Часть 2

У парней в начальных классах всегда есть какая-то тупорылая иерархия, там начинается самый настоящий бойцовский клуб. Но вместо приобретения душевного покоя от драк с одноклассниками, они получают пиздюлей от учителей или родителей. В начальных классах Исаев часто встревал в перепалки с одноклассниками, раньше был ещё громче, смеялся с многочленов и гнобил всех за проявление каких-либо чувств. Так, однажды он загнобил Ахмаметьеву, ведь та вымаливала пятёрку у Хари, потому что иначе её мама накажет. Тут непонятно, кто наказал её сильнее — мать, отчитав её, или Исаев, который натравил всех одноклассников против неё. Уже весь класс подшучивал над тонкой душевной организацией и искренним страхом девушки. Конечно, лысому кажется это бредом — его дегустатор водки явно не сильно заботится о его оценках, а матери нет времени, ведь приходится целыми днями работать. Каждый раз, когда это взъерошенное, быдловатое недоразумение начинает бычить, для меня он на мгновение становится тем самым 4-классником, которого однажды я видела таким растерянным. Это было на продлёнке, я на ней оставалась, так как дедушка долго работал, и мы с ним вместе уходили домой. Ещё был Дятлов, Коралев — его всегда забирал отец на иномарке, но после работы заезжал поздновато, Каштанская и Исаев, предположительно, он там был, чтобы побеситься с мажориком, а также чтобы меньше времени проводить дома. Это было вроде зимой, за окном уже темень, хотя сильно поздно не было, но это чувство, что в школе мы сидим целую вечность, очень усиливало впечатление. Постепенно всех начинали разбирать. Я, как обычно, просто рисовала в тетрадке что-то наподобие аниме, которое видела отрывками. Аниме-глаза никогда не получались похоже, но её это не сильно волновало. Дедушка ушёл в учительскую, его уже не было где-то минут двадцать, и тут, не вынося тишины, Исаев начал докапываться до моих рисунков. Он вроде с любопытством смотрел в тетрадь, но так грубо и нахально пытался обесценить всё нарисованное Аней, что они начали ввязываться в спор. Девочке было легче показывать клыки, когда деда рядом не было, поэтому она намного дерзко отвечала, используя даже пару грубых слов: — Да пошёл ты в задницу!! — Да сама пошла, дура ты тупая, анимешница. Я была не уверена, что он знает, что такое аниме, возможно, слышал от Серёжи, ведь у того было кабельное телевидение и много импортных вещичек, какой-нибудь аниме-журнал уж точно был. Но тут в этот тупой спор врывается какой-то грохот. Это был не дедушка — это был кто-то чужой, инородный что ли. Повернувшись к двери, Вадик опешил. Я впервые увидела его таким растерянным: он выглядел словно увидел приведение. В дверном проёме стоял мужчина, неопрятный, буйный, похожий на бездомного. Он начал идти к столу, где сидели одноклассники, и Вадим сразу затих, покрылся густой краснотой по бледным скулам, уши были красные, а глаза — стеклянные. Это был отец Исаева. Мы оба замолчали, почувствовав неловкость, которая витала в воздухе. Тогда Вадик стал активно отталкивать его от себя, просил выйти с словами: — Я сейчас выйду, иди на улицу! Но папаша не слушал, начал нести бессвязный поток сознания. Мальчик побежал суетливо собирать все свои тетрадки и учебники в порваный рюкзак, а вот отец не смог оторвать своё внимание от Анечки. Говорил что-то типа: — Ну ты себе будущую жену выцепил, вроде ничего, глаза-то какие… и положил свободную руку на голову Ани. Она тогда так испугалась, что не смогла ничего сделать и словно оцепенела, боясь, что он разозлится и начнёт кричать на своём «гоблинском» языке. От мужчины пахло ужасно — так пахнут бомжи около маленьких продуктовых магазинов, когда заходишь купить жвачку на карманные деньги, а вместо этого стоишь в очереди и ждёшь, пока этот мужчина выклянчит фанфурик в долг. Для тебя это как маленькое испытание: сможешь ли задержать дыхание как можно дольше или нет. Вадик, собрав свои вещи, подбежал к отцу и оторвал его руку от головы Ани. В его глазах была ярость, смешанная с обильным слоем стыда перед девочкой, и он крикнул: — Чё ты её трогаешь?? Пошли быстрее! Батек воспринял это резко, с очень пьяным, нечеловеческим взглядом, лишённым сознания, схватил отпрыска за шкирку и сказал: — Ну пошли! И так они ушли домой. Вадик даже не оборачивался, и, думаю, причина вполне ясна: он скрывал слёзы. На следующий день у Вадика были синяки на шее — видимо, отец сильно прижал его вчера. Но Аня знала, что этим всё не ограничилось: раз он решил поиграть в хорошего папочку, то и дневник проверил — мало того, что заполнен плохими отметками, так ещё и замечаниями за поведение. В тот день Вадим даже не смотрел в сторону Ани, но она поняла, что желание выстроить иерархию в классе, где он превосходит по силе большую часть одноклассников, — это отнюдь не прихоть, а защитный механизм. Желание как-то отыграться за ужасное отношение со стороны его так называемого папы. Аня собирала рассыпанную труху, используемую для нагревания вещества более равномерно, вручную собирала маленькие камушки. Это было медитативно. Уже закончились уроки у химика, наш класс был последний на сегодня. Эти все критики ушли — было приятно просто оглянуться назад и понять, что у людей, особенно у детей, всё логично в поведении. Возможно, было бы даже приятнее, если бы не жил с синюшным алкоголиком. Исаева трудно оправдать, но то, какими глазами он посмотрел на своего отца, оторвав его руку от моей головы… Он явно знал, что ему за это достанется. Это было очень странное воспоминание. С того дня Ане трудно воспринимать Исаева однозначно: тело его боится, но мозг понимает, какой он зажатый и слабый, какой он может быть уязвимым. Девушка даже чувствует какое-то превосходство перед ним. Сама живёт с бабушкой и дедом-маразматиками — один вообще овощной, но зато девушка находит в себе силы не вымещать ненависть на других и оставаться сильной, хотя бы доброй к тем, кто добр к ней. Аня собирала эти крупицы, уже почти собрав, как к ней в тишину врывается это лысое чучело. — О, пришла, дура. — А ты хули приперся, нацик? Исаев сразу пошёл к своей парте и забрал пакет с тетрадками. Он держал напряжение в себе и старался не смотреть в сторону Ани. Ей уж больно хотелось как-то уколоть этого черта, но не удавалось подобрать нужную язвительность. И тут вырвалось: — Ну что, решил взять в тайне от других свою сумочку? В миг равнодушие Исаева сменилось сильной злобой. Он, бросив все свои вещи, кинулся к Ане, схватил её за шею: — Хули ты сказал?? — Что слышал, и что ты мне сделаешь, задушишь прямо тут? — Ты блять, схуяли нарываешься, тварь? — Да бесишь ты меня! Я пока собирала, вспомнила кое-что и поняла, что тебя до сих пор дома бьют, поэтому ты и такой прищуренный ходишь. Глаза Исаева начали гореть, взгляд полыхал, казалось, что всё напряжение ушло в глаза — они от ярости даже краснели. Я даже не могу сказать, что он душил сильнее, но кантузия началась знатная. Аню ужасно бесило молчание, и она решила разобраться хотя бы с этим чмырем. Вадим резко отпустил руки и пошёл за своим мешком. — В тот день тебе нехило досталось, да? — Тебя это ебать не должно, — сказал Вадим как отрезал. Аня почувствовала странное чувство: быть может, смогла по-настоящему задеть этого скина, пробить броню, так сказать. — Знаешь, Вадим, после того дня я больше не боюсь тебя. Ты стал для меня как открытая книга, так что можешь не утруждаться в унижениях — они меня ни капельки не ранят. Девушка немного лукавила, ведь иначе она бы не начинала этот диалог, но уж больно сильно её достали эти тупорылые подколы, да и рожа его бесила. — А ты раньше хотя бы на человека была похожа, а сейчас как кикимора разукрашенная. — А тебе-то какое дело, как я разукрашена? Тебе же «будилово» нравится, — не скрывая раздражения, ответила Аня. — Тебя ебать не должно, кто мне нравится и нравился, вот хули ты пытаешься этим всем добиться? Между ними чувствовалось невероятно тяжёлое напряжение. Если бы кто-то зашёл в кабинет химии, ему могло бы показаться, что произошёл неудачный эксперимент и газы щёлочного калия заполнили весь кабинет — настолько удушающей была атмосфера. Аня наполнялась этим напряжением и подошла ближе к парню, не отрывая взгляда. Впервые она почувствовала, что теперь именно она является для него хищником, а он словно кролик, запертый с ней. — Ты мне нравился больше, когда был «не бритый как яйцо», — сказала она, — а ещё больше, когда не выёбывался на людей, которые к тебе добры, как Тимур, например. — Слушай, ты уже перестала скрывать раздражение? — сказал Вадим. — Такая умная, блять… Он моего мелкого брата спиздил. Думаешь, эти «чурки» такие хорошие? Да им здесь не место. И таким, как ты, тоже. — Да что ты говоришь? — возразила Аня. — А кому место, тупорылым, травмированным парням-скинхедам по типу тебя? Или развязным бабам, как твоя Олечка, которая на любой член запрыгнет за новые джинсы со стразами? — Да блять, чё она моя, что ли? — А что моя что ли? — в глазах Ани вспыхнула ярость. — Знаешь что? Пошёл ты. Так и останешься её подстилкой, которой она просто пользуется, как глупым сторожевым псом. Аня развернулась, хотела собрать остатки вещей, поднять тару с пола и наконец уйти домой. Но вдруг кто-то резко схватил её за плечо и повернул. Вадим обхватил её за шею и поцеловал. Аня оцепенела. Она не сразу поняла, что произошло — казалось, на мир свалилась атомная бомба. В голове закружились галлюцинации от происходящего; она не могла поверить в это. Кому не расскажешь — будь то одноклассник или подруги-эмочки — никто не поверит: скинхед поцеловал её, а до этого чуть не задушил. Она не могла сопротивляться. Внутри словно разливался сосуд с непонятным чувством, похожим на переживание перед экзаменами. Это был её первый поцелуй, и она переживала всем телом. Судя по всему, Вадим тоже был растерян — он делал всё резко, впервые с девушкой, суя язык в рот Ане. Но когда он оторвался, он многозадачно посмотрел на неё и ушёл, громко хлопнув дверью.