Часть 17 Гнев Государя

Однажды вечером, когда Иван уехал в Троице-Сергиев монастырь на молебен, в царских хоромах произошло бесчестие. Князь Курлятев, завистливый и дерзкий боярин, давно недовольный тем, что Анастасия имеет на царя слишком сильное влияние, решился на подлый шаг. Он ворвался в её покои с вооружёнными слугами и приказал: Курлятев (грубо): – Государыня, вы задержаны по велению Боярской Думы. Анастасия поднялась с кресла, где читала псалтырь, и спокойно ответила: Анастасия: – Я — жена царя. Как смеешь ты? Но князь лишь ухмыльнулся и велел двум слугам взять её за руки. В это время Иван, вернувшийся раньше срока, вошёл в Кремль. Слуга, дрожащим голосом, сообщил ему: – Государь… царицу… увёл князь Курлятев. Иван побледнел, а затем его лицо стало как камень. Словно буря, он влетел в покои Настеньки. Он застал картину: Анастасия стоит, сдерживая слёзы, а князь Курлятев держит её за запястье. Иван (тихим, страшным голосом): – Руку… убрал. Князь попытался оправдаться: Курлятев: – Государь, бояре решили… что царица оказывает дурное влияние на вас, и потому… Иван не дал ему договорить. Он выхватил меч, шагнул вперёд и с силой ударил плоской стороной по лицу князя. Иван (крича): – Ты посмел поднять руку на мою жену?! Ты посмел её арестовать?! Князь упал на колени, воя от боли. Курлятев: – Государь, пощади! Я лишь по воле бояр!.. Иван: – Бояре? Я — царь! Не они, а я решаю, кто виновен, а кто нет! Он обернулся к своим стрельцам, что стояли в дверях. Иван: – Схватить его! Князя повалили на землю. Иван подошёл к Анастасии, прижал её к себе. Она дрожала, но пыталась держаться. Анастасия (шепотом): – Ваня… я так испугалась… Иван обнял её крепче, потом снова обернулся к Курлятеву. Иван (ледяным тоном): – Завтра на Красной площади — казнь. Пусть весь народ видит, что будет с тем, кто осмелится тронуть царицу. Курлятева увели. А Иван долго стоял, держал Настеньку в объятиях, и в его глазах горел безумный огонь — смесь любви, ревности и ярости. Иван (тихо, ей в ухо): – Никогда, слышишь, никогда больше никто не посмеет к тебе прикоснуться. Анастасия к ивнула, но знала — в этот момент её муж страшнее любого врага. На рассвете колокола гулко били над Москвой. Красная площадь уже была заполнена народом — крестьяне, купцы, стрельцы, бояре — все собрались, чтобы увидеть, что сделает царь с теми, кто осмелился покуситься на его жену. На помост вывели князя Курлятева и пятерых бояр, которые тайно советовали: «Царицу в монастырь, а лучше — убить, чтоб не мешала царю править». Иван IV вышел к народу в полном царском облачении, с золотым посохом в руке. Его лицо было мраморно-холодным. Иван (громко, на всю площадь): – Этот князь Курлятев и эти бояре дерзнули поднять руку на мою супругу, царицу Анастасию, Богом данную мне жену! Они покусились на честь моего дома. Что заслуживает такой человек? Толпа гулом ответила: – Смерть! Смерть изменникам! Иван кивнул. Иван (глядя на князя): – Ты хотел унизить мою жену? Ты хотел сорвать её с трона? Так знай — вся Русь видит твою подлость. Он дал знак стрельцам. Князя Курлятева уложили на землю, палач занёс топор. Но Иван поднял руку: Иван: – Нет… слишком легко. Для таких — муки. Он велел принести раскалённое железо. При народе у Курлятева выжгли клеймо изменника на щеке. Князь завыл от боли. Иван (крича): – Вот так я жгу тех, кто осмелится прикоснуться к моей Настеньке! Потом он махнул рукой — и топор сверкнул. Голова Курлятева покатилась с плахи. Народ завопил, кто-то перекрестился, женщины завыли, мужчины кричали «ура» царю. Следом вывели пятерых бояр. Они тряслись и падали на колени. Первый боярин: – Государь! Помилуй! Мы лишь слово сказали… Иван (холодно): – Одного слова хватит, чтобы поднять бунт. Одного слова хватит, чтобы убить невинную женщину. Каждого боярина уложили на плаху. Топоры падали один за другим. Кровь стекала с помоста, и Красная площадь наполнилась криками. После последней казни Иван поднял руки к небу: Иван: – Так будет с каждым, кто замыслит зло против моей семьи! Народ грохотом крикнул: – Слава царю! Слава Ивану Васильевичу! Иван обернулся и пошёл прочь, даже не взглянув на тела. Его глаза горели, и все понимали — эт о не просто царь, это гроза, кара Божия на земле.