Часть 2

      Ночь опустилась мягким покрывалом, заполняя комнату тьмой, в которой каждый угол казался живым. Она лежала на кровати, плечи расслаблены, но сердце всё равно билось слишком быстро. Мартин сидел рядом, его руки мягко обхватили её ладони, и на мгновение всё казалось привычным: спокойный свет свечей, домашний уют.       Но затем что-то изменилось.       Его лицо, до этого нежное и тихое, вдруг потемнело, выражение стало мрачным, непостижимо чужим. Тени свечей дрогнули, и вместе с ними — её сердце. Лёгкое напряжение подкралось к её костям, и она почувствовала странное ощущение: его руки стали… лёгкими, словно воздух проникал сквозь кожу.       И тут к ней дотронулись они — едва ощутимые прикосновения. Крошечные лапки, нежные крылья мотыльков скользили по лицу, грудной клетке и рукам, оставляя прохладное дрожание. Она замерла, не от страха, а от странного трепета, словно сама реальность дрожала вокруг. — Моя любовь, — начал Мартин, его голос звучал одновременно мягко и тяжело. — Пора прекращать это безумие.       Внутри что-то оборвалось, словно трещина пробежала по её сознанию. Вспышками мелькнули чуждые образы: золотые силуэты, мерцающие у окон, в дверях, рядом с постелью. Не люди, не слуги, а тени того, чего никогда не было. Они молча смотрели, присутствуя в каждой тени, в каждом отблеске.       И вдруг пришло понимание. Это — не служители и не призраки. Это — варианты. Возможности. Сломанные осколки судеб, которые ей были даны.       Мартин никогда не сидел рядом. Никогда им не был. Никогда не держал её руки. Никогда не жил этой жизнью. Он действительно отдал себя в тот день, и мир спасён его ценой.       Комната начала рассыпаться: части иллюзий, созданных её памятью, поднимались в воздух, уносились мотыльками. Их крылья сияли золотом и чёрным, унося с собой цвет, форму и дыхание того сна, который она так долго хранила.       И только одно осталось неизменным: лицо Мартина. Он осторожно вытирал слёзы с её щёк, сам сдерживая дрожь губ и влагу в уголках глаз.       И тихий, почти невесомый шепот пронёсся в её сознании, словно лёгкий вздох: — Мы обязательно встретимся… но не так скоро.

***

      Девушка проснулась от собственного всхлипа. Комната была влажной, прохладной — покои в Мании, к которым она так и не привыкла. Не в Анвиле, не в Бравиле, не у берега озера. Здесь. Всегда здесь. Без него.       Утро на Дрожащих островах подкрадывается иначе, чем в Сиродиле: не светом, а шёпотом. Сначала трещат стены, словно в них кто-то тихо смеётся, потом где-то в саду хлопают тяжёлые крылья хищных бабочек. Одна из них коснулась её щеки — холодное, сухое прикосновение — и девушка вздрогнула.       Сон ещё не рассеялся, её сердце всё ещё было там, где он — живой. Там, где он смеялся, где держал её за руки, где был её мужем. Но всё это не принадлежало ей. Эти картины — не воспоминания и не бред, а дар. Дар того, кто некогда был проклят и раскован её руками.       Джигаллаг не обманул её, когда сказал: «Ты увидишь все пути, которых никогда не будет». Так он поблагодарил её за освобождение: позволил жить в иллюзиях судеб, которые могли бы сложиться иначе. Счастливые, невозможные, обречённые — все. И все они рушились на рассвете.       Девушка поднялась с кровати, чувствуя, как тело будто налилось свинцом. Дар казался одновременно милостью и пыткой. Каждый сон возвращал его лицо, его голос, его руки. Но каждый рассвет отнимал их снова.       Она прошла по комнате. Зеркала дрожали, словно отражения не успели проснуться, и в каждом углу шевелилось что-то большее, чем тень. Девушка не смотрела туда — боялась увидеть новые фигуры судеб, что поджидали её.       В тронный зал она не шла — это не её место. Она садилась у окна, где стены покрывала золотая плесень, и долго смотрела наружу. Там, где вечно гудели цветы и копошились жители Островов.       Тоска всё равно давила. Душила, царапала изнутри. Но даже в этом аду была надежда: если сон дарован, значит, есть ещё не все пройденные дороги. Может быть, однажды она найдёт тот единственный сон, в котором останется навсегда.       Сев за стол, девушка долго смотрела на письмо перед собой. Бумага уже начала желтеть, чернила местами поблекли, но каждая строчка горела в памяти, будто написана только вчера. Последнее письмо. Последние слова Мартина, обращённые к ней.       Веки становились тяжелыми, и она, не выдержав, положила голову на стол, закрыв лицо руками. Холодная поверхность древесины пахла пылью и временем, но вместе с тем — чем-то другим. Чем-то до боли родным.       Уткнувшись лицом в локоть, она вдруг уловила тонкий аромат. Лаванда. Полевые цветы. Свежий мох, влажный после дождя. Этот запах разливался когда-то в её груди, когда она стояла у берегов озера Румаре, где вода отражала солнце, а ветер приносил сиродильскую свежесть.       Её дыхание замедлилось. Стены комнаты начали дрожать и отступать, строчки письма растворялись перед глазами, уступая место мягкой ряби на воде.

***

"weigh down on me, stay 'til morning

way down, would you say i'm worthy?"

      Она снова не там, где была. Не в зале, полном ликов и золотых корон. Не в башне Фросткрег, не в пламени войны. На этот раз — у берега озера, возле внешних стен Чейдинхола. Здесь трава, чуть выгоревшая от солнца, пахнет мёдом, вода прозрачная, студёная, будто только что сбежала с ледника.       Она босиком. И он — тоже. Они стоят рядом, бросают камешки по зеркальной глади, ловя рябь. Мартин смеётся едва слышно, его рубаха вылинявшая, простая, будто и нет никакого трона, и не было никогда. Но почему-то ей хочется запомнить всё — как ткань ложится на его плечи, как тёмные волосы липнут к вискам от капель озёрной воды.       Запомнить, потому что больше нигде и никогда так не будет. — Если бы у тебя был выбор, — произносит он вдруг, всё так же не глядя на неё, — ты бы осталась?       Слова падают тихо, будто тоже боятся потревожить этот зыбкий покой. И девушка не отвечает сразу. Потому что «выбор» — это давно уже не про неё. Или про неё, но всегда в сторону, где нельзя быть счастливой. — Только если бы ты остался тоже, — наконец говорит она, и её голос звучит почти слышно, но уверенно.       Он оборачивается. Улыбается. Так, как умел только он — немного виновато, немного с нежностью, будто просит прощения за всё, что не сложилось. — Тогда я бы остался.