***

В квартире, что являлась студией с высокими потолками, Элизабет сидела на диване и смотрела черно-белый фильм, чтобы просто отвлечься красивыми картинками от мысли, что донимали ее с утра. В месяц, когда уехал Питер, она решила поучаствовать в певческом конкурсе, что проводился в стенах одного театра в Бруклине. Один из судей предложил договор и продюсера, видя, как ей показалось, ее печальные глаза и короткую юбку. Все дальнейшие семь месяцев все вечера после работы она проводила на студии, записывая новый альбом, особо уже не думая о том, что что-то хорошее из этого получится. Она ходила на свидания с двумя или тремя мужчинами, которые только расстраивали ее своим поведением и абсолютно отвратительным музыкальным вкусом. Новые тексты писались, когда она вспоминала, как сидела в слезах в машине Питера, говоря о провале с дебютником. В целом тот вечер долго не выходил из головы. Джек — парень, что приходил к ней часто под дверь и караулил — больше не появлялся, что ее расстраивало, хоть она и сама понимала, насколько это глупо чувствовать подобное из-за идиота, который думал, что она сможет с ним воссоединиться после всего, что происходило с ним в трейлере. От мужчины, что когда-то предложил контракт пришло письмо, что альбом не будет издаваться до тех пор, пока дистрибьютер не удовлетворит написанный материал. Записи лежали на полке уже пятый месяц. Красивая черно-белая картинка двигалась на экране телевизора, успокаивая голову девушки, что уже хотела спать, но странное чувство ожидания тяготило. У двери зазвонил телефон. — Это Питер. — Ради всякого святого, приезжай. На противоположной линии тишина. — Прямо сейчас? Теперь она замолчала. Насколько важно, чтобы он приехал? Что он будет здесь делать? Опять успокаивать ее? Он не часто проявлял теплые эмоций, их приходится из него вытягивать теми же слезами. — Мне… — она попыталась сформировать мысль, но она сразу же улетучилась, как только она произнесла слово. — Мне нужно поспать. Я отвратительно себя чувствую. — Делай, как считаешь нужным. Я просто хотел сообщить, что приехал. Я буду максимум пару недель. — Приди ко мне вечером в эту пятницу. — Будет выполнено. — Как меня бесят такие твои ответы. Слышно его смех. Мягкий, богатый низкими тонами голос. Который хочется записать на диктофон и слушать перед сном. — Иди спать. В пятницу поговорим.

***

В ее квартире играл Фрэнк Синатра. Оранжевые занавески и желтоватый свет ламп только усиливал чувство дома, которое у него было, когда он еще был маленьким мальчиком, в окружении своих старших сестер и таких же, как и он маленьких племянниц. На фоне только не хватало разговора матери и отца. — Это невозможно, — начала Элизабет. — Я каждый раз твержу себе, что это простое хобби, но изнутри подвывает, что я ничего не добилась. — Нужно брать дело в свои руки, — отпивает он от бутылки безалкогольного пива. — Самостоятельный пиар. — Только не черный. Я видела, как тебя хотели распять. — Иисус бы точно тогда был бы похож на меня, — он усмехается, а ей было не смеха. Она видела, что он снова уставший, его глаза полуоткрыты. — Ты выступаешь же в клубах и кафе. — Выступала. Это все равно все еще маленькая тусовка на один вечер. Есть человек, который меня снимал на камеру и потом просто давал оригинал мне. Я давала ему полсотни за работу. — Для чего он снимал тебя? — У меня коллекция видео, где я пою, — она показывает в угол с консолью, где стоит маленький шкафчик с мини-кассетами, что используются для ручной камеры, рядом вхс-кассеты со старыми фильмами пятидесятых и шестидесятых. Там же стоят кассеты без коробки и метками написанными белым маркером. — Просто снималась для себя, — она замялась. — Мы для песни снимали клип в парке в пять утра, — заметил он ее внезапную зажатость. — Мы потом очень долго объясняли охране, зачем мы притащили гитару, контрабас, пианино и снимали себя в окружении листвы, — она все же засмеялась, своим обычным высоким голоском, который теперь казался не таким наигранным. — Поверь, я последний человек, который будет тебя унижать. Он ставит бутылку на стол, встает к консоли, смотрит на кассеты. — Я хожу в клубы, — начал он присев на корточки, — где при исполнении песни на фоне может включаться клип или какая-то кассета. Самопальная история для антуража. — У меня нет кассет с новым материалом, — говорит она, складывая ноги на стол, полулежа на мягком диване, что по виду ее обволакивал, — Старый материал я отказываюсь показывать. Он сырой до немощи. А так у меня хотя бы есть продакшн на альбоме, звук. Образ. Он смотрит на кассеты, потом на нее. — На что ты снимаешь? — Ручная камера. Но для этого нужно прям настраивать место, где я буду снимать. Я себя не вижу при съемке. — Где эта камера? — Где-то в углу, в коробке со старыми вещами. Питер осмотрелся. Коробка была прикрыта пледом и притворялась неудобным пуфом. Он покопался внутри и нашел хэндикам. Он взял ее аккуратно в руки, в которых она выглядела как детская игрушка. Он поднял затвор на уровень своих глаз, нашел кнопку включения и направил объектив на Элизабет. — Ты что задумал? — наблюдала она за ним. — Я помогу тебе с клипами, — убирает камеру от лица. — Лейбл не жестко относится к тому, где и как ты должна выступать? — Мне кажется им вообще все равно. Лишь бы у них были права на продажу моей музыки… — она замолчала, сосредоточившись на камере в его руке. — Ты серьезно собираешься меня снимать? — Я снимал некоторые семейные праздники. Повышение не помешает. Она затаила дыхание от его слов. — Подожди, — она спустилась пониже с дивана, ее бедра почти свисали с подушек, она попыталась отдышаться. Она взялась за голову, закрывая себе обзор пальцами. Один момент — она подсматривает за ним сквозь пальцы. Снова отдышка. Раз. Два. — Давай сделаем это. Господи. Давай сделаем это. Ее руки задрожали, и она потрясла ими, чтобы сбить тревогу. Лиз вставила в проигрыватель одну из кассет по просьбе Питера, хоть и стала переживать, что он увидит ее в объективе камеры плохого качества. После провала дебютника она больше никому не рассказывала, что жила в трейлере. Ей хотелось вычеркнуть эту главу из памяти людей, что были с ней знакомы. Тот маленький мир, что был саморучно созданным безопасным местом, съедался стыдом за плохо проделанную работу. Главное, что потом проходила работа над ошибками. На экране небольшого телевизора появилась запись с камеры. Парик с короткими волосами, темные глаза, как у старой куклы, смотрят прямо в объектив. Они счастливы, они блестят так, будто никогда не знали, что такое радость. Звук включения магнитофона, раздаются первые аккорды песни. Глаза тускнеют; становится видна та самая трещина, через которую зияет печаль. Медленное интро. Она подпевает песне на фоне, растягивает каждое слово. Начинают играть клавиши. I am in love with a dying man. — Как тебе? — спрашивает она, немного уведя голову в сторону. Питер смотрит серьезно на экран телевизора. — Ты выглядишь как нераспустившийся цветок в саду. Ею сердцу стало теплее от подобных слов. Особенно сказанных его голосом. Она почувствовала, как ей больно кольнуло в голову от такого состояния. Видео шло дальше, его глаза почти не моргали, сосредоточенно впивались в ее лицо на экране. Что он пытается там рассмотреть? Смотрит ли он, изучая ее лицо или ему просто легче вцепиться за какую-то деталь, чтобы не видеть всего остального? — Скажи это еще раз. — Что конкретно? — видео закончилось, он повернул к ней голову. — Скажи еще раз. Про цветок в саду. Она постаралась не выглядеть расстроенной. Он выглядел расслабленно, даже брови не были насуплены. — Ты выглядишь как нераспустившийся цветок в саду. Лепестки еще плотно держаться друг за друга. Бутон крепкий у основания и еще не так ярко слышен цветочный запах. Слышна лишь зелень с еле уловимым ароматов восковых лепестков. Твердые шипы только проступают. Они короткие и мягкие, совсем зеленые. О них нельзя пораниться, они не проткнут глубоко, как уже красноватые острые шипы созревших роз. От них не будет порезов, на шипах не останется кровь… Он остановился, и повернул голову обратно на телевизор. Он понял, что его мозг ушел не туда, куда надо. Лиз смотрела ожидающе. Почти заворожённо. — Меня иногда нужно останавливать. — Продолжай. — Боюсь, я тебя только напугаю. Он заметно сгорбился, упираясь локтями в свои острые колени, смотрясь как темная большая собака, нашкодившая и стыдящаяся своего поступка. — Говори. Я не испугаюсь. — У меня нездоровое отношение к тому, как выглядит кровь. И как двигается огонь. Она легенько качнула головой. — Я общалась с большими психами. Все в порядке. — Я несколько раз в жизни уже был на грани, чтобы закончить эту жизнь, — она глазами ищет любые признаки порезов на его руках. — Но все обошлось. Теперь просто иногда бывает приятно сделать себе больно. Настала полноценная тишина. За окном гудели отдаленные клаксоны машин от магистрали. Лиззи смотрела в сторону кухни. В холодильнике еще осталась бутылка безалкогольного пива, что она купила специально для него, на всякий случай. Шел восьмой год, как она не пила ни капли алкоголя. Желание редко подмывало взяться за бутылку. Интересно, а он пьет? Скорее всего может употреблять. Снова эта история… — Когда ты начинал говорить, я думала, что нашла мужчину, который по достоинству может понять меня и то, чем я занимаюсь. — Я понимаю, — он снова повернул к ней голову. — Но по-своему. (but with, y own vision). Через свою призму. Не всегда здоровую. Он выпрямился и решил встать. Пластинка Фрэнка Синатры все еще лежала на плате. Лиззи очень хотелось ее включить, но стоило свыкнуться с тем, что она теперь знает.

***

Ей было странно смотреть в камеру вновь. Пожелтевшая стенка сзади, натуральный свет с большого окна, что заканчивается прямо у потолка. Питер распустил волосы: она никогда не замечала, какие они пышные. В свете солнца, что только поднимается, его волосы заливаются теплым оттенком, они кажутся аккуратно гнедого цвета. В них хочется запустить пальцы, познать, какие волоски мягкие и насколько они поддаются касанию, как извиваются. — Ты нормально спала? — Да. Немного задумалась. Ты красишь волосы? — Было дело. Вся ванна была в краске. Я думал, меня мать там же и утопит. Она лишь закатила глаза. Он, видно, искривил рот в бессовестной улыбке. Магнитофон стоял рядом, в нем уже стоял диск с записанным материалом. — Ты ведь слушал диск, что я тебе оставила тогда? — Да. Питер ответил отстраненно, явно не хотя говорить об этом. Она решила отступить от темы разговора. Все-таки новый диск он тоже прослушал, перед тем как прийти к ней снова. Он настаивал на отработанный план действий, где и как она должна стоять, как должен падать на нее свет, а она лишь махала на его указания рукой, ссылаясь на мимолетный миг, когда она просто может смотреть в камеру и делать то, что ей заблагорассудится. — Ты ведь знаешь, что за обработку видео придется отвалить немалые деньги? — Не бойся, деньги не проблема. Он повел бровями, удивляясь откуда у девушки, что работает социальным работником в реабилитационном центре могут быть такие большие деньги для студий. Может остались от записывания альбома. Камера включилась, магнитофон начал крутить диск. Питер ровно сидел по ту сторону объектива. Пока играло интро, Лиз приходила в характерный образ, чтобы подпевать играющей на фоне песне. В его голове шла другая пластинка: что еще можно сделать, чтобы разнообразить видео? Можно выйти на ночную улочку, на ее подкрашенные в теплый блонд волосы мог бы падать обрамленный свет от частых фонарей, она уходит вдаль, возвращается к человеку за камерой. Отдаленный кадр. Их лиц почти не видно. Они теряются в листве деревьев и темноте дороги, что удаляется далеко вперед. Их руки сжаты вместе: ее тонкие пальцы в большой руке, аккуратным французским маникюром она проводит внутри ее ладони. Он только сильнее сжимает ее руку, ей становится больно, но она не сопротивляется. Кадр постепенно начинает гореть и уходить в тень. Они оба едут в машине с открытым верхом, на большой скорости. Она оборачивается к объективу, обращаясь на зрителя. В ее глазах нет страха, лишь взгляд, в котором читается, что она готова сгореть в этой машине, если он свернет с обочины. Она шепчет ему на ухо, чтобы он не останавливался и ложится обратно на пассажирское кресло. Языки пламени только усиливаются. На экране плывут кадры из автокатастрофы. Машину продирает огонь. На ее фоне они стоят оба. Снова держатся за руки. Он ее уже почти не сдерживает, и она медленно убирает свою ладонь. Машина продолжает гореть.

***

На пляж Кони Айленда размеренно наплывали волны, чайки уже давно перестали подавать свой клич. День выдался пасмурный, несколько часов назад пролил дождь. Смотря на полную луну, Питер и Элизабет сидели возле пустой деревянной дорожки, где уже были выключены вывески. Был слышен лишь повторяющий шум океана. В нескольких метрах стал слышен фейерверк. Колесо обозрения еще светилось и оставляла блики на воде. Полчаса назад они закончили снимать кадры возле аттракционов для другой песни. Лиззи лежала на песке, под голову Питер подложил ей свою кожаную куртку. — Знал бы, взял бы побольше покрывало. Он принес с машины небольшой плед и постелил его возле девушки. Она переместилась на него. Питер сел рядом, распустил снова волосы. На аттракционах он тоже их распускал, чтобы никто не видела его лицо. — Я тебе давно хочу сказать. Ты прекрасен с распущенными волосами. С ними ты выглядишь добрым и благородным. — Когда я их полностью сбрил, ко мне лучше относились на улице. — Они ничего не понимали. С тебя хочется брать образ потерянного мужчины, что хочет найти свое место. Волосы лишь придают блестящий шарм. Не всем идет короткая прическа, знаешь ли. Она поднялась к нему. Его глаза устремлялись на луну. — Есть в ней нечто манящее. Заставляющее встать в полночь и курить на лоджии, — говорит она Питеру. — На улицах никого нет. Можно в одиночестве спокойно поплакать не торопясь. — Полнолуние олицетворяет расцвет жизненного цикла, самый близкий подход к кульминации. Дальше жизненный цикл идет на спад, — он не стал упоминать смерть, чтобы не расстроить ее снова. — При новолунии уже начинается новый цикл. Если верить рассказам, то в первое полнолуние января волки воют особенно активно, они пытаются выжить и найти теплое место для стаи. Это очень одинокий период, показывающий, что всегда за рождением будет идти неизбежный исход. — Тебе легче принимать концепт смерти через подобные символы? Питер думал, как ответить. Вспоминать моменты, когда он сам не мог смириться с кончиной близких людей было больно. Портить хороший день не хотелось. — В природе не существует религиозных догм. После смерти ты уходишь обратно под землю, и никто тебя не будет судить за жизнь, которую ты провел на ней. Ничто перед этим и ничто после этого. — Меня это только расстраивает. — Меня тоже расстраивало. Потому природа это моя единственная религия. Она рождает и она же забирает. — Она? — она с улыбкой удивилась. — Женское начало и есть самое могущественное начало, без которого нас бы не было. — Я иногда думаю, что мы такие разные, но все же в нас есть что-то общее. — Мы оба меланхолики, поддающиеся эмоциям. — Мы оба знаем, что такое создавать. И оба используем ужасное, чтобы создавать нечто прекрасное. — Приятно видеть такого сумасшедшего, как и ты? Она засмеялась. С виду он выглядел как диснеевский принц, что играет антагониста. Грубый голос, неслаженные движения, внутреннее давление, что прослеживается в его иногда нахмуренных бровях. Но общаясь с ним, выяснялось, что это очень чуткий человек, который старается спрятать свою мягкую сторону. — Я очень надеюсь, что плохие люди никогда не узнают о том, какой ты добрый. — Мне кажется, я намного хуже. Она мотает головой. Его голос в ночной ночи аккуратно доходит к ней вместе с медленными волнами океана. Она смотрела на его руки. Длинные пальцы с выпирающими костяшками. На двух кольцах поблескивали огни колеса обозрения. — Я хочу, чтобы ты меня коснулся. Он посмотрел на нее так, будто не понял, что она от него хочет. — Разве ты этого сам не хочешь? — Я не хочу, чтобы эти отношения куда-то дальше уходили. — Мне все равно. Печаль, что лишь зияла в ее прежде улыбчивом лице, теперь вышла наружу. В глазах читалось желание, чтобы эта натянутая тишина наконец-то закончилась. Питер пересиливает себя, его ладонь судорожно сжимается и с выдохом он расслабляет руки. Он касается ее волос, между пальцев перебирая пряди, аккуратно их заправляет назад. Дотрагиваясь затылка, он притягивает ее к себе, и она сразу падает ему на грудь, руками держась за него, как за спасательный круг. Его губы касаются ее лба. — Можно… — Да. Позволяя трогать его за торс, он берет ее крепче в руки, стараясь не причинить боль. Она прячет лицо в его волосах, закрывает глаза. Ветер на побережье усиливался.