Скорбь, поделенная на двоих

      Тишина в S.T.A.R. Labs была иной, нежели раньше. Раньше она была тишиной концентрации, наполненной гулом серверов, щелчками клавиатур и отголосками шуток Циско. Теперь это была тишина глухая, засыпанная пеплом, давящая. Свет в главном зале был приглушен, его заменяли только аварийные лампы да мерцающие экраны, отбрасывающие синеватые блики на металл и стекло. В этом полумраке фигура на полу у дальней стены казалась всего лишь еще одной деталью хаоса, оставшегося после последней битвы.       Барри сидел, прислонившись спиной к холодному металлу серверной стойки, поджав колени к груди. Он не двигался. Казалось, даже не дышал. На его коленях лежал костюм. Алый, обугленный в нескольких местах, испачканный у локтя в темное, почти черное пятно. Аллен сжимал ткань в кулаках так сильно, что костяшки побелели — словно боялся, что его унесет ветром, если он разожмет пальцы.       Спидстер сидел так уже несколько часов. С тех пор как вернулся с кладбища. Он не плакал. Слезы требовали какой-то энергии, а внутри него была только выжженная, плоская пустошь. Он чувствовал лишь ледяной холод металла за спиной и шершавую ткань под пальцами.       Дверь в медиа-зону открылась беззвучно, пропуская узкую полоску света из коридора, и так же тихо закрылась. На пороге на мгновение замерла Кейтлин. Она увидела его сразу. Его поза, сгорбленность плеч кричали о боли громче любого вопля. Она не окликнула его. Не спросила, как он. Не произнесла ни одной из тех ужасных, правильных, ничего не значащих фраз, которые говорят в таких случаях. Доктор Сноу медленно пересекла зал, ее шаги не издавали ни звука на полированном полу. Она остановилась в паре метров от горюющего Барри, не вторгаясь в его пространство, не пытаясь дотронуться. Просто ждала, давая ему возможность ее оттолкнуть, приказать уйти.       Он не сделал ни того, ни другого. Он, казалось, вообще не заметил ее присутствия.       Кейтлин опустилась на пол рядом, не изящно, а как падает мешок — сразу и тяжело, поджав под себя ноги в строгих колготках. Она просто сидела. Дышала ровно и тихо.       Прошли минуты. может час. Время в лаборатории потеряло свой смысл, растянулось и застыло, как смола.       — Я не смог его спасти, — голос Барри прозвучал неожиданно громко, хрипло и глухо, будто доносился из глубокого колодца. Он не повернул головы, продолжая всматриваться в красную ткань на своих коленях то ли с ненавистью, то ли в поиске ответов на вопрос «могло ли всё быть иначе?» — Он был прямо там. В нескольких сантиметрах. А я… я был слишком медленным.       Кейтлин не ответила сразу. Она слышала, как сжимается ее собственное сердце, стараясь не издать ни звука.       — Он гордился бы тобой, — сказала она наконец, и ее голос, тихий и ровный, был похож на гладь озера в безветренный день. — Не за то, что ты сделал или не сделал. А за то, кто ты есть.       — Кто я? — в его вопросе прозвучала горькая насмешка. — Я тот, кто проигрывает. Всегда. Отец. Мама. Ронни…       Имя «Ронни» повисло между ними, еще один призрак в и без того переполненной комнате. Кейтлин не дрогнула. Она просто медленно, давая ему возможность уклониться, протянула руку и накрыла своей ладонью его кулак, сжимавший костюм. Ее пальцы были холоднее льда.       Он вздрогнул от прикосновения, словно обжегся. Но не отдернул руку.       — Он знал, на что идет, — прошептала она, глядя на их руки — ее белую, почти прозрачную, и его, сжатые в ярости и горе. — Он верил в тебя до конца. Мы все верим.       Барри медленно, будто против своей воли, повернул голову и посмотрел на нее. В тусклом свете его лицо казалось постаревшим на десять лет. А в его глазах, обычно таких ясных и полных жизни, стояла такая бездонная, детская потерянность, что у Кейтлин перехватило дыхание.       — Мне не во что больше верить, Кейт, — признался он, и в его голосе впервые зазвучала не маска взрослого мужчины, а сломанный голос мальчика, только что похоронившего отца. — Во мне ничего не осталось.       Она не убирала руку. Его кулак под ее ладонью постепенно начал разжиматься, пальцы дрожали от напряжения. Он вывернул руку и схватился за ее пальцы, не сжимая, а просто держась, как держится утопающий за спасательный круг. Ее пальцы были тонкими и хрупкими, но в них была невероятная сила — сила того, кто уже проходил через это. Кто выстоял.и Они сидели так в полной тишине, в синеватом мраке лаборатории, держась за руки поверх алого костюма, который когда-то был для них и доспехами, и саваном. Два островка боли в море тишины. Не пытаясь исцелить, не давая пустых обещаний. Просто будучи рядом. Потому что иногда единственное, что можно противопоставить вселенскому горю — это молчаливое присутствие другого человека. И этого, как ни парадоксально, было достаточно.       Он резко, почти отшатнувшись, отпустил ее руку. Движение было грубым, резким, и он тут же увидел, как мелькнула тень на ее лице — не обида, а понимание. Проклятое, всепонимающее выражение доктора Сноу. Кейтлин не встала. Она просто смотрела на него снизу вверх, ее лицо в полумраке было бледным и непроницаемым. Она лишь кивнула, давая ему уйти. Разрешая.       Он повернулся и пошел прочь, сжимая в руках смятый костюм. Каждый шаг отдавался гулко в пустом зале, подчеркивая неестественность медлительности. Он дошел до раздевалки, щелкнул выключателем. Резкий свет люминесцентных ламп заставил его зажмуриться. Барри смотрел на свое отражение в зеркале: бледное, с запавшими глазами лицо. Чужое. Он медленно, почти церемониально, начал раздеваться. Снял пиджак, рубашку, ботинки. Каждое движение было точным, лишенным эмоций. Механика. Потом он взял костюм. Ярко-красный, он казался сейчас кричаще неуместным, костюмом клоуна на похоронах. Вдел ногу в штанину. Потом другую. Натянул ткань на бедра. Застегнул молнию на груди. Обычно Флэш облачался в костюм за долю секунды, это было частью магии, частью превращения. Сейчас это было похоже на облачение в доспехи перед казнью. Надевание униформы, которая ничего не значила и ни от чего не защищала.       Флэш во всем одеянии вышел из раздевалки и направился к беговой дорожке. Его шаги по-прежнему были тяжелыми, земными.       — Барри? — голос Кейтлин донесся сзади. Она стояла у входа в зал, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Не чтобы защититься, а как будто удерживая себя на месте. — Что ты делаешь?       — Что должен был делать всегда, — ответил он, не оборачиваясь, активируя консоль. — Становиться быстрее.       Дорожка с тихим гулом пришла в движение. Он ступил на нее и начал бежать. Сначала медленно, просто быстрее обычного человека. Потом ускорился. Еще. Еще. Скорость нарастала, но не взрывной вспышкой, а постепенно, мучительно, как подъем в гору.       Он не чувствовал привычной радости от бега, того головокружения от свободы. Было только одно — нарастающий гул в ушах, жжение в легких, протестующая боль в мышцах. Он гнал себя, увеличивая темп, пока мир вокруг не превратился в размытые полосы света и цвета. Лаборатория исчезла. Остался только гул мотора, свист ветра и его собственное тяжелое, сбившееся дыхание. Он бежал от картинки: отец, падающий на колени. От звука: последний хриплый выдох. От чувства: холодная рука в его, которую он уже не мог согреть. Он бежал, вбивая в землю каждый шаг, пытаясь физической болью заглушить ту, другую, что сидела глубоко внутри и не хотела уходить.

      «Быстрее, — стучало в такт его сердцу. — Должен быть быстрее. Должен успеть. Должен…»

      Пот тек с него ручьями, дыхание стало хриплым, предсмертным. Ноги горели, каждое мышечное волокно кричало от перенапряжения. Он почти не видел ничего перед собой, сознание плавало. Еще немного, и он достигнет предела, за которым уже не будет ничего. Ни боли, ни мыслей, ни воспоминаний. Пустота. Он так жаждал этой пустоты.       Внезапно где-то на краю сознания он уловил движение. Фигура. Резкий, отчаянный жест. И гул дорожки сменился пронзительным визгом тормозов.       Инерция швырнула его вперед, как тряпичную куклу. Он ударился о прозрачный щит в конце дорожки и рухнул на пол, весь в синяках, содранный, едва дыша. В ушах стоял оглушительный звон. Он лежал на холодном полу, чувствуя, как по телу расползается адская боль. Каждый мускул, каждое сухожилие горело огнем. Он не мог пошевелиться. Не мог думать. И тогда, сквозь туман и звон, до него донеслось ее дыхание. Частое, прерывистое. И ее голос, сдавленный, но твердый, полный не гнева, а леденящего ужаса:       — Боль не устает, Барри. Она всегда догоняет.       Он зажмурился, чувствуя, как по его вискам скатываются капли пота, смешиваясь с чем-то соленым. Он загнал свое тело до предела, до полного изнеможения. Он не чувствовал ног, рук, ничего. Но боль в груди, та самая, глухая и ноющая, никуда не ушла. Она была здесь. Все такая же живая. И он понимал, что она сильнее его. Сильнее скорости. Сильнее всего.

Он проиграл.

***

      Прошло два дня. Два дня, которые Барри провел в лаборатории, избегая взглядов друзей. Два дня, в течение которых физическая боль в мышцах медленно отступала, оставляя после себя лишь тупую ломоту — удобное, простое оправдание его замкнутости. Гораздо проще сосредоточиться на том, как ноют квадрицепсы, чем на той дыре, что прожгла грудину. Но костюм лежал на стуле, молчаливый укор. А за окном сгущались сумерки, самые предательские часы, когда тени удлиняются и мысли становятся громче.       Мягкий, приглушенный свет настольной лампы выхватывал из полумрака стол, заваленный распечатками, чашкой с остывшим чаем и ее согнутую спину. Кейтлин сидела, уткнувшись в микроскоп, но взгляд был расфокусированным, неподвижным. Она просто смотрела в окуляры, не видя ничего.       Она услышала его шаги — на этот раз тихие, неуверенные — и резко выпрямилась, сделав вид, что активно что-то изучает. Профессиональная маска скользнула на ее лицо, но он успел увидеть усталость в уголках ее глаз, легкую дрожь в пальце, все еще лежавшем на регуляторе микроскопа.       — Барри, — она обернулась, и маска слегка дрогнула, выдав удивление. — Я не знала, что ты… Как ты?       — В порядке, — автоматически солгал он, останавливаясь в дверном проеме. — А ты что здесь делаешь в третьем часу ночи?       — Работаю, — она тоже солгала, жестом указав на хаос на столе. — Поиски Зума. Ничего нового.       Он кивнул, понимая все без слов. Та же бессонница. Те же призраки, что не дают закрыть глаза. Тот же побег в работу, который не работает. Он сделал шаг внутрь, потом еще один. Неловкость висела между ними густым туманом. Он смотрел на пробирки, она — на свои руки.       — Я… — он начал и замолчал, не зная, что сказать. Извиниться? Поблагодарить за то, что она тогда остановила его? Ему стало жутко стыдно за ту сцену.       — Мне тоже снятся кошмары, — вдруг тихо сказала она, ломая тишину. Ее пальцы перебирали края распечатки. — Не о Зуме. О Ронни. О том, как он уходил в сиянии. Иногда мне кажется, я до сих пор чувствую это тепло его дыхания на своем лице. Оно обжигает.       Барри замер. Она говорила то, о чем они молчали все это время. Она первой разбила стекло их молчаливого договора не касаться самого главного.       — Мне снится, что я бегу, — вырвалось у него неожиданно для него самого. Слова потекли сами, тихо и прерывисто. — Бегу так быстро, как только могу. Дорога впереди такая длинная, бесконечная. И я знаю, что в конце она ждет. Мама. Или отец. Или… кто-то, кого я должен спасти. Я бегу изо всех сил. Но чем быстрее я бегу, тем дальше становится конец дороги. А потом я спотыкаюсь и падаю. И просыпаюсь от собственного крика.       Он глубоко вздохнул, впервые за долгое время чувствуя, что в груди становится чуть-чуть свободнее. Не от того, что боль ушла. А от того, что он наконец-то указал на нее пальцем.       — Я боюсь своей скорости, Кейт, — прошептал он. — Боюсь, что она никогда не будет достаточной. Что я всегда буду опаздывать. Что это мое проклятие.       Кейтлин медленно подняла на него глаза. В них не было жалости. Было понимание. Глубокое, выстраданное.       — Я боюсь тишины, — призналась она. Его исповедь развязала и ей язык. — Когда все стихает, остается только голос в голове. Он все время шепчет: «Ты могла бы это предотвратить. Ты ученый, ты должна была все просчитать». Этот голос… он требует совершенства. Холодного, безэмоционального расчета. А я… я не могу его дать. И тогда я надеваю эту маску. Маску «Ледяной королевы». Потому что если я дам хоть одной трещине появиться, я рассыплюсь вся.       Она говорила, а он слушал, и стены между ними рушились беззвучно, превращаясь в пыль. Не сверхскоростной спасатель и не гениальный врач: два испуганных, израненных человека в три часа ночи, нашедших, наконец, слова для своей боли.       — Мы сломлены, да? — тихо произнес он, не как обвинение, а как констатацию факта.

Кейтлин медленно покачала головой.

      — Нет, — ее голос обрел странную твердость. — Сломленные — не пытаются. Не приходят сюда среди ночи. Не бегут до изнеможения. Не ищут ответов в микроскопе. Мы… мы в процессе ремонта. Со шрамами. Со склеенными частями. Но мы еще в строю.       Она посмотрела на него, и в ее взгляде была не уязвимость, а сила. Сила того, кто уже падал на самое дно и сумел оттолкнуться от него. Барри смотрел на нее, и вдруг остро, до физической боли, осознал, что они с ней — одно целое. Разные половинки одного и того же несчастья. И в этом осознании не было отчаяния. Была странная, тревожная надежда.       Он сделал шаг к ней. Потом еще один. Они стояли теперь совсем близко друг к другу в круге света от лампы, за пределами которого теснились ночные тени. Он видел усталость на ее лице, тонкие морщинки у глаз, родинку на шее. Он видел в ней не идеал, не объект для обожания, а реального, живого человека. Такого же поврежденного, как он.       — Спасибо, — прошептал он. — Что остановила меня тогда.       — Всегда не за что, — так же тихо ответила она.       И в этой тишине, в три часа ночи, среди хаоса бумаг и нерешенных проблем, что-то сдвинулось… Невидимая, но необратимая грань была пройдена.