Цена проигрыша

Весь следующий день в «Candy Land» прошел под знаком непривычной тишины. Не было слышно ни яростных стуков молотка по непослушному оборудованию, ни саркастичных комментариев в адрес заказчиков, ни взрывного смеха Честера. Он работал молча, сосредоточенно и с невероятной эффективностью, что заставляло остальных работников нервно поглядывать в его сторону. Он выполнял свои обязанности и приглядывал за остальными, словно бухгалтер, подменивший главного менеджера. Но внутри все кипело. Мысль о том, что Мэнди вот так вот, сломленная, спит у себя дома и наконец-то отдыхает, грела ему душу. И одновременно грызла червячком сомнения: а точно ли она отдыхает? Он знал ее слишком хорошо — эта трудоголичка не способна просто взять и выключиться. Когда магазин опустел и клиенты разошлись, Честер не ушел. Он запер дверь изнутри и направился прямиком в ее кабинет. Его план был прост: найти источник ее месячного кошмара и уничтожить его. Он рылся в бумагах, в электронной почте на ее компьютере (подобрав пароль — он как-то подсмотрел, как она его вводила), пока не наткнулся на папку с меткой «Кризис. Сладкая геометрия». Оказалось, новый сеть кофеен «Сладкая геометрия» месяц назад переманила их главного поставщика эксклюзивных какао-бобов, сорвав тем самым крупный предновогодний заказ. Штрафы, неустойки, потеря репутации… Все это висело на Мэнди дамокловым мечом. Честер свистнул. Задача была серьезной. Он с головой погрузился в цифры, договоры, счета. Он не бухгалтер, он творец, но его острый ум и нестандартное мышление позволяли видеть решения там, где другие видели тупик. Он нашел старого поставщика, эксцентричного чудака, который когда-то поставлял ингредиенты для его конфет-хлопушек, и уже вел с ним переговоры по видеочату, когда услышал щелчок ключа в двери магазина. Честер замер. Он узнал эту легкую, уверенную походку на высоких каблуках. Сердце его бешено заколотилось — не от страха, а от предвкушения. Она проиграла. Мэнди зашла в кабинет, застыв на пороге. Ее взгляд скользнул по разбросанным бумагам, на экране ее же компьютера с лицом незнакомого мужчины, и наконец уперся в Честера. На ее обычно бесстрастном лице проступила смесь шока, возмущения и… странного облегчения. — Честер, — произнесла она, и в ее голосе не было прежней металлической нотки. Только усталое недоумение. — Что… Что ты здесь делаешь? Парень медленно поднялся из-за стола, и на его лице расплылась та самая ухмылка, широкая и бесстыжая. Он подошел к ней вплотную, заставляя запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — А вот и наша беглянка, — прошипел он с мнимой суровостью. — Нарушительница контракта. Я же сказал — не смей появляться. Значит, так и быть, ты вся в долгах передо мной, красотка. Желание моего голоса жаждешь услышать? Мэнди не отступила ни на шаг. Она видела его настоящие глаза — в них не было злобы, лишь азарт и та самая, редкая серьезность. Она проиграла, и правила есть правила. — Валяй, — выдохнула она, поджав губы. — Что ты хочешь? Честер наклонился к самому ее уху, его дыхание обожгло ее кожу. Он говорил низким, нарочито грубым, властным шепотом, который заставлял ее сердце бешено колотиться не от страха, а от чего-то совсем иного. — Хочу тебя. Здесь и сейчас. Хочу, чтобы ты сняла этот свой строгий костюмчик и расплатилась за свой проигрыш по полной программе. Хочу слышать, как ты кричишь мое имя, а не орешь его. Поняла, сучка? Никаких отговорок. Он отстранился, ожидая ее реакции. Глаза Мэнди были широко раскрыты, по ее щекам разлился румянец. Но в ее взгляде не было ни капли испуга. Был вызов. Она прекрасно понимала, что за этими грубыми словами не стояло реального насилия. Это была игра. Провокация. И она всегда отвечала на вызов. Она медленно, не отрывая от него взгляда, положила свою сумочку на стул. —Если бы я действительно не хотела, Честер, ты бы сейчас уже хромал, — холодно констатировала она, и в уголке ее рта дрогнула едва заметная улыбка. — Но долг есть долг. Так что… делай, что должен. Ее слова были для него лучшим афродизиаком. Он знал, что получил не принуждение, а молчаливое, обоюдное согласие, замаскированное под условия их рискованной игры. Он не стал медлить. Его губы грубо захватили ее в поцелуе, но в тот же миг его руки, такие сильные и ловкие, прикоснулись к ней с неожиданной нежностью, снимая пиджак и запутываясь в ее шелковистых волосах. И Мэнди поняла, что его слова — всего лишь дешевая обертка для того настоящего, горячего и desperate чувства, что кипело внутри него. И ее это заводило куда больше, чем любые правильные ухаживания. Ее слова прозвучали как выстрел, дававший старт. Не как капитуляция, а как вызов, который он с готовностью принял. В его глазах вспыхнул тот самый дикий, творческий огонь, который он обычно вкладывал в свои представления, но теперь он был направлен только на нее. Он не стал срывать с нее одежду. Вместо этого его пальцы, ловкие и умелые, привыкшие к тонкой работе с механизмами и конфетти, принялись расстегивать пуговицы на ее блузке с почти хирургической точностью, не прекращая при этом влажно и жадно целовать ее. Каждое прикосновение было парадоксом: его движения были грубыми, требовательными, но сами касания кожи — обжигающе нежными. Он срывал с нее одежду не как бандит, а как мальчик, разворачивающий самый долгожданный подарок в своей жизни. Мэнди откинула голову, когда его губы спустились к ее шее, оставляя на коже горячие, влажные следы поцелуев и легкие укусы, от которых по телу бежали мурашки. Она сама помогала ему, сбрасывая с себя раздетую до пояса блузку и отстегивая сложную застежку на юбке. Ее аналитический ум пытался протестовать против этой дикости, против беспорядка, который он творил с ее телом и с ее идеально организованным кабинетом, но волны нарастающего желания смывали все возражения. Он поднял ее и посадил на край массивного дубового стола, смахнув на пол стопки бумаг с цифрами и отчетами. Звон папок и грохот канцелярии прозвучали как симфония хаоса, которую он для них сочинял. Он стоял между ее раздвинутых ног, его руки скользили по ее бедрам, сдирая с нее последние преграды — юбку, колготки, кружевное белье. Его собственная одежда летела на пол следом за ее вещами. И вот уже их тела соприкоснулись полностью — горячие, взволнованные, готовые к главному действию. Честер отстранился на мгновение, его взгляд, темный и полный обожания, скользнул по ее раскрасневшемуся лицу, по идеальной линии плеч, по груди, высоко поднявшейся в такт частому дыханию. — Готовься, красотка, — прохрипел он, и в его голосе уже не было шутливой ухмылки, только хриплое, неподдельное желание. — Сейчас ты точно забудешь, как тебя зовут. Он вошел в нее одним резким, уверенным движением, заставив ее вскрикнуть от неожиданности и интенсивности ощущений. Но это не был крик боли — это был крик освобождения, сдачи на милость этому урагану по имени Честер. И началось. Его ритм был таким же безумным и непредсказуемым, как и он сам: то он двигался медленно, почти мучительно нежно, заставляя ее сходить с ума от каждого микроскопического движения, то вдруг срывался в яростный, стремительный темп, прижимая ее к столу так, что на ее идеально гладкой коже оставались следы от лакированной древесины. Его руки не знали покоя: они сжимали ее бедра, впивались в ее талию, переплетались с ее пальцами, прижимая ее ладони к столу. Он наклонялся к ее груди, захватывая упругие peaks губами, заставляя ее выгибаться и стонать. Но главным для него был звук. Звук ее голоса. — Нравится? — рычал он прямо в ее губы, не прекращая движения. — Нравится, как твой образцовый сотрудник трахает свою начальницу на ее же рабочем столе? — Честер… — вырвалось у нее стонущий, прерывищий шепот. Имя. С ее губ. Его тело вздрогнуло от этого звука, как от электрического разряда. Его ритм сбился, стал еще более неровным и отчаянным. — Да, вот так, — поощрял он ее, его голос срывался. — Еще. Скажи мое имя еще раз. Он сменил угол, нашел точку, которая заставила ее глаза закатиться от наслаждения. Ее пальцы впились в его плечи, оставляя на коже красные полосы. — Честер! Боже… — это было уже громче, не сдержанно, а потеряно. Он застонал сам, услышав это. Его фетиш, его самая слабая и самая сладкая струна была задета. Каждое произнесенное ею его имя било по нему, как удар хлыста, заставляя двигаться быстрее, глубже, отчаяннее. Он жил ради этого звука. — Кричи его! — потребовал он, его дыхание стало совсем хриплым. — Я хочу слышать, как ты кричишь его, когда кончаешь! Его слова были грубыми, приказами, но в них сквозила такая первобытная, животная need, что Мэнди подчинилась. Ее тело уже было на грани, ее разум помутнел от нахлынувших чувств. Все ее напряжение, все проблемы месяца выливались в этом крике. — ЧЕСТЕР! Его имя, сорвавшееся с ее губ в пиковый момент наслаждения, стало для него триггером. Он с громким, сдавленным стоном отпустил себя вслед за ней, в последний раз резко и глубоко войдя в нее, заполняя ее теплом. Наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым, совпадающим дыханием. Он не двигался, оперевшись лбом о ее плечо, все еще внутри нее. Его тело дрожало от release и переизбытка чувств. Он медленно поднял голову и посмотрел на нее. Ее лицо было раскрасневшимся, губы запекшимися, волосы растрепаны и прилипли ко лбу. Она выглядела абсолютно опустошенной и абсолютно прекрасной. Никакой строгости, только чистая, raw эмоция. На его лице появилась не ухмылка, а какая-то удивленная, почти детская улыбка. —Ну что, начальница, — прошептал он охрипшим голосом. — Я отработал сверхурочные?