Отзвук его имени – The echo of his name

      Жара пришла так внезапно, что казалось — весна даже не успела толком закончиться. Ещё недавно поля дышали свежестью, а теперь земля трескалась от зноя, воздух звенел от жужжания насекомых. Лето в деревне всегда было временем радости: дети носились босиком, взрослые устраивали праздники, а женщины обсуждали будущие свадьбы и урожай. Но для меня это лето стало временем, когда пустота внутри начала превращаться в нечто большее.       Мои мысли возвращались постоянно к моему падению с дерева и к тому, что было после. Я мечтала еще раз рухнуть с ветки, чтобы узреть доктора Каллена. Он вбился ко мне в голову, поселился в разуме и не хотел покидать мои мысли. Или же я не хотела, чтобы он исчез еще и оттуда. Куда бы я ни шла, я надеялась встретить его: школа, библиотека, сквер возле школы. Я не часто, но все же проходила возле больницы, надеясь, что он вернулся и вновь лечит людей в Колумбусе.       Но жизнь продолжалась, я должна была жить дальше и делать вид, что ничего не произошло, что я все та же Эсми, с которой ничего не произошло. Как будто бы я должна вычеркнуть произошедшее и следовать дальше, учиться, читать и просто жить, как я жила до встречи со случайным врачом из больницы.       Мы с девочками часто собирались у реки. Сара и Мэри обожали плескаться в воде, их звонкий смех перекатывался над берегами, мальчишки с соседних улиц подшучивали, бросали камешки в воду, и это вызывало визг и хохот. Кэти тоже прыгала в реку, выныривала с мокрыми волосами и блестящими глазами. Они были счастливы. Год назад я бы точно также бросилась вместе с ними, а сейчас мне этого совсем не хотелось.       Я сидела на берегу, обхватив колени руками. Солнце отражалось в воде, делая её слепящей для глаз и очень теплой для кожи. Поток тек, не останавливаясь, унося ветки, листья, лёгкие цветы. Мне казалось, что вместе с ним уходит всё, а я застряла на месте, словно беспомощное существо застряло посреди реки. — Ты опять не купаешься, Эсми? — Мэри подплыла ближе, смущённо улыбаясь. — Нет, — ответила я тихо. — Мне и так хорошо. — Странная ты, — фыркнула Сара, но без злости. Она была тем самым человеком, который говорил всё всегда прямо, но без злости или негатива, а Мэри была застенчивой, но звонкой. Кэти вылезла из воды и села рядом, отряхивая капли и выжимая волосы. Тонкое платье прилипло к коже, она поспешила укутаться в полотенце, чтобы никто не глазел на неё. Она смотрела на меня долго, прежде чем сказать: — Ты изменилась. Раньше ты смеялась чаще. Я отвела взгляд к реке, понимая о чем она. Говорить не хотелось, но обидеть Кэти – последнее чего я вообще хотела или желала. — Наверное, просто повзрослела. Она не поверила, я это знала. Но её молчание было для меня подарком. Кэти была ближе всех, она знала когда промолчать, а когда нет. Наша дружба была нерушима, не смотря на то, что теперь моими подругами стали Сара и Мэри. Наша компания была комфортной и милой, но только Кэти я могла доверить все свои тайны и мысли. Однако сейчас… сейчас я не была готова сознаваться даже ей в причине своей отстраненности.       В деревне все говорили о ярмарке, что должна была пройти в середине июля. Там собирались все, поскольку пропустить такое мероприятие не хотелось. В жизни и так мало чего хорошего может быть, не стоит лишать себя такого удовольствия как ярмарка. Мать оживилась, будто это событие могло решить мою судьбу. Она раскладывала мои платья, приговаривая: — Вот это тебе идёт, но оно слишком скромное. А это — яркое, парням нравится, когда девушка заметна.       Отец, сидевший в углу с газетой, пробурчал: — Всё равно ей не платье выбирать, а жизнь жить. — Твои слова ничего не значат, Майкл! — резко ответила она, в последнее время Лили часто срывалась на его слова, на него самого и меня. — Если она хочет быть счастливой, должна понравиться кому-то достойному.       Я стояла в стороне, глядя на них, и чувствовала, как внутри всё сжимается. Счастье… Для матери оно измерялось в том, за кого я выйду замуж. Для меня оно осталось где-то там, в прошлом, в нескольких коротких мгновениях. Иной раз я мыслила о том, что я никогда не была счастлива, если только в очень далеком детстве, когда еще не могла запоминать моменты.       На ярмарке было шумно и многолюдно. Музыка лилась со сцены, запах жареного мяса и сладостей смешивался с ароматом цветов и выпечки. Девушки щеголяли в ярких платьях, парни расхаживали поодаль, подбадривая друг друга перед тем, как пригласить кого-то на танец или заговорить. Во всем этом была своя особая атмосфера, которая ощущалась как праздник после траура. Но мой траур продолжался.       Я шла с подругами, но мысленно была далека от нашего общества. Сара и Мэри хихикали, когда один из юношей пригласил их компанию прогуляться. Кэти улыбалась, поправляла волосы и тоже хотела бы пройтись с кем-нибудь. А я шла рядом и чувствовала себя чужой. Моё сердце каждый раз вздрагивало, когда я замечала в толпе светлый силуэт. Но, приближаясь, я видела чужое лицо, и боль возвращалась с новой силой. И это больное и горькое чувство разрасталось, заставляя опускать глаза и плестись за подругами. — Ты будто ищешь кого-то, — заметила Кэти, когда мы остались наедине. Я вздрогнула от ее слов, боясь, что меня раскрыли. — Нет, — ответила я слишком поспешно. — Просто смотрю по сторонам. Но она снова посмотрела на меня так, будто знала больше, чем я ей говорила. Кэти осторожно взяла меня под руку, замедляя шаг. Мы шли нога в ногу, молча. И это молчание было мне дороже любых слов. Кэти осталась со мной, уступая остальным всех парней на этой ярмарке, поскольку Кэти могла завоевать любого молодого человека. — Мы найдем его.— внезапно отозвалась Кларк. Я не ожидала этих слов, уставилась на нее, будто бы я боялась, что она поймет причину моей боли.— Обещаю, что помогу. Не думай, что ты одна в этом мире, Эсми. Я все еще твоя подруга.       Я замечала, что местами мы отдаляемся, хоть и все еще близки. Наши разные представления о будущем, о жизни делали нас заложниками наших желаний. Но я точно знала, что Кэти не обманет и не бросит. Я впервые за долгое время искренне улыбнулась, прижимаясь к ней плотнее.       Дома разговоры о женихах стали постоянными. За ужином мать снова поднимала тему. Это была уже традиция, на которую я не обращала внимания. — У миссис Томпсон сын — хороший мальчик, будущий фермер. Все говорят, что он серьёзный и надёжный. Ты должна хотя бы познакомиться. Я никак не отреагировала. Отец проворчал: — Пусть сама решает. — Сама?! — мать вновь повысила голос. — В семнадцать лет пора думать о будущем! Я в её годы уже… Она резко замолчала. В комнате повисла тяжёлая тишина. Я чувствовала, что за её словами стоит что-то большее, но никто не объяснял.       Самыми мучительными становились ночи. Я ложилась в кровать, но сон не приходил. Лежала, глядя в потолок, и слышала тиканье часов внизу. Казалось, каждая минута давит на меня, превращая грудь в камень. Я закрывала глаза и видела того, кого искала. Доктор Карлайл Каллен. Три слова, которые разрывали меня на части. Я не могла заснуть, потому что вновь видела его, прокручивала в голове нашу короткую встречу, заставляя себя страдать. Я слышала его чарующий голос и ощущала запах спирта и бинтов, чувствовала колыхание занавески от легкого ветра, которое было тогда в той самой смотровой.       Иногда я подходила к окну. Ветер колыхал занавески, в точности, как тогда, луна серебрила крыши и поверхность поля. Мир спал, а я стояла, не в силах закрыть глаза. В такие моменты я ловила себя на том, что шепчу в темноту: «Вернись. Пожалуйста, вернись.»       Молилась не Богу, а ему. К тому, кто однажды стал для меня светом. Но в ответ была только тишина. И именно тогда я впервые поняла, что со мной происходит что-то страшное.       Это было не просто одиночество, а пустота, которая росла внутри, вытесняя всё остальное. Я не замечала ничего вокруг, делала все по привычке, игнорируя любые свои чувства и потребности. Мне было все равно на то что было вокруг меня, какие платья я надевала, что ела. Аппетита не было вообще, но для вида я садилась за стол вместе с семьей.       Так прошло моё лето — лето, в котором смех друзей звучал для меня как далекая музыка, а ночи стали временем тихих молитв, обращённых в пустоту. Мое лето, которое должно было напитать меня энергией солнца и светом солнечных дней, стало для меня самым холодным временем года.       Осень ворвалась резко, без мягкого перехода. Листья словно сгорели за одну ночь, и всё вокруг стало серым и унылым. Воздух потяжелел, и даже птицы улетели так быстро, будто спешили покинуть эту землю. Люди радовались урожаю, собирали яблоки, готовили зерно на зиму. Для них это было время достатка. Для меня — время увядания.       Я вставала по утрам, надевала платье, шла в школу. Сидела у окна, смотрела, как ветер гонит по двору золотые листья или колышет уже голые ветви деревьев. Слушала, как учитель объясняет очередную тему, и не слышала ни слова. Всё казалось пустым. — Ты изменилась, — сказала Кэти как-то на перемене. — Ты не смеёшься. Я улыбнулась — губами, не глазами. — Просто устала. Она не поверила, но больше не спрашивала. Кэти обо всем знала, потому что с лета ничего не изменилось. Я не нашла его.       Дома становилось хуже. Мать повторяла всё чаще: — Ты должна подумать о будущем. Время уходит, Эсми. Я не отвечала. Иногда плакала, закрывшись в комнате. Иногда сидела часами у окна и смотрела на дождь. Он лился неделями, и мне казалось, что это мир плачет вместо меня. Я ничего не говорила ей, не пыталась спорить или приводить хоть какие-то доводы. «Зачем я живу?»— спрашивала я себя, но ответа не было.       Октябрь. Я перестала выходить к подругам.       Ноябрь. Слезы иссякли. Осталась только тяжесть.       Декабрь. Я больше не ждала ничего.       Я чувствовала себя пустой страницей. Дни проходили, как вода сквозь пальцы. Мир менялся, а я стояла неподвижно, словно кто-то вырвал мою жизнь из книги и оставил только белый лист. Я не ощущала ничего, ходила тенью, что даже Кэти не пыталась меня встряхнуть. Я была благодарна, что она не трясла мне, не допытывала, ограждала от любопытных вопросов Мэри и Сары. Для них я заболела.       Каждой ночью я шептала в темноту: — Вернись ко мне. Но в ответ была только тишина. Я тонула. И никто этого не замечал, поначалу даже я сама.       Раньше я радовалась зиме. В детстве можно было лепить снеговиков и играть в снежки. Иногда у нас отменяли занятия из-за снегопада или приключалось, что кто-то из учителей ломал себе что-то из-за гололеда и занятий не было, пока не находилась замена. Я любила зиму, но не эту.       Зима пришла не сразу. Сначала был холодный дождь, потом серая изморось, и лишь к концу декабря всё покрыло белое покрывало. Люди радовались: говорили, что снег очистил землю, что он принесёт урожай. Для меня же он стал напоминанием о пустоте. Белизна снаружи отражала ту пустоту, что я носила в себе. Пустота росла и я ничего не могла с этим сделать.       Дни становились короткими, ночи — бесконечными. Это убивало меня еще сильнее, ведь ранняя темнота говорила о том, что в попытках заснуть я точно начну сходить с ума. Я ложилась в постель, закрывала глаза, но сон не приходил. Часы все также тикали внизу, их ритм звучал, как насмешка над моей бессонницей. Я ворочалась, укрывалась с головой, потом садилась на кровати, прислушиваясь к тишине дома.       Иногда мне чудилось, что я слышу шаги. Будто кто-то медленно поднимается по лестнице и вот-вот откроет дверь. Я замирала, боясь сделать вздох, сердце замирало вместе со мной. Но дверь оставалась закрытой. И я понимала — это только мои мысли. Да и кто мог войти? Только если мать или отец. С последним у меня были хоть сколько теплее отношения, я это выделила для себя как его попытки обуздать мать от ее ярого желания выдать меня замуж. И, наверное, ему я была бы рада больше, чем ей.       Когда сон всё же приходил, он приносил кошмары. Я видела длинные, бесконечные коридоры, уходящие во тьму. Бежала по ним, звала кого-то, но голос мой тонул в гулкой пустоте. Иногда вдалеке появлялся светлый силуэт. Я тянулась к нему, но фигура исчезала, растворялась, и я просыпалась с криком, потому что исчезая во тьме, силуэт пускал эту тьму на меня, и она кидалась на меня как зверь. Подушка оказывалась мокрой от пота. Я садилась на кровати, хватая воздух ртом, как утопающий. Сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот разорвётся.       Мать несколько раз заходила в мою комнату. Её худощавая фигура и выцветшие глаза в темноте делались болезненными. — Ты опять кричала, — говорила она сердито. — Господи, Эсми, ты пугаешь соседей. Что они подумают? Я молчала. Она никогда не спрашивала, что именно мне снится, что я ощущаю после пробуждения. Её больше заботило, что скажут люди. И это было очень в ее духе.       Я стала бояться засыпать. Сидела у окна часами, кутая плечи в плед. Смотрела, как снег медленно падал в темноте, как снежинки покрывали землю слой за слоем, образуя белоснежный ковер. Казалось, мир за окном тоже замер, как и я. Эта картина меня завораживала, я надеялась, что я так сильно устану, что просто провалюсь в темноту, отключусь и не будет никаких сновидений.       Иногда я брала тетрадь и пыталась писать. «Одиночество». «Вернись». «Тишина». Слова рождались короткие, холодные, без чувств и без попыток написать больше. Утром, когда я с большим недосыпом собиралась на занятия, я рвала страницы и бросала в печь, наблюдая, как огонь пожирает мои ночные мысли. В комнате становилось тепло, не так зябко, как после пробуждения, и я мысленно благодарила себя за то, что эти короткие слова греют меня утром.       Я менялась, мое состояние сказывалось очень видимо, но не только морально. Мое тело тоже начало меняться. Я худела, лицо становилось всё бледнее, под глазами легли тени. В школе учителя делали замечания за невнимательность. Подруги сначала спрашивали, что со мной, но потом перестали. Мне не хотелось вдаваться в подробности, объясняться и пытаться оправдаться. Я чувствовала, что становлюсь невидимой. А потом случилось самое страшное.       Школа стала пыткой. Я сидела на уроках, глядя в окно, где кружился снег или бегали девчонки помладше. Учителя говорили о заданиях, о книгах, о будущих экзаменах, но я не слышала их. Слова проходили мимо, словно я находилась под водой. — Эсми, ты снова мечтаешь? — однажды спросила мисс Харди, учительница литературы. Она подсела ко мне, когда в классе никого не было, все ушли на обед, а я осталась одна. — Твои сочинения всегда были такими живыми, а теперь… в них нет души.       Я опустила глаза. Я знала, что она права. Всё, что раньше казалось важным — книги, слова, мечты о будущем — больше ничего не значило. — Простите…— я выдавила это из себя, стараясь не поднимать на нее глаза. Мисс Харди шумно выдохнула, качая головой. — Тебе не за что извиняться. Никогда не проси прощение за то, что чувствуешь.— тихо отозвалась учительница, опуская руку мне на плечо.— Я понимаю тебя, хоть ты мне ничего и не сказала. Но я дам тебе маленький совет: возьми себя в руки, Эсми, и запись терпением.       Она поднялась, бросая на меня ободряющий взгляд. Я слабо улыбнулась на ее слова. Наверное, это звучало очень легко, но пока я не была готова выполнить ее предписания, мое сердце все еще кровоточило.       На переменах подруги обсуждали парней. Сара с гордостью рассказывала о том, как с ней заговорил сын аптекаря. Мэри смеялась, рассказывая про танцы в доме соседей. Даже Кэти оживилась, хотя старалась держаться ближе ко мне. — А ты, Эсми? — спросила Мэри однажды. — Тебе никто не нравится? Я пожала плечами. — Нет. Всё это не имеет значения для меня. Они переглянулись, и в их взглядах было то, чего я боялась больше всего — жалость. Я ненавидела это чувство, потому что меньше всего я хотела стать жалкой в глазах подруг. Ощущая волну эмоций, которые я не могла разобрать, я резко поднялась со своего места. Никто не ожидал этого, Кэти даже не успела подняться, как я уже скрылась из виду. Я быстрым шагом вышла из школы, и, не помня себя, пошла домой.       Дома становилось невыносимо. Мать словно решила, что мои уныние и молчание —это вызов. Она говорила о браке каждый вечер и уже не только за ужином. — Вон у мистера Томпсона сын — крепкий парень, хозяйственный. Ты должна обратить на него внимание, Эсми. Я молчала, уставившись в тарелку. — Ты меня слышишь? — голос матери становился резким. — Я не дам тебе превратиться в бесполезную старую деву! Отец иногда вмешивался: — Довольно, Лили. Дай ей спокойно поесть. Но он говорил это устало, без силы, и спор быстро гас. Я знала, что он не станет защищать меня по-настоящему. Однажды я не выдержала. И это однажды стало в тот день, когда я резко ушла от подруг. — Почему вы думаете, что я обязана выходить замуж?! — спросила я. Голос дрожал, но я говорила громко. — Разве это всё, что ждёт меня в жизни?! Мать побледнела. — Ты неблагодарна. Мы только о твоём будущем думаем! — Это не моё будущее, — прошипела я и выбежала из комнаты.       В своей спальне я упала на кровать и впервые за долгое время дала волю слезам. Я плакала до изнеможения, пока тело не обмякло, а мысли не стали пустыми. Я рыдала до того состояния, когда невозможно разобрать ничего, настолько много слез и настолько сильно трясет изнутри. Я хотела выплакать все и стать пустой, не иметь ни чувств, ни желаний.       Этой зимой я плакала больше, чем за всю свою жизнь. Но слёзы не приносили мне облегчения. Они только делали сердце тяжелее. Мои посиделки у окна стали обыденным делом, я смотрела на снег, идущий бесконечно. Казалось, он никогда не закончится. Иногда я ловила себя на мысли: «А если я выйду босиком и просто лягу в сугроб? Что будет?»       Мысль пугала. Но вместе с тем в ней было утешение. Мне казалось, что замерзнуть насмерть – не худшая смерть.       В январе я перестала надеяться. Прошло Рождество, мне пришлось пересилить себя и вернуться к подругам. И я сделала это в Рождество, когда заявилась к каждой под дверь с подарком. Школа, дом, церковь по воскресеньям — всё слилось в одну бесконечную линию. Я вставала, ела, шла, сидела, дышала — и ничего не чувствовала. Казалось, мир потерял краски, и я вместе с ним стала серой.       Февраль был ещё тяжелее. Снег, что раньше казался чистым, теперь стал грязным, серым, растаявшим на обочинах. Я смотрела на эти чёрные сугробы и чувствовала, что они — отражение меня самой.       Ночами я почти не спала. Ночи выдавались холодные, поэтому нужно было вставать и хотя бы раз в три часа и топить комнату, свою я топила сама, подбрасывая дрова и свои дневники, которые исписала за последнее время. Если сон приходил, то с кошмарами. Я видела холодную реку и себя в ней. Видела, как иду по пустым полям, зову кого-то, но никто не отвечает. Я просыпалась с криком, и мать только качала головой: — Ты сошла с ума, девочка. Что с тобой будет? Я больше не оправдывалась. Впервые я увидела в ней беспокойство, когда ночью меня лихорадило. Я специально оставила настежь открытое окно на ночь и не топила печь с обеда. Я замерзала, у меня была температура под вечер, а ночью началась лихорадка. Мама впервые испугалась, видя мое состояние. У меня началась пневмония. Теперь я лишилась голоса в прямом смысле этого слова.       В марте я стала пустотой. Я сидела в классе и не слышала, что говорит учитель. Подруги больше не пытались вовлекать меня в разговоры. Изначально из-за того, что я болела и не должна была напрягаться. Но болезнь дома меня измотала, я хотела поскорее покинуть свою проклятую комнату. И наше перемирие сначала имело плоды: мы пытались общаться и говорить. Но у всех появились кавалеры или первый любовный интерес, а у меня нет. Поэтому я была белой вороной, которая молча притаилась на ветке среди остальных. Даже Кэти отдалилась.       Я будто стала призраком среди живых. Худая, бледная и с некоторыми осложнениями после болезни. Меня выходили родители, к счастью, для нас теперь не было проблемой найти деньги. Мои отношения с подругами потерпели крах после перемирия в Рождество, я стала им чужой, как и они мне. Я больше не сидела с Кэти, намеренно провела черту между нами, отсев в угол. Я начала отмечать время в тетради:

Январь. — Я перестала мечтать. Февраль. — Я научилась прятать слёзы. Март. — Я исчезла.

      Иногда я выходила во двор ночью. Снег хрустел под ногами, дыхание превращалось в белый пар. Я стояла среди этой тишины и смотрела на звёзды. И всегда одна и та же мысль возвращалась ко мне: А если я просто лягу на снег и не встану?       Эта мысль была страшной, но она не отпускала меня. В ней было что-то похожее на обещание покоя. Я думала об этом слишком часто. И мне показалось, что отец будто бы понял мои стремления, поэтому стал следить за мной, кутать в теплую одежду и проверять печь. Я видела его переживания, но не могла ничего сказать. Потому что не хотела и не думала, что что-то способно измениться после того, как я оправлюсь от болезни.       Зима стала временем моего падения. Мир вокруг был белым, чистым, но внутри меня был мрак. Я жила среди людей, но была пуста. Я существовала, а не жила.