Где начинался рассвет - Where the Dawn Began

      Всю свою жизнь, сколько я себя помнила, я никогда не могла познать в полной мере заботу. Она всегда ускользала от меня, а я всегда ждала. Я родилась в Огайо, в семье фермера Майкла и Лили Платт. Наша ферма находилась на окраине города Колумбус. И дела в нашей семье шли не очень еще до моего появления.       В 1895 году, в Огайо, дела в основном развивались в рамках промышленного и сельскохозяйственного секторов. В этот период штат переживал индустриальный рост, особенно в таких городах, как Цинциннати, Кливленд и Колумбус, где активно развивались металлургия, машиностроение и производство товаров. В сельской местности преобладало фермерство, выращивание зерновых культур и скотоводство. И если тебе удалось выйти в плюс со своим урожаем, то ты можешь рассчитывать на то, что жизнь на ближайшее время удалась. Ферма требовала постоянных вложений, а мой отец не имел лишних денег.       Экономика штата была достаточно стабильной, несмотря на некоторые экономические спады и социальные вызовы того времени. В обществе наблюдался рост рабочего движения и профсоюзных организаций, что отражало стремление рабочих улучшить условия труда. Также в 1895 году происходили различные политические события и выборы, которые формировали дальнейшее развитие региона. Проще говоря, все было более-менее спокойно, но не в моей семье.       В то время, в Огайо (да и не только там), жизнь людей во многом определялась их социальным статусом, профессией и местом проживания — в городах или сельской местности. Эти «ярлыки» многое решали, поэтому важно было сразу уяснить из какой ты «касты». В городах люди жили в многоэтажных домах, фабричных зданиях или частных домах. Рабочие и служащие часто жили в тесных квартирах или небольших домах, а у богатых была жизнь в просторных особняках. В сельской местности большинство населения занималось фермерством: выращивали зерновые, овощи, занимались скотоводством. Жизнь там была более традиционной, с укладом, основанным на сельском хозяйстве.       Общество было пестрым. Огайо населяли богатые промышленники, предприниматели и землевладельцы, которые занимали высшие слои общества. Рабочие, крестьяне и мелкие ремесленники составляли средний и низший классы. Образование было доступно, но не всем: школы существовали, но уровень грамотности рос медленно. В городах появлялись библиотеки, театры, музеи — развивалась культура. В сельской местности образование было менее распространено, многие дети работали на фермах или помогали по хозяйству. Детство себе могли позволить лишь дети из богатых семей, для остальных же дети – это еще одни рабочие руки, которые должны помочь по хозяйству.       Моя мама, Лили Платт, вышла замуж довольно рано. Общество поощряло трудолюбие, слаженный быт и семейные ценности. Ее брак с отцом не был идеальным, по правде сказать, они никогда не любили друг друга, прикрывались религией или долгом перед обществом. Отец был значительно старше, а маме некуда было деваться. Я появилась на свет в дождливое утро, двадцать третьего сентября. Моя мама родила меня на ферме, в скромной комнате на втором этаже, в присутствии своей старшей сестры, бывшей сестры милосердия и пожилой соседки. Отец распил ржаной виски, поспорил с мамой насчет имени и поспешил вернуться к делам, надеясь, что еще возможно исправить положение фермы, которая на момент моего рождения уже не несла прибыли.       Меня назвали Эсми Энн. Моё имя совсем не подходило мне с точки зрения того, что оно означало «любимая» или «уважаемая», но я не была как-то сильно любимой своей семьей, как и не родилась в уважаемой семье. Лили не была образцовой матерью. Она дарила мне дежурную заботу и часто пыталась помочь отцу в его делах. Я искала для себя занятия самостоятельно, сама себе дарила радости и заботу, надеясь, что родители подарят мне частичку любви, когда разберутся с фермой. С ранних лет (если не месяцев) я была сама по себе, пока семья справлялась о фермерских делах. Но ферма как будто бы тянула нас всех вниз. В первую очередь отца и его самооценку, его уверенность в себе и его здоровье. Майкл Платт был сильным и смелым, но буйным. Последнее опасно соприкасалось, когда он пропускал лишнюю стопку, делая Майкла не самым приятным посетителем трактира. Он не распускал руки дома, по крайней мере не при мне, но он значительно превосходил мать. Поэтому мог поколотить её, но в нем, я в это верю до сих пор, жили те самые мужские качества, которые он не пропил в очередном отчаянном бреду.       Мое детство было одиноким. До тех пор, пока рядом не поселилось семейство Кларк. Они получили кусок земли в наследство и должны были сделать из него что-то похожее на ферму, пожилая соседка, которая была при моем рождении была одинокой старушкой, которая завещала все племяннику. Джон и Мария Кларк, самые милые и чистые люди во всем Огайо, которых я могла знать. Они приехали на пустующую землю, но мигом заселили участок, а вместе с ними на ферму перебрались и их дети. Это семья была для меня эталоном, я впервые смотрела на них и понимала, что это действительно семья. И именно на них строились мои представления о том какая должна быть семья.       Мне было пять, когда я начала играть с их дочерью – Кэти. Мы стали хорошими подругами, родители отпускали меня к ним в гости. Их ферма была чистой и ухоженной, она приносила небольшие, но стабильные деньги. Я любила эту семью, а они, я была уверена, любили меня. Мари прониклась ко мне, как и любая мать, стараясь как-то отогреть меня от холода родительской «любви». Их дети принимали меня как родную, а я была всегда рада им. Мы росли с Кэти, вместе пошли в школу, ближайшую и старую, которая была. Я уверена, что если бы не миссис Кларк, то мама не согласилась бы на то, что мне нужно образование. Мою мать подкупила всего одна фраза; «Хорошо образованная девушка найдет такого же хорошо образованного мужа». А это означало, что хорошо образованный муж будет хорошо зарабатывать. Родители мечтали, что я выйду замуж и перестану быть их проблемой, а если брак будет действительно успешный, то я еще помогу им решить их финансовые проблемы. Все решали деньги, ну, или их количество.       Однако до замужества проблемы понемногу решались. Отец как-то смог выйти в ноль, а не в минус. Майкл стал понемногу получать прибыль с фермы, поскольку его вечера стали более трезвые. Он вызывался помочь Кларкам, взамен мистер Кларк помог отцу, дав ему несколько советов и денег. И советы сработали, появились деньги и даже закончились бесконечные долги. Но начались новые проблемы, не у семьи, а у меня. Отныне родители контролировали всю мою жизнь. Я могла пойти в гости только к Кэти Кларк, моя жизнь ограничивалась школой и домом, редкими прогулками с Кэти и такими же редкими походами в библиотеку. Изначально отец пытался привлечь меня к работе на ферме, но мама отбила меня у его планов. Конечно, не по доброте душевной, а по причине, что я могу надорваться или что-то сломать себе, а кто меня возьмет замуж с такими дефектами? Поэтому все теперь было из соображений замужества. Мне к этому моменту исполнилось тринадцать и мне становилось страшно.       Мои родители очень часто говорили о том, что скоро мне нужно будет выйти замуж. Все это говорилось между строк, а если диалог строился со мной, то это преподносилось, как данность. Мне было бы впору смотреть на подобное пустыми глазами, но я видела и знала какой может быть семья, какими качествами мог бы быть наделен супруг. Я видела любовь и уважение, я испытывала заботу и внимание, я знала, что семья может быть другой, не такой, в какой мне суждено было родиться. И я искренне не понимала как о замужестве может говорить женщина, которая выбрала этот путь не по своей воле.       Дела отца шли неплохо, отныне он выделял матери деньги и она могла потратить их на себя. Пусть это была незначительная сумма, но мама больше не занимала денег у своей сестры, а крыша в доме больше не текла. Моим странным развлечением было смотреть на то, как протекает крыша. В той комнате, где я родилась, крыша совсем прохудилась, из комнаты унесли редкую и старую мебель, там стояло много ведер и тазов, пахло сыростью, а из небольшой, но очень явной дыры виднелось небо. Я любила забираться в эту комнату, наблюдать как капает вода, как она собирается в ведра и тазы. Летний дождь был теплым, я любила тайком залезть в большой таз во время жары. А осенью можно было легко простыть, поэтому я старалась не часто вот так вот играть с дождем, поглядывая на небо через дыру.       Я была странным ребенком. При всей холодности родителей, при бедности детства и чувства одиночества, я росла с эмпатией ко всему миру. Я подбирала животных, тащила их на ферму и пыталась лечить, если им была нужна помощь. — Что это там у тебя?— отец застал меня врасплох, когда я покидала свое тайное место. Я выучила, что его не очень интересует дальний сарай, где когда-то хранились дрова. Теперь у нас был новый, ближе к дому, а старый пустовал. В нем я обустроила место для игр, сюда же приходила Кэти, помогая мне сделать это место чуть уютнее. Однако, когда отец поймал меня вечером, я растерялась и только хлопала ресницами. Тишина продлилась слишком долго, Майкл обошел меня без труда и зашел внутрь. К его же удивлению, сарай был в том порядке, какой мог бы в нем удерживать ребенок. Тут были некогда выброшенные им полки и старые тумбы, сооруженный гамак, старый стол без пары ножек, которые были заменены на камни кирпичи. Пришедшие в негодность наволочки и скатерти нашли здесь свое применение, но моим самым большим достижением был ручной умывальник, который когда-то нашелся среди груды ненужного, я смогла его привести в божеский вид и даже немного покрасить.       Перед нами был мой маленький дом для игр, который я так боялась показать родителям. Прямо перед Майклом, на маленьком подобии ковра, стояла коробка, а из нее кто-то пищал. И этот кто-то был котенком, которого я случайно нашла еще утром за забором, целый день с ним возилась и сейчас должна была осторожно выкрасть немного молока. — Тут я играю. А это котенок, я его нашла и кормила как могла.— у меня не получалось врать. Я всегда отвечала честно, даже сейчас, когда внутренне дрожала от страха. — Место для игр, да?— Майкл прошелся по моему небольшому жилищу, огляделся. Потом он вновь обратил внимание на котенка. Коробка была заботливо обложена разными тряпками, но они были чистые и аккуратно сложены.— Бери его, поищем ему что-нибудь дома.       Слова Майкла были для меня огромной неожиданностью, я растерялась. Но через мгновение уже спешила за отцом, чтобы покорить котенка дома. Мне было странно то, что он разрешил оставить кота, позволил ему остаться в доме, он даже пытался проявлять к нему заботу, но делал это так, как умел: наливал молоко, редко гладил или отгонял, когда нем что-то тяжелое. Так на нашей ферме появилась Бетти, которая стала моим лучшим другом. Для меня до сих пор загадка: почему отец разрешил её оставить? Но его поступок грел мне душу и сердце еще долгое время.       Мое детство нельзя называть несчастливым. В нём было много хорошего. По крайней мере, я находила для себя много хороших вещей и людей, не позволяя унынию или горечи захлестнуть себя с головой. В конце концов, кому было бы лучше от того, что я страдаю? Родителям, мне? Я уяснила очень рано одну вещь, которую старалась нести через всю свою жизнь: неважно как темно вокруг, важно как ярко ты светишь. Для себя, для других, для тех, кто нуждается в этом свете. И я всегда находила тех, кто нуждался в помощи и заботе. Слабые, нуждающиеся, просящие о помощи - я находила в людях и животных отклик, не могла пройти мимо. И я делала это не для того, чтобы кому-то понравиться, не для того, чтобы меня похвалили, совсем нет. Я делала лишь по той причине, что я хотела помочь.       Я делилась едой с девочкой из бедной семьи, когда шла в школу, кормила бездомных животных, по воскресеньям я ходила с родителями в церковь, где тоже не могла пропустить благотворительные сборы для нуждающихся. Миссис Кларк говорила, что у меня большое и чистое сердце, я всегда смущенно улыбалась. Я неоднократно слышала, как она шепталась с мужем о том, что они находили поразительным то, что у таких людей, как Лили и Майкл Платт, росла такая дочь, как я. А я считала себя самой обычной, самой простой. Мне казалось, что именно так и должно быть, когда ты видишь слабого или нуждающегося. В конце концов, в церкви так и говорили, что нужно помогать ближним.       Я была единственным ребенком в семье, впрочем это не требовало никаких объяснений. Родители не хотели и не собирались заводить ещё детей. Им явно хватало меня, ведь даже на единственного ребенка им не всегда удавалось найти время. Но им удавалось меня контролировать, давать поручения, зная, что я смогу их исполнить. Наверное, родителей вспоминают с теплом, но я всегда вспоминала их с благодарностью за то, что они дали мне жизнь, пусть и не самую лёгкую. Когда я вступила в бессмертие, то мои человеческие воспоминания о семье погасли довольно быстро. Сейчас я едва ли смогла бы описать их. Я помню, что мама была худощавой, невысокой, но с правильными и даже миловидными чертами лица, с серыми глазами и всегда старалась выглядеть хорошо, даже если не было средств для этого. А отец был очень высоким и крепким, у него были широкие плечи и он любил носить клетчатые рубахи. Кажется, он был рыжеватым, а кожа его всегда была загорелой из-за работ на ферме. Довольно быстро я забыла семью Кларк, но навсегда запомнила запах их дома - запах свежего хлеба и петуний, которые стояли у них возле дома в больших горшках. И этот запах я была готова узнать из тысячи, если бы мне дали такую возможность.       Иногда я думала как сложилась бы моя жизнь, окажись у меня брат или сестра. Но негласной сестрой для меня была Кэти, а вместе с ней и вся детвора семейства Кларк. Поэтому мы часто проводили время вместе, не взирая на контроль со стороны моих родителей. Мне нравилось то, что мы понимали друг друга без слов, иногда Кэти хватало моего взгляда, чтобы понять моё настроение. Мы никогда не ругались, сама мысль о том, что между нами могла бы быть ссора, была просто невозможной. Поэтому наша связь была больше, чем просто дружбой. Это была ментальная и сильная связь тех, кто нашёл что-то своё в душе каждого. Кэти обрела в моем лице покой и гармонию, а я видела в ней свою родственную душу, поддержку и опору, которых у меня не было в лице родителей.       Когда нам было около четырнадцати, то у Кэти родился младший брат, пожалуй, последний. Мы нянчились с ним, иногда забывая про уроки, про книги и про то, что вокруг есть ещё мир. Я отдавалась этому процессу целиком и полностью, поскольку дети занимали отдельное место в моей жизни. Поэтому рождение ещё одного Кларка было для меня чем-то волшебным, невероятным, как будто бы младший брат родился у меня, а не у подруги. Я полюбила этого малыша всем своим сердцем, юный Джордж Кларк стал ещё одной моей отдушиной. Я глядела на него и думала о том, что мой сын непременно точно будет похож на него, он будет таким же славным и милым. Я полюбила Джо Кларка, как своего родного брата.       На дворе был 1909 год, жизнь на ферме казалась все более скучной, хоть отец и смог выправить дела и больше у нас не было долгов и нужды. Но тема замужества всё чаще звучала за ужином. Инициатором была Лили, мне казалось, что она просто хочет избавиться от меня, но почему тогда ей так важно было контролировать мою жизнь? Мне казалось, что она контролирует даже мои мысли, поскольку с годами Лили сильно менялась и не в пользу любви и ласки. Моя жизнь ограничивалась теперь даже в походах к Кларкам и это удручало. Солнце уже клонилось к закату, и золотой свет заливал поля вокруг дома. Я сидела на крыльце, босая, с книгой на коленях, ужин ещё не был готов и я могла побыть в тишине. Страницы дрожали от лёгкого ветра, а я пыталась ускользнуть в чужие истории — подальше от своей. — Эсми, — голос матери прозвучал за спиной. Чёткий, властный, без тени ласки. Я подняла голову и встретила её взгляд — строгий, прямой, такой же, как всегда. Такой же, каким я его помнила по сей день, хоть и позабыла её лицо.       Она вышла на крыльцо, поправила передник и посмотрела на меня так, будто книга в моих руках была чем-то лишним, почти предосудительным. — В четырнадцать пора думать о будущем, а не тратить время на сказки. — Но, мама… — я попыталась возразить, но слова тут же застряли в горле. — Никаких «но», Эсми. — Лили покачала головой. — Ты должна понимать: девушка твоего возраста должна готовиться к жизни жены и матери. В этом твоё предназначение. Я крепче прижала книгу к груди, словно она могла меня защитить. — А если я… не хочу замуж? — слова сорвались едва слышным шёпотом. Мать посмотрела на меня с таким изумлением, словно я произнесла нечто кощунственное. Она слышала об этом уже, но каждый раз реакция была одинаковая. — Ты говоришь глупости. Каждый человек должен следовать своей роли. Мужчина — работать и обеспечивать семью, женщина — быть женой и матерью. Так было всегда. Так будет и для тебя. Я отвела взгляд к горизонту, где медленно таяло солнце. Мне хотелось сказать, что я мечтаю о другом: учиться, путешествовать, быть свободной, быть любимой, в конце концов. Но её слова звучали как приговор, и я знала, что спорить бесполезно. — Запомни, Эсми, — продолжила она чуть мягче, но не менее решительно. — Наступит время, и мы найдём тебе хорошего мужа. Это будет твое счастье. Я кивнула. Я всегда кивала. Но внутри всё во мне сжималось, как от тугого узла. Потому что счастье в её словах звучало как клетка, в которую меня собирались посадить. А про жизнь в клетке я хорошо знала, поскольку эта ферма и была моей клеткой.       Ужин всегда был в строго отведенное время, как и любой другой прием пищи, всё по часам и никак иначе. За столом царила привычная тишина, нарушаемая только звоном столовых приборов и редким скрипом стула от движения отца. Запах тушёных овощей и хлеба наполнял кухню, но мне еда казалась сухой и безвкусной, поскольку я уже знала, что ужин не обойдётся без очередного разговора о браке. — Эсми, — голос матери разрезал тишину, как нож по сливочному маслу. Она сидела прямо, подбородок приподнят, руки аккуратно сложены возле тарелки. — Ты ведь понимаешь, что скоро тебе пятнадцать? Я оторвала глаза от тарелки. Теперь она собирается контролировать время, которое я трачу на чтение? Иначе мне трудно понять к чему этот разговор. — Да, мама. Она кивнула, словно я подтвердила то, что ей хотелось услышать. — Пора начинать думать серьёзно. У девушки твоего возраста должны быть не только книги в голове. Нужно готовиться к будущему. К замужеству. Я почувствовала, как кусок хлеба застрял в горле. Хотелось возразить, но взгляд матери был таким холодным и настойчивым, что я промолчала. Я снова промолчала, не желая портить атмосферу за ужином.       Отец, отложил вилку и вытер рот ладонью, что раздражало Лили. Его руки, шершавые и натруженные от работы в поле, казались чужими рядом с аккуратной сервировкой, скатертями и белой посудой. — Мать права, — сказал он своим грубоватым, усталым голосом. — Девушка должна знать, какое место займёт в жизни. Муж будет кормить семью, а ты… Он махнул рукой в мою сторону, продолжая тему Лили: — Должна быть готова к этому. Всё внутри меня сжалась. Я вся напряглась, будто бы готовясь к прыжку. — А если я хочу учиться? — слова сорвались прежде, чем я успела их остановить. Мать откинулась на спинку стула и посмотрела на меня с таким выражением, будто я сказала нелепость. — Учёба — это игрушки, Эсми. Женщинам не нужно слишком много знаний. Главное — умение вести хозяйство и быть хорошей женой.       Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Моё терпение, которое я копила годами начало трескаться,как лёд под ногами. — Я не хочу повторять вашу судьбу, — выдохнула я тише, чем собиралась. Отец нахмурился. — Что за разговоры за столом? — его голос прозвучал резче. — Ты думаешь, твоя мать несчастна? Думаешь, мы зря построили этот дом и работали, чтобы у тебя было что есть? Мать положила ладонь ему на руку, остановив. В её глазах сверкнуло раздражение, но голос оставался ровным: — Она ещё ребёнок, Майкл. Глупости на уме. Но скоро поймёт, что другого пути нет.       Я опустила голову. Горло сжало так сильно, что я не могла проглотить даже воду. Мне хотелось закричать, что я не вещь, которую можно отдать в чужие руки. Что я не хочу жить чужой судьбой. Но слова застряли где-то в груди. И только мысль, отчаянная и упрямая, горела внутри: я не стану такой, как они хотят. Я предпочту умереть, убежать, но не жить в вечном контроле. С этой мыслью я ушла из-за стола, оставляя родителей один на один с их мыслями.       После ужина я вышла на крыльцо, унося в руках миску для Бетти. Воздух был прохладный, пах сеном и землёй, тянуло туманом от реки. Я вдохнула глубже, стараясь успокоить сердце. Доски заскрипели за спиной — это отец вышел следом. Он остановился рядом, закурил трубку и долго молчал, глядя в темноту. Я надеялась, что он просто уйдёт, но он заговорил: — Не перечь матери, Эсми. Она знает, что говорит. Я сжала край платья крепче. — Но я не хочу замуж, — вырвалось у меня. Он затянулся дымом, потом выдохнул в сторону. В полутьме его лицо казалось жёстким, уставшим, как сама земля, которую он пахал каждый день. — Я тоже не хотел, — сказал он вдруг. — Но жизнь не спрашивает. Я повернулась к нему. В его голосе не было гнева — только тяжесть. — Тогда зачем?.. Он пожал плечами. — Твоя мать ждала ребёнка. Было правильно жениться. Мы сделали, как должно. Так живут люди.       Я опустила взгляд в землю, сердце колотилось. Слух оказались правдой, которая неприятно обожгло мне душу. — А счастье? — спросила я шёпотом. Отец долго молчал. Потом снова затянулся трубкой и только сказал: — Счастье — это когда крыша не течёт, в амбаре есть зерно и дети сыты. Всё остальное — сказки из твоих книжек. Он ушёл первым, оставив после себя запах табака и горечь в груди. Я сидела на ступеньках, пока не потухли последние угольки его трубки в темноте, и думала: я не хочу такой правды. Я не хочу такой жизни, да и разве это жизнь?       Дом уже погрузился в тишину. В комнате слышалось мерное дыхание отца, а я никак не могла уснуть. Выбор был невелик, мне нужно было за водой. Половицы скрипели под ногами, когда я осторожно вошла в полутёмное помещение. Но я не была одна — мать сидела у стола, подперев подбородок рукой. Перед ней стояла недопитая кружка крепкого чая, и при свете лампы её лицо казалось жёстким, будто выточенным из камня. — Ты не спишь, — произнесла она, не отрывая взгляда. Это не был вопрос. Я поставила кружку под кран, налила немного воды, стараясь делать всё как можно тише. Мне было жаль отца и чаще всего я думала о том, как не разбудить его, как дать ему возможность отдохнуть. — Мама… я просто хотела пить. Она медленно кивнула и жестом указала на стул напротив. — Сядь. Я подчинилась, чувствуя, как внутри растёт тревога. Я всегда испытывала рядом с ней тревогу. — Сегодня за ужином ты снова наговорила глупостей, — её голос был холодным, как вода из колодца. — Я не потерплю этого. Хватит, Эсми. Я сжала пальцы в кулак. — Но я говорила правду. Я не хочу замуж так скоро. Мать резко вскинула голову, глаза её сверкнули будто молния в темноте. Тревога усилилась, как будто бы сейчас должен начаться ураган. — Тебе не нужно хотеть. Нужно делать, как должно. Ты — девушка. Это твоя обязанность. Муж — твоя защита. Семья — твоя цель. — Но… я хочу учиться. Уехать. Может быть, стать кем-то другим…Учителем, например, — слова вырвались, пока я не успела остановиться. Она усмехнулась сухо и резко, словно я пошутила. — «Кем-то другим»? Девочки вроде тебя становятся жёнами и матерями. Всё остальное — фантазии. Они не принесут тебе ни уважения, ни будущего. Учителем? Что за глупость, Эсми. — А если это сделает меня счастливой? — спросила я, и голос предательски дрогнул.       Мать наклонилась вперёд, её взгляд прожигал насквозь, я была готова сгореть заживо. — Счастье, Эсми — это когда ты исполняешь свой долг. Всё остальное — пустота. Я отвела глаза, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. Но плакать я не хотела. Я только молча кивнула, хотя внутри всё сопротивлялось. Да и плакать при матери не самый лучший вариант, она не оценит, не поймёт моих чувств и моей обиды. Мать, удовлетворенная моим молчанием, встала и подняла свою кружку. Не допивая, Лили вымыла посуду, больше не обращая на меня никакого внимания. — Ложись спать. Завтра рано вставать. Она вышла первой, оставив за собой запах крепкого чая и холодное ощущение приговора. А я осталась сидеть в тишине и думать: «Если это и есть счастье, то оно не для меня.»       Мать вышла первой, оставив за собой запах крепкого чая и холодное ощущение приговора. Я сидела в полутьме, слушая, как её шаги удаляются по лестнице. В груди всё сжималось от злости и бессилия. «Если счастье — это долг, если счастье — это клетка… то, может, я не хочу такого счастья вовсе.» — подумала я.       Мысль была дерзкой, почти кощунственной. В нашем доме о таком не говорили. Девочке вроде меня не полагалось так думать. Но она зацепилась внутри, как заноза, и я не могла вытолкнуть её. Я закрыла глаза и представила себя где-то далеко отсюда — среди людей, которые не знают моего имени и не ждут от меня ничего, кроме того, кем я хочу быть.       И пусть это казалось всего лишь сном, я ухватилась за него изо всех сил. Пусть пока молча, пусть втайне от всех — но я поклялась себе: однажды я найду свободу. Я буду свободной и никто не отнимет у меня то, что моё по праву.