, но всё же. А в кармане — два баллончика перца. — Ну что, лысый, — фыркнул Вадим, выходя вперёд. — Это ты мою девчонку обидел? Он был чуть выше меня, шире в плечах. Но взгляд был пустой. Я молча смотрел на него. Оценивал. Двое из них явно знали, кто я такой; они были с моего района, стояли напряжённо. Сам Вадик и ещё один чел были весьма самоуверенными и странно смотрели на своих сокомандников. — Твоя девчонка? Ахахах. Целовался с ней? — спросил я спокойно. Он опешил на секунду, затем уверенно ухмыльнулся: — А то! Не то что какой-то… — Как тебе на вкус мой член? — моя фраза прозвучала абсолютно ровно, без злобы. Как технический вопрос. — Тем самым, которым она давилась перед тем, как идти сосаться с тобой. На его лице сначала отразилось удивление, затем понимание и дикая ярость. Он понял. Понял всё. Какая живая мимика — играть с ним в покер было бы одно удовольствие. — Ах ты ж тварь! — он рванулся ко мне; за ним — его приятель, те двое что-то не спешили нападать. Я не стал ждать. Резким движением выхватил обрез из-за спины и почти в упор выстрелил в переднего. Грохот. Визг. Вадим с криком схватился за бедро, усеянное мелкими ранами. Его друзья замерли в шоке. Выстрел — и также с ором падает второй, что бежал на меня. Я не дал им опомниться. Левой рукой выхватил баллончик и брызнул им в лица двум оставшимся, которые кинулись к своим орущим друзьям. Они захлёбывались, закрывая глаза. Вадим смог встать сквозь боль, но я был уже рядом. Короткий, жёсткий удар коленом в пах — и он сложился. Я отшвырнул обрез и взялся за работу. Без криков, без эмоций. Только точные, выверенные удары: по рёбрам, по коленям, по челюстям. Я не злился. Я выполнял задачу — обезвредить угрозу. Я бил их так, чтобы запомнили. Чтобы боялись. Чтобы никогда не возвращались. Как и делал раньше: нужно показать, что переходить мне дорогу себе дороже будет. Через пару минут они лежали во дворе. Кто-то стонал, кто-то блевал. Вадим, истекая кровью, смотрел на меня с животным ужасом. — Встать, — сказал я, направив на них заново заряженный обрез. Они, рыча от боли, попытались подняться. — Убраться отсюда. И если хоть один из вас появится здесь снова, — я посмотрел прямо на Вадима, — в следующий раз будет не соль. Я понятно объясняю? Они, не сказав ни слова, поползли к своей машине. Я стоял и смотрел им вслед, пока огни их машины не растворились в темноте. Я вернулся в дом. Запер дверь. Тишина снова обволакивала меня, но теперь она была другой — чистой, вымеренной, как цех после уборки. Я подошёл к раковине, помыл руки: сначала с мылом, потом — с техническим спиртом, смывая с кожи чужую кровь и запах перца. Сел. Не за стол, а на стул у окна. Смотрел на тёмный двор, где несколько минут назад лежали те, кто думал, что может что-то мне диктовать. И начал разбирать ситуацию по косточкам. Как учил Батя. Пункт первый: доверял ли я Кате? Доверял. Ошибка. Как это избежать в будущем? Никак; проверить это невозможно, нужно просто не зацикливаться на этом — не все такие шлюхи, как Катя. Пункт второй: правильно ли я поступил, выгнав её? Правильно. Она показала себя слабой, лживой. Такие в команде не нужны. В жизни — тоже. Я уж точно не жалею об этом. Пункт третий: правильно ли я поступил с ними? Абсолютно. Они пришли на мою территорию с угрозами. Я защищался. Использовал доступные средства. Дал отпор. Ни больше, ни меньше. Тут даже вопроса не стоит о правильности моих действий. Мысленно я представил Батю. Его спокойное, суровое лицо. Что бы он сказал? Он бы не стал жалеть. Не стал бы говорить о «разбитом сердце». Он бы спросил: «Вынес урок?» Да, Батя. Вынес. Спасибо тебе. Слабость — это не просто недостаток. Это мишень на твоей спине. Показывать её — преступление против себя. Я показал. Показал, что мною можно управлять. И получил по заслугам. Любовь? Она не оправдание для глупости. Если человек предал один раз, он предаст и второй. Прощать — значит поощрять. Я не поощряю. И главное — я не сломался. Не распустил слюни. Не побежал за ней умолять. Я увидел правду — и принял её. Жестокую, железную правду. И действовал соответственно. Я встал со стула. Подошёл к старой фотографии на полке — Батя и я, мне лет десять; он смотрит строго, но в глазах — одобрение. «Всё правильно сделал, сынок, — словно прозвучал его голос в тишине. — Мужик не тот, кто не падает. А тот, кто поднимается. И ставит на место тех, кто думал, что он слаб». Я поймал своё отражение в тёмном окне. Тот же угрюмый нефор. Но внутри что-то изменилось. Окончательно. Окончательно закалилось. Боль? Была. Где-то глубоко, под слоями стали и принципов. Но её не должно быть видно. Её нужно использовать. Как горючее. Я повернулся и пошёл в цех. К металлу. К искрам. К тому, что никогда не предаст. Завтра — новый день. Новая работа. И я буду готов. Ко всему.