Юность – Youth

      Юность — это время, когда жизнь обещает тебе свободу и легкость, но в моём случае всё это оборачивалось новой клеткой. Мне исполнилось шестнадцать, и чем старше я становилась, тем сильнее ощущала тяжесть материнского взгляда. Лили словно проверяла каждый мой шаг, каждую мысль, и мне казалось, что даже во сне я должна подчиняться её воле.       Моё шестнадцатилетие было точкой отсчета до моего замужества, поскольку отныне я считалась взрослой. И теперь моя жизнь стала темным лесом, из которого я не могла выбраться. Жизнь поделилась на белое и черное, где родной дом был вторым.       Школа была моей отдушиной. Старая деревянная постройка с классами, где пахло мелом и пылью, казалась мне лучшим местом на свете. Там никто не напоминал мне каждую минуту, что я должна стать чьей-то женой, быть хорошей хозяйкой дома и заботливой хранительницей очага. В школе я была просто Эсми, девушка с тетрадью, которая любила читать и порхать в облаках. Я мечтала учиться дальше, стать учительницей — но это была тайна, которую я прятала глубже всех других своих мыслей. Моя мать и слышать об этом не хотела, а я сама сомневалась в себе, из-за того, что дома я не испытывала никакой поддержки.       Моя единственная близкая подруга, Кэти Кларк, не понимала меня, хоть и знала в каких условиях я жила. — Представь, — говорила она, смеясь, — какой у меня будет дом, когда я выйду замуж! Я украшу окна кружевными занавесками, а у дверей будут стоять цветы. Я улыбалась ей, но внутри всё сжималось. Для неё будущее было радужным и понятным, для меня же оно было пугающим. Я не хотела выходить замуж так скоро. Я хотела свободы. — Представляю…— отстраненно отвечала я, горько усмехаясь. Я не представляла что будет в моем доме. Да и будет ли он моим?       Вечерами дома всё повторялось, словно одно и то же представление. — Эсми, — говорила мать за ужином, — ты уже взрослая. Нужно думать о будущем. Женихи долго ждать не будут. Отец молча ел, изредка кивая. Его руки были грубыми, лицо уставшим, и я знала: он никогда не станет спорить с матерью. Я сжимала ложку в руках и молчала. Иногда слова срывались, но они тонули в холодном взгляде Лили. Я все реже отбивала ее словесные удары, все чаще молча кивала и спешила исчезнуть к себе.       Чем сильнее родители пытались направить мою жизнь, тем острее я чувствовала: мне нужен воздух, потому что эта «забота» меня душила. И мне нужно было хоть как-то отвлечься, где-то найти что-то хорошее. Хоть какой-то луч надежды, хоть малейший знак, что где-то существует другая жизнь, другие цели, и я могу этого коснуться.       Однажды такой знак явился. Но тогда я ещё не знала, что моя жизнь изменится.       День был жарким, солнце слепило глаза, а мы с Кэти искали спасения в тени старой яблони у их фермы. Мы часто забирались на ветки, представляя себя птицами или исследователями. В тот день я поднялась выше обычного. Мне хотелось взглянуть на горизонт, где поле встречалось с небом, и представить, что за ним скрывается моя настоящая жизнь. Я неоднократно так делла, испытывая ничто иное как эйфорию от вкуса маленькой свободы, которая длилась несколько минут. Упираясь взглядом в горизонт, я негромко рассмеялась, как будто бы я летела прямо навстречу своему будущему. В этом моменте было что-то невероятное. И я не сразу поняла что.       Ветка хрустнула.       Секунда — и я уже лечу вниз, не успевая издать и звука, ещё секунда - я ударяюсь о землю, поднимая клубы пыли. Боль пронзила ногу, резкая и горькая, дыхание перехватило. Кэти закричала, её голос звучал будто издалека. Всё вокруг расплывалось, мир потерял форму. Я ощущала как проваливаюсь во тьму, будто бы с ветки я упала в яму, глубокую и сырую, очень темную, откуда не видно света. Ощущения заволокли меня словно паук опутал бабочку в паутину: я ничего не чувствовала, но при этом я не могла издать ни звука, хотя была уверена, что мне очень хочется закричать от ощущения пустоты и темноты.       Когда я открыла глаза, то долго не могла сфокусировать взгляд на чем-либо. Всё плыло и меркло одновременно. Потом — лица родителей. Мать бледная, губы сжаты в тонкую линию, как будто бы она испугалась (хоть я и не была уверена, что Лили способна на такие эмоции), отец нахмурен, суров, но в его взгляде мелькнула тревога, которая оставляла его человеком. Я помню лишь как они подняли меня, потому что тогда моё тело вновь пронзила сильная боль. В голове мелькнула мысль, что я могла себе повредить позвоночник или что-то ещё, что серьёзно скажется на мне.       Дорога в город казалась вечной. Колёса гремели, камни били в спину, а каждый толчок отдавался в моём теле новой вспышкой боли. Особенно сильно гудела нога. Я слышала шёпот матери: — Господи, как же теперь? Кто возьмёт её с такой ногой?       Я зажмурилась, пытаясь не слушать. Даже сейчас она переживала не за меня, а за то, что меня никто не возьмёт замуж. Это отозвалось во мне горькой усмешкой, которую я не смогла отразить на лице.       Если мать переживала за моё замужество, то я переживала за школу. Мне не хотелось пропускать занятия. Я боялась лишь за то, что я что-то пропущу, неважно напишу контрольную и тогда родители решат, что мне пора замуж. У нас был уговор, в котором мне помог отец (и я до сих пор ему благодарна): я учусь и родители не мешают мне в этом, но если моя успеваемость упадёт, то обучение у меня закончится быстрее, чем у остальных. Тем более, я закончила нужное количество классов, чтобы можно было не продолжать учиться.       Учёба казалась мне важной именно потому, что она открывала двери в другой мир. На уроках истории и литературы я словно оживала: там можно было рассуждать, спорить, задавать вопросы. Иногда я ловила себя на том, что пишу на полях тетради не ответы, а собственные мысли и строки. Они были никому не нужны, но для меня становились тайным доказательством: я умею думать сама. А это весьма важно, когда тебя лишают этой возможности дома.       На арифметике и географии я старалась держаться прилежной, хотя сердце моё редко откликалось на эти предметы. География нравилась мне чуть больше, возможно из за того, что я мечтала бы побывать в других странах, а вот с цифрами мои дела обстояли не очень. Я делала всё старательно, ведь иначе учителя быстро назвали бы меня ленивой. Но даже в этих заданиях я искала крупицы смысла. «Если я смогу разобраться здесь, значит, смогу и дальше учиться», — повторяла я себе из раза в раз. И это становилось моим стимулом понять, выучить, разобраться и остаться среди учениц.       Я часто представляла, что однажды сама стану учительницей. В моих мечтах школа была не строгим местом правил, а пространством, где детям позволено быть собой. Где девочке не нужно бояться, что её ценность измеряют лишь готовностью к замужеству. А мальчиков не считают умнее, лишь по той причине, что они родились мальчиками. В моих мечтах школа была более… легкой? Более приятной, чем это было в жизни. Там я видела себя другой — смелой, значимой, способной вдохновлять. А ещё я хотела дарить детям заботу, а не навевать страх и ужас от не выполненного задания.       Иногда я задерживалась после уроков, под предлогом помочь учительнице собрать учебники. На самом деле мне хотелось ещё немного остаться среди этих стен. Я садилась на край парты, открывала свою тетрадь и рисовала в полях маленькие зарисовки: дорогу, уходящую за горизонт, птицу, взмывающую в небо, дельфина путешествующего по бескрайнему морю. Всё это было символами того, чего я жаждала — свободы. В классе никто не напоминал мне каждую минуту, что я должна готовиться к роли жены. Здесь я могла просто быть Эсми — девочкой, которая любит читать, мечтать и записывать в тетрадку короткие мысли, тайные заметки о том, какой могла бы быть моя жизнь, если бы не вечный контроль со стороны родителей.       Больница встретила нас прохладой и запахом спирта. Белые стены, мелькающие туда-сюда люди, прохладные воздух из какого-то кабинета. После дороги я немного пришла в себя: тело ныло, сильно болела нога, гудела голова. Мою мать успокоили и сказали, что со мной порядок, я не повредила себе спину или шею. Я лежала на носилках, когда дверь распахнулась — и появился он. Высокий, светловолосый, в белоснежном халате. Его шаги были лёгкими, взгляд — спокойным. Он сразу привлёк моё внимание, будто свет вошёл в тёмную комнату. Я слегка зажмурилась, свет как будто бы был слишком ярким, либо я слишком сильно ударилась головой, что мне казалось, будто бы от врача исходит свет, как от ангела, который спустился с неба. — Добрый день, меня зовут доктор Каллен, — произнёс он негромко, и голос врача прозвучал как музыка среди шума и боли. — Давайте посмотрим. Он присел рядом, осторожно коснулся моей ноги. Его руки были холодными, но странно утешительными, как будто бы этот холод мог залечить мою ногу. Не как руки врача, а как руки человека, который умеет беречь. Я мысленно смутилась своим же мыслям, продолжая разглядывать Каллена, пока он продолжал осмотр. Он выглядел так молодо, так … утешительно? Я не могла понять что, но что-то в нём меня успокаивало и заставляло довериться этому человеку. Я расслабилась, позволяя ему выявлять мои больные места. — Ты сломала ногу, — сказал он, и это прозвучало не как приговор, а как обещание, что всё можно исправить. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Доктор Каллен завораживал. — Перелом, — произнёс он спокойно. — Но ничего страшного. Всё срастётся. С ней всё будет хорошо. Мать тут же спросила: — А шрам останется? Это может помешать ей… в будущем. Доктор Каллен посмотрел на неё так долго, что даже мать отвела взгляд. — Главное, что она снова сможет ходить, — твёрдо ответил он. — Всё остальное не имеет значения. Эти слова стали для меня откровением. Впервые кто-то сказал то, чего я всегда ждала: что я ценна сама по себе. Не как будущая жена, не как дочь, а как человек. Глаза миссис Платт расширились, готовые вот-вот выйти из орбит, но она тут же взяла себя в руки, я ощутила, как она проглотила свою фразу о том, что меня никто не возьмет в жены, если я буду хоть сколько-то дефектна.       Медсестра принесла бинты, другой врач сделал записи, но я почти ничего не слышала. Я ловила каждый взгляд, каждое движение мистера Каллена. Всё было таким плавным, нежным и заботливым, что у меня даже закружилась голова. Как вообще можно быть таким?       Моё счастье было недолгим, он исчез, пожелав нам хорошего дня, а мне на прощание была брошена самая обворожительная улыбка на свете. Я снова потерялась в своих мыслях, а мои глаза стали в два раза больше от удивления и смущения. Стоило ему уйти, как время растянулось, стало каким-то липким и неприятным, потому что теперь Лили Платт вновь начала охать и ахать насчёт того, что моё падение - это просто какой-то гнев божий за то, что я до сих пор ещё не замужем.       Мать снова заговорила — о том, что я «сама виновата», что «девочке неприлично лазать по деревьям». Внезапно для меня вернулся мистер Каллен. Он отдал все необходимые бумаги отцу, а я опять застыла, ожидая что он вновь заговорит. И он говорил, но я пропускала значение слов, потому что слушала его речь как мелодию, которая лилась. – Она не останется хромой на всю жизнь? – не унималась моя мать, но я была ей благодарна за эти глупые вопросы, они задерживали врача в одном помещении со мной. – Все таки она очень высоко залезла. Ещё и платье подрала.       Я смутилась, когда взгляд Карлайла упал на моё действительно порванное платье. И я ждала, что он осудит меня, но он лишь поднял взгляд и мягко произнёс: — С ней всё будет хорошо. Я встретилась с его глазами и вдруг почувствовала, как боль отступила — на миг, но отступила. В этом взгляде не было ни тени осуждения, только спокойствие и доброта, которой мне так не хватало. Он осмотрел мои ссадины и только-только проступившие синяки, руки и глаза. Его касания были легкими и невесомыми, но при этом холодными.       Мы вернулись домой поздно. Мать снова ворчала: — Надо думать о будущем, Эсми. Никто не возьмёт девочку, которая не умеет себя беречь. Я молчала. Но внутри меня горел новый огонь. Я снова и снова вспоминала голос и взгляд доктора Каллена. Это было так странно: он показался мне ангелом, сошедшим с неба. Он казался мне моложе всех остальных, даже моя мать это отметила, ворчливо подмечая то, что нам мог достаться непутевый врач. Но даже её слова не имели никакого значения, когда все мои мысли занимал заботливый и невероятно красивый Карлайл Каллен. Его внешность была такой же восхитительной, как и его внутренний мир, полный заботы и сочувствия.       В ту ночь я лежала без сна и думала о докторе с глазами цвета утреннего неба. Я ещё не знала, что судьба сведёт нас снова. Но уже тогда знала — я никогда не забуду его. Я долго ворочалась в постели той ночью, слушая, как скрипит старая крыша и как в коридоре тихо шагала мать. Сон не приходил, возможно, из-за боли в ноге и спине, а, возможно, из-за того, что я прокручивала в голове свою встречу с врачом. В сознании звучал его голос, спокойный и мягкий, будто он говорил это только мне:

«С ней всё будет хорошо».

      Может быть, он сказал это ради вежливости. Может быть, для матери. Но для меня эти слова стали клятвой. Я ухватилась за них, как за спасательный круг, потому что впервые за всю мою жизнь кто-то сказал, что со мной всё будет хорошо.       Я закрыла глаза и представила его снова — свет, исходящий от него, его глаза, в которых не было ни осуждения, ни холода, только сострадание и забота. Я знала: я никогда его не забуду. Его внешность, которая не могла оставить никого равнодушным, я была готова поклясться, что он был самым красивым человеком на свете, которого я только видела за всю свою жизнь. Голос, внешность, запах - я была очарована всем. И я впервые смотрела на мужчину тем взглядом, который впору назвать влюбленным.       Теперь у меня был секрет, моя первая настоящая тайна. Карлайл Каллен - мой собственный луч света в темноте, которую я называла домом. Он был тем, кого я представляла чаще, чем новую книгу. Он внезапно оккупировал все мои мысли и заполнил собой весь воздух, что мне становилось трудно дышать. Карлайл стал моей верой в будущее, в то, что со мной всё будет хорошо. И если где-то есть надежда, то я уже знала её имя — пусть пока только в сердце.       На следующий день ко мне пришла Кэти. И я была очень рада её видеть. Она испытывала вину за то, что случилось со мной. Но я прекрасно понимала, что тут виновата только я сама, но о своём поступке я ни капли не жалею. – Нога сильно болит? – Кларк виновато глядела на мои ссадины и синяки на руках. Я отрицательно покачала головой, загадочно улыбаясь. Я знала, что родителей нет дома, поэтому могла поделиться с Кэти своими мыслями. Заметив моё настроение, подруга выгнула бровь в вопросе, не ожидая такой реакции. — Эта боль ничто по сравнению с тем, что я тебе сейчас расскажу. — я шумно выдохнула, подготавливая её к рассказу. Мне хотелось дать больше интриги, чтобы не всё разом изложить Кэти. Но сама я ощущала, как меня буквально разрывает от эмоций, одна мысль о том, что я сейчас расскажу подруге про доктора Каллена - уже шквал самых разных эмоций. Кэти устроилась поудобнее, подпирая щеки ладонями, как она обычно делала, когда готовилась слушать что-то важное.       Мой рассказ был чуть сбивчивым, я второпях рассказала про то, как мы добирались до больницы, пропуская ворчание матери и дежурные фразы встретившей нас медсестры. Мой рассказ состоял из двух частей: о том, как мне было больно, как я переживала за то, что со мной может быть что-то серьезное, а вторая часть принадлежала тому, что навсегда тронуло мое сердце. — И тут входит Он, Кэти! Он такой… невероятный? Господи, Кэти, я даже сейчас теряюсь так, будто бы он стоит где дверь,— я сильно разнервничалась, а Кэти всерьез обернулась к двери, но увидела там только кошку Бети. — Что было потом?— Кларк подсела ближе, волнуясь так, будто бы рассказ решает наши жизни. — Потом? Кэти, я едва ли могу соображать, когда говорю о нем. Он вошел и весь мир замер. Правда, я не вру. Он поздоровался и начал осмотр, а я… я не могла поверить, что так бывает. Я на секунду замолчала, пытаясь вспомнить что там было, что я должна была рассказать Кэти. Но я буквально столбенела, когда образ Карлайла Каллена всплывал в моей голове. — Он высокий, красивый… у него такие золотые волосы, такие красивые глаза… Кэти, если бы ты его увидела, то поняла о чем я.— я сдалась, понимая, что ничего внятного рассказать не смогу, сбиваясь и краснея. Кларк все поняла, она тихо хихикнула, поглаживая кошку. — Ты влюбилась?— вопрос застал меня врасплох, улыбка сползла с моего лица. Я никак не ожидала такого вопроса. — Я? Нет, Кэти, нет,— отрицательно покачав головой, я надеялась, что это всего лишь эмоции. Но подруга залилась смехом, отрицая мой ответ. — Точно-точно, Эсми! Ты влюбилась! Ты даже говорить о нем внятно не можешь, краснеешь. — Нет, могу! Я просто не все так хорошо помню! — Нет, подруга, не можешь! Наш спор перерос в хаотичный обмен звуков и смеха, поэтому вскоре мы хохотали на весь дом, Кэти завалилась на мою постель, шумно выдыхая. — В этом нет ничего плохо, Эс.— так называла меня только она, а я могла позволить себе назвать ее Кэт. Кларк наконец-то села обратно, я смогла вновь смотреть на нее. Кэти обладала невероятно мягкой внешностью, как и ее мать, из-за чего с годами она становилась не просто красивой, я относила ее красоту к нежности и мягкости, к заботе и к теплу. У Кэт были большие серо-голубые глаза, аккуратный нос, пухловатые губы и мягкие скулы. В ней доминировала мягкость и естественность. У нее всегда была гладкая и светлая кожа, волнистые темно-рыжие волосы и очаровательная улыбка. Кэти была среднего роста, ее фигура становилась все более явной, даже сейчас, когда нам было по шестнадцать, у нее уже были очертания мягких и плавных линий. Я знала, что она нравится некоторым мальчишкам в округе, что лишь усиливало мнение о том, что Кэт уже может быть посватана с кем-то. — Нет, Кэти, это не по мне.— негромко отозвалась я.— Ты же знаешь, влюбленность для меня станет гибелью, родители захотят меня выдать замуж. — Так разве это плохо? Ты влюбилась, они отдадут тебя замуж за того, кто тебе понравился. — Но я же не знаю, что он за человек. — Я тоже не знаю. Ты толком не рассказала.       Слова подруги звучали чуть обиженно. Поэтому мне пришлось собирать себя воедино и рассказывать Кэти о том, что из себя представлял Карлайл Каллен. Хоть я и понимала, что она не поймет меня, не сможет уловить тех эмоций, тех мыслей и того состояния, которое испытывала я, сидя в больнице, с синяками и порванным платьем. Я была готова еще раз сломать ногу, чтобы увидеть его вновь.       Моя нога заживала, ссадины и синяки больше не покрывали мое тело, а голова больше не болела. Я училась на дому. Учителя ко мне не приходили, я сама старалась проходить темы и вникнуть в них. Книг в комнате становилось больше с каждым днем, Кэти приносила что-то из школьной библиотеки или от себя, я сидела над учебниками, над старыми книгами подруги, над какими-то очень старыми пособиями и сборниками, стараясь выжать все, пока я не могу ходить. В книгах я могла быть свободной. За чтением я теряла счет времени, уходила с головой в мир терминов, цифр или невероятных повествований. Кэти тайком приносила мне книги, которые я не могла бы себе позволить, потому что матери не нравилось мое увлечение, а я понимала, что без книг я просто сойду с ума.       Мои заметки на полях стали все более сентиментальными. Каждая фраза из романов, которая цепляла мою душу, относилась к доктору из больницы. Отныне мне было к кому их соотносить. Если раньше я избегала каких-то слезливых фраз о любви, то теперь не могла их игнорировать. «Неужели я влюбилась?»— этот вопрос все чаще и чаще мелькал в моей голове. На сей раз он всплыл вечером, когда я в очередной раз перечитала Ромео и Джульетту. Книга, которую я нехотя читала года два назад, теперь заиграла для меня новыми смыслами. Нет, я не представляла себя и Карлайла в главных ролях, но я понимала чувства и некоторые действия персонажей. Я ощущала, что буквально рассыпаюсь от своих влюбленных мыслей, которые поселились внутри.       Я боялась признаться себе, что влюбилась, не говоря об окружении. Но от Лили Платт вряд ли можно что-то утаить. Она стала замечать не только мою отстраненность, но и многие другие моменты, которые выдавали мою влюбленность. Я сдала сама себя, когда отец отвез меня на повторный прием, чтобы убедиться, что моей ноге и жизни ничего не угрожает.       Поездка в больницу означала, что я снова увижу Карлайла. Мне больше не хотелось показаться перед ним той девчонкой в порванном платье и разбитыми коленями. Я впервые ощутила надобность быть женственной, мне хотелось, чтобы он увидел во мне девушку. Поэтому я была при полном параде. Впервые я глядела на себя в зеркало, убеждаясь, что я хорошо выгляжу: мое платье по размеру, кудри не пушатся, а ссадины сошли. — Ты долго. Да и зачем так разряжаться для больницы?— отец недовольно нахмурился, следуя от порога к воротам. Я ничего не ответила, следуя за ним. Не хотелось объясняться перед ним, более того, чтобы я сказала? Поэтому я молча следовала за ним, надеясь, что мои попытки нарядиться были не напрасны.       На мне было новое платье. Новое не потому что мне его купили вчера или на прошлой недели, а потому что я его ни разу не надевала, а висело оно давно. В отличие от своей подруги, я не имела той мягкости и плавности. Я была чуть выше, чем Кэти, с худощавым телосложением, бледной кожей и подростковой угловатостью. Наверное, худоба и даже костлявость перешли ко мне от матери, во мне не было ничего примечательного, в отличие от Кэти. На меня не заглядывались мальчишки, как на нее, не было никаких завистливых взглядов одноклассниц, что моя фигура намного приятнее, даже визуально, чем их. В общем, пока еще, я не была предметом для воздыхания. И почему-то мне казалось, что новое платье и аккуратные кудри должны заставить молодого врача в меня влюбиться.       Наша дорога прошла в тишине, я читала, отец изредка курил. Мы добрались быстро, хоть мне и казалось, что дорога очень долгая. Чем ближе мы были к зданию больницы, тем сильнее мое сердце заходилось в ритме. Когда мы вошли в знакомое помещение, я затаила дыхание. Нас отправили в кабинет, где нужно было дождаться врача. И я с трепетом ждала, когда дверь распахнется и появится _он_. От белизны стен и запаха медикаментов у меня слегка закружилась голова, поэтому я не услышала, как дверь распахнулась. Но вопреки всем моим ожиданиям, к нам вошел другой врач. Я выдохнула. Все может быть, возможно, доктор Каллен занят в другом месте, возможно, он выходной? Все может быть.       Меня осмотрели, дали рекомендации. Я была свободна, однако мне советовали поставить несколько печатей на рекомендациях, вдруг в школе не поверят, что я была в больнице. Отец отправился на улицу, а я к медсестре, которая утопала в карточках пациентов и прочих бумагах. — Извините, а почему меня осматривал не тот врач, который принимал?— пока девушка (явно чуть старше меня по возрасту) разбиралась куда и что ставить, я рискнула, дабы утолить свое разочарование. — Вас осматривал…— она потянулась к первому листку, чтобы сопоставить информацию, которую я озвучивала,— Доктор … Каллен. А сейчас … доктор Морган. Я кивнула, когда образовалась пауза. Медсестра на секунду задумалась, а потом несильно хлопнула себя по лбу, воодушевленно отзываясь: — Все правильно. Доктор Каллен уехал. За него сейчас мистер Морган. Слова заставили мой живот сильно сжаться, я сама не ожидала такой реакции. Уехал. Черт возьми, уехал! — Оу… но он вернется? У него тут явно много пациентов… — от меня это звучало как-то неестественно, как-то глупо. — А? Нет, мисс,— отозвалась девушка, улыбаясь,— Он вообще уехал. Из города.       Слова прозвучали для меня как гром рассекает ясное небо. Я в ужасе уставилась на медсестру, которая протягивала мне мои документы с печатями. Я не верила в то, что услышала. Все мои надежды рухнули и утонули в легкой усмешке незнакомой девушки, которая вновь опустила глаза к бумагам.       Я не помнила себя, не помнила как я вышла из больницы, как уселась рядом с отцом. Все плыло, а в голове была каша. Когда мы вернулись, то я поспешила к себе, рухнула на постель и разрыдалась. Такого никогда со мной не случалось, я даже не могла объяснить из-за чего конкретно мои эмоции так разбушевались. Слезы текли ручьем, но я старалась не привлекать внимания, не издавать лишних звуков. Обида, на едва знакомого мне человека, жгла изнутри, заставляя чувствовать себя полной дурочкой.       Эмоции не утихали, пока я не отправилась смывать с себя запах бинтов и дороги. Я была одна в доме, поэтому могла позволить себе громко ругаться или рыдать. Но я держала все в себе, обдумывая то, что произошло. Я оказалась дурой, чего нельзя отрицать. Глупо полагать, что Каллен сидел и ждал, когда мы вновь явимся на прием. Более того, наша поездка была инициативой отца, поскольку никто не говорил нам о том, что следует показаться по истечению какого-то времени. Возможно, если бы это было оговорено, то Карлайл задержался бы, не стал бросать своего пациента, а так он был полностью свободен. Поэтому то, что наша встреча не состоялась – это логичное завершение моих визитов в больницу. Он не обязан был ждать меня, он свободен. А я нет. Поэтому наша встреча и не состоялась.