Ангст, трагедия, Без хеппи-энда, драма, канонная смерть персонажа, Чувство вины, Ссора, Разрыв отношений.

Небо над Конохой было низким и пепельным, точно таким же, как и настроение в деревне. Оно не плакало дождем, а лишь затянулось в сплошную серую вуаль, отражавшую всеобщую скорбь. Воздух, еще недавно пропитанный сладковатым, нежным запахом цветущей сакуры, теперь отдавал сыростью свежевскопанной земли и холодом каменных плит мемориала. Каждый вдох казался тяжелым и густым, словно вместе с воздухом в легкие поступала сама боль утраты. Деревня хоронила своего героя, Асуму Сарутоби. И казалось, вместе с ним в могилу уходила частичка света, тепла и той беззаботной уверенности, что будущее всегда будет светлым. Темари ступила на знакомые улицы, и волна чуждого, но пронзительного горя окатила ее с головой. Она была чужой здесь, дочерью деревни Песка, но тяжесть утраты давила и на ее плечи, заставляя сердце сжиматься от непривычной, сочувственной боли. Она приехала не по официальному приказу Казакаге, не по дипломатической нужде. Формальности и протоколы меркли перед лицом настоящего человеческого горя. Она приехала, потому что знала. Знала, что где-то здесь, в этой тихой, подавленной деревне, гений, ленивый и невероятно блестящий соперник… сейчас разбит. И она знала, кого эта потеря ударила больнее всего — того, кто называл Асуму своим сенсеем, своим наставником, своим другом. Ее сандалии глухо и одиноко стучали по мостовой, нарушая давящую тишину, пока она шла к дому клана Нара. Веер за спиной, обычно ощущаемый как часть ее самой, как символ силы, сейчас казался неподъемной, чужеродной ношей. Внутри все сжималось в комок тревоги. Она перебирала в голове возможные слова, фразы утешения, но все они рассыпались в прах, казались жалкими, бумажными щитами против цунами его боли. «Мне так жаль» — пусто. «Держись» — бессмысленно. «Он был великим шиноби» — горько и невыносимо. Что она могла сказать? Какие слова могут утешить, когда всё рушится? Она поняла, что надеется не на правильные фразы. Она надеялась на что-то большее — на простое присутствие. На то, чтобы он увидел: он не один. Что она здесь, рядом, и она не уйдет, даже если будет больно. Возможно, в тишине между ними найдется что-то, что скажет больше, чем слова. Эта хрупкая надежда и гнала ее вперед, к его порогу, заставляя глубже вдыхать спертый, печальный воздух Конохи, готовясь разделить его бремя. Она увидела его еще издалека. Силуэт, знакомый до боли, теперь казался чужим и надломленным. Он сидел на крыльце своего дома, поджав ноги, не как обычно — развалившись с видом ленивого философа, а сгорбившись. Спиной к миру, ко всему, что осталось снаружи. И она увидела дым. Тонкая, серая струйка поднималась в неподвижном воздухе, медленно растворяясь в сером небе. Запах достиг ее раньше, чем она сделала последние шаги — едкий, горьковатый, чужой аромат табака, который она никогда не ассоциировала с ним. С Шикамару, который вечно ворчал на сенсея из-за этой привычки, который морщил нос, проветривая комнату после его ухода. А теперь он сам зажал между пальцами сигарету, и движение его руки было неестественно точным, лишенным обычной небрежной грации. Он не затягивался с наслаждением или привычкой. Он делал это механически, глубоко и резко, словно пытался этим дымом выжечь что-то внутри себя — горечь, злость, пустоту. Лицо его, когда она приблизилась, было обрамлено клубами дыма, как дурной вуалью. Глаза, обычно такие живые, подслеповато-умные, сейчас были пусты. Он не смотрел на облака, не следил за игрой теней. Его взгляд был устремлен внутрь, в какой-то свой ад, разворачивающийся за тысячу ярдов отсюда. Сигарета в его руке дрожала — почти незаметно, но Темари уловила это крошечное предательское движение. Движение, которое выдавало ту бурю, что он пытался загнать вглубь, запечатать внутри себя этим ядовитым дымом. Пепел на конце сигареты нарастал длинной, серой колонной, готовый вот-вот обрушиться. Но он, казалось, не замечал и этого. Он был целиком и полностью там — в том лесу, в том воспоминании, от которого содрогалась его душа. И каждый клубок дыма был словно выдохом той боли, для которой у него не находилось слов. Это был немой крик, ритуал отчаяния, неумелая попытка взрослого мужчины справиться с болью, которую не мог переварить мальчик внутри него. Он курил так, будто это был не табак, а яд, который он добровольно принимал в надежде, что физическая горечь перебьет душевную. И в этом жесте читалась вся глубина его падения — отчаянная, одинокая попытка стать хоть чуточку ближе к тому, кого он больше никогда не увидит, переняв его самую дурную привычку, как последнюю, горькую память. Темари замерла в нескольких шагах, наблюдая, как пепел наконец обрушился и рассыпался по его брюкам серым прахом. Он даже не пошевелился, чтобы стряхнуть его. — Шикамару, — тихо позвала она, и ее голос прозвучал неестественно громко в давящей тишине. Он вздрогнул, словно ее голос выдернул его из кошмара. Его плечи напряглись, а затем он медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по ней, пустой и невидящий, будто она была призраком, а не живым человеком. — Зачем пришла? — его голос был низким, хриплым от дыма и безмолвных криков. Он звучал чужим, обтрепанным. — Я… меня оповестили. Про Асуму, — Темари сделала осторожный шаг вперед, сжимая пальцы в кулаки, чтобы они не дрожали. — Мне так жаль. Я хотела… проверить, как ты. Он резко, почти грубо стряхнул пепел с колена и снова затянулся. Дым вырвался у него изо рта с резким выдохом. — Со мной всё в порядке. — это прозвучало как заученная, автоматическая фраза.  — Можешь не беспокоиться о дипломатических последствиях. Коноха еще стоит. Миссия выполнена. Его слова были отточенными и колкими, как лезвие. Он намеренно выставлял ее визит официальным, пытаясь отгородиться бюрократией. — Прекрати это, — голос Темари дрогнул, но она заставила его звучать тверже. — Не притворяйся. И не притворяйся, что я здесь как дипломат. — А как еще? — он наконец повернулся к ней всем корпусом, и в его глазах вспыхнул тот самый гнев, который он тщетно пытался затопить дымом. — Мы что, друзья? Товарищи? Что у нас вообще общего, кроме обязанностей и миссий? Ты приехала из чувства долга. Я сказал — всё в порядке. Можешь отчитываться своему Казакаге, что в Конохе всё в порядке. Пока что. — Шикамару, пожалуйста — она протянула к нему руку, инстинктивно желая коснуться, достучаться. — Дай мне помочь. Не закрывайся. Я вижу, как тебе больно. Его лицо исказилось от ярости. Он резко вскочил на ноги, отшвырнув сигарету оземь и грубо растоптав ее каблуком. — Помочь? — он фыркнул, и это звучало ужасно горько и зло. — Чем? Развеешь горе Куренай по ветру? Или может прочитаешь лекцию о том, как жизнь шиноби полна потерь? Спасибо, не нужно. Я и сам это уже понял. — Я просто хочу быть рядом! — выкрикнула она, и ее собственное отчаяние прорвалось наружу. — Чтобы ты не оставался один с этим! Ты не должен… — Один? — он перебил ее, его голос сорвался на крик. — Я должен быть один! Потому что он умер на моих глазах! Потому что я был слишком слаб, слишком медлителен, слишком глуп! Он мертв из-за меня! И все твои «мне жаль» и «я рядом» ничего не изменят! Они даже не почешут там, где болит! Они просто раздражают! Как назойливая муха, которую невозможно отогнать! Он тяжело дышал, его грудь вздымалась, а кулаки были сжаты до белизны в костяшках. — Ты не была там! Ты не видела его последний взгляд! Ты не слышала его последние слова ко мне! Так что не приходи сюда со своим дешевым сочувствием, будто ты что-то понимаешь! Ты ничего не понимаешь! Ни-че-го! Последнее слово он прорычал, вкладывая в него всю свою боль, всю злость, все отчаяние, обрушивая это на нее, как удар. Темари отшатнулась, словно он и правда ударил ее. Слезы, которые она сдерживала, наконец выступили на глаза, застилая его искаженное гневом лицо. Она видела не злого человека перед собой. Она видела мальчика, раздавленного виной и горем, который бьется в агонии, причиняя боль всем, кто подойдет слишком близко, чтобы отогнать их и остаться наедине со своей раной. Ее рука медленно опустилась. Вся ее уверенность, вся надежда быть опорой рассыпались в прах под шквалом его боли. — Хорошо, — прошептала она, и ее голос был едва слышен, полный слез. — Я поняла. Он уже отвернулся, снова уставившись в пустоту за деревьями. — Просто уйди, Темари, — бросил он через плечо, и теперь в его голосе не было злости. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и пустота. — Оставь меня. И на этот раз она не стала ничего говорить. Она просто развернулась и пошла прочь, оставляя его в клубах рассеивающегося дыма и в одиночестве, которое он так яростно отстаивал. А по ее щекам текли тихие, горькие слезы — не только о нем, но и о собственном бессилии. Она ушла. Ее шаги по мостовой, такие же глухие и безжизненные, как и приход, затихли в переулках Конохи. Шикамару так и не обернулся. Он стоял, сжав кулаки, и слушал, как звук ее ухода растворяется в давящей тишине, пока не остался один на один с гулом в собственной голове и горьким привкусом табака на губах. Он добился своего. Оттолкнул. Остался один. И это одиночество было в тысячу раз тяжелее и невыносимее, чем он мог представить. Темари ушла из Деревни Скрытого Листа на рассвете. Серое небо на востоке лишь слегка порозовело, не суля ни утешения, ни тепла. Она не оглядывалась на просыпающуюся деревню. В ее ушах все еще стоял его сдавленный, полный ненависти к себе и миру крик. Она чувствовала жгучую стыдливость собственных слез и холодную, как камень, решимость в сердце. Она дала себе слово. Она больше не вернется сюда. Ни по какой причине. Ни по дипломатическим поручениям, ни по личным делам. Коноха, ее улицы, запах леса и воспоминания, которые теперь были отравлены ядом его слов, — все это останется за ее спиной. Любые миссии, связанные с Листом, она перенаправляла другим. Любые запросы — игнорировать. Отказалась от поста посла и советника. Она отрезала себя от него. Навсегда. Их пути пересеклись вновь только на войне. Хрупкий альянс пяти великих держав, общая беда, свалка, где стирались границы между деревнями. Они увидели друг друга среди хаоса сражения — он, отдающий четкие, холодные команды, его ум, отточенный горем, стал безжалостным оружием. Она, рассекающая врагов своим гигантским веером, лицо было спокойным и отстраненным. Их взгляды встретились на мгновение — ее холодный, отполированный до блеска самообладанием. Его — на долю секунды дрогнувший, в котором мелькнуло что-то старое и знакомое, но тут же затопленное ледяного долга. Ни слова. Ни кивка. Ни намека на узнавание. Он увидел в ней шиноби из Скрытого Песка, ценного союзника. Она увидела в нем тактического гения Конохи, одного из командиров. Она развернулась и ушла в другую сторону, навстречу новым волнам противников. Он продолжил отдавать распоряжения, его голос был ровным и безжизненным. Когда-то между ними пробежала искра, способная разжечь пламя. Теперь осталась лишь тихая, пепельная пустота, холоднее самого лютого ветра пустыни. И они оба предпочли не тревожить этот пепел, боясь обжечься о память о том дне, когда боль оказалась сильнее, а слова — безвозвратнее.