Часть 1 Пёс на коленях

Грановитая палата тонула в свечах. Пятнадцатилетняя царевна Аграфена сидела на высоком кресле, словно уже сама венчалась на царство. Перед ней на коленях дрожал молодой слуга, уронивший серебряный кубок с вином. Красное пятно расползалось по мраморному полу, как свежая кровь. — Встань, — произнесла она ледяным голосом. Слуга поднял голову, но не осмелился выпрямиться. — Я сказала: встань! — Аграфена ударила по подлокотнику ладонью. Он вскочил, дрожа, как осиновый лист. — Что мне с тобой делать? — она прищурилась. — Если бы это сделал пёс, я бы велела его удавить. Но ты же человек, верно? — П-простите, царевна… — пробормотал он. — Простить? — её губы изогнулись в холодной усмешке. — Простить за то, что ты посмел осквернить мой наряд и мой пол? Ты думаешь, я похожа на матушку, на добрую царицу Анастасию? Иван Грозный, сидевший рядом, нахмурился. — Довольно, дочь… — сказал он тихо, но в его голосе не было властности, только тень сомнения. — Нет, батюшка, — перебила его Аграфена, даже не взглянув в его сторону. — Ты всегда спешишь карать изменников. Почему же ты мешаешь мне карать презренного слугу? Или мне нужна твоя милость, чтобы вершить суд? Царь сжал зубы, но промолчал. Аграфена поднялась. Её глаза сверкнули при свете свечей. — На колени, — приказала она. Слуга рухнул. — Лизни вино, которое пролил, — сказала она спокойно. — До последней капли. Пусть все видят, что тот, кто осквернил царевну, сам станет псом. В палате повисла тишина. Слуга, обливаясь потом и слезами, припал к каменному полу, слизывая алое пятно. Люди отворачивались, но никто не осмеливался вмешаться. — Хорошо, — прошептала Аграфена, присев обратно на кресло. — Теперь, батюшка, он запомнит, что царская дочь милует только тогда, когд а унижение хуже смерти. Москва тонула в криках и стоне. Чёрные кони неслись по узким улочкам, и впереди их, держа поводья с гордым вызовом, ехала царевна Аграфена. За ней скакали опричники — люди в чёрных кафтанах, с собачьими головами и метлами, как символами безжалостной службы. — Лови его! — крикнула Аграфена, указывая на бегущего крестьянина. Опричник сбил его с ног, хохоча. — На колени перед царевной! — Не надо, — остановила их Аграфена. Она спрыгнула с коня, подошла к дрожащему мужику и коснулась его подбородка. — Ты ведь молился за моего отца? За царя Ивана? — М-молился, государыня… — А за меня молился? — Н-нет… не знал… — Вот и зря, — улыбнулась она. — Запомни: теперь в Москве молятся не только за царя, но и за царевну. Она кивнула, и двое опричников выволокли мужчину к толпе. Женщины кричали, дети плакали, но смех Аграфены перекрывал всё. — Жгите! — приказала она. — Пусть знают, что власть наша не просит, а берёт! Огонь вспыхнул на окраине, кони ржали, и дым потянулся к Кремлю. В этот день десятки домов стали пеплом, а кровь на мостовой смешалась с грязью. --- В Кремле царь Иван встретил дочь в гневе. Его глаза сверкали, но в глубине зрачков таился страх. — Что это было, дочь? — прорычал он. — Ты думаешь, Москва — твоя игрушка? Ты считаешь себя вправе проливать кровь без суда, как какая-нибудь бесстыжая воевода? Аграфена сняла меховой плащ, отряхнула с него пепел и спокойно посмотрела отцу в глаза. — А разве не ты учил меня, батюшка, что власть без страха — не власть? Разве не ты велел опричникам карать изменников, где бы они ни скрывались? Иван шагнул ближе, его руки дрожали. — Я царь! Мне позволено то, чего не позволено никому! — Ошибаешься, — перебила она, её голос звенел, как клинок. — Я — твоя кровь. И если твой трон стоит на костях, то мой будет стоять на горах черепов. Царь хотел крикнуть, но слова застряли. Впервые за долгое время он почувствовал: дочь не просто перенимает его ярос ть — она готова превзойти его. Кремлёвская палата гудела от шагов. Иван Грозный метался взад и вперёд, словно зверь в клетке. Аграфена сидела спокойно, закинув ногу на ногу, как будто восседала на троне. — Ты опозорила мой род! — взревел Иван. — Твои игры в Москве — это не власть, а скотское беснование! Женщина должна быть смиренной, а ты ведёшь себя хуже моих псов! Аграфена подняла глаза и тихо усмехнулась. — Женщина? Я — царевна. И я сильнее многих твоих воевод. Пока они трусятся перед тобой, я заставляю народ ползать у моих ног. Разве это не власть? — Это безумие! — ударил кулаком по столу Иван. — Власть держится на законе Божьем и на страхе перед грехом. — А твоя власть держится на крови! — резко перебила дочь. — Сколько ты сам сжёг, батюшка? Сколько невинных закопано в землю твоими руками? И теперь ты смеешь укорять меня? Иван побледнел. — Я — царь. Мне позволено всё. — Нет, — в её голосе зазвенел холодный металл. — Тебе позволено было, пока я не выросла. Иван шагнул ближе, его борода дрожала. — Ты дерзишь мне? Мне, отцу твоему? — Я говорю правду, — Аграфена встала. — Ты стареешь, батюшка. Народ шепчется за спиной. Они ждут твоей смерти. А я уже сейчас — сильнее тебя. Даже твои опричники смотрят на меня с уважением, а на тебя — со страхом и усталостью. — Замолчи! — крикнул Иван и схватил её за плечо. — Я вырву этот яд из твоего сердца! Я не позволю тебе превратиться в чудовище! — Поздно, — прошептала Аграфена и резко оттолкнула его. — Ты сам сделал меня чудовищем. Ты сам научил меня смотреть на людей как на пыль под ногами. Ты хотел наследника — сына, воина, царя. Но у тебя есть я. И я стану царствовать, нравится тебе или нет. Иван покачнулся, тяжело дыша. Его пальцы дрожали. — Ты... ты — дьявольское отродье, — прошептал он. — Даже я страшусь тебя. — И правильно делаешь, батюшка, — холодно ответила она. — Ведь однажды я сяду на твой трон, и тогда ты узнаешь, ч то значит настоящий страх. В палате повисла гробовая тишина. Иван дрожал от ярости, сжимая кулаки. Аграфена стояла гордо, глаза её сверкали, губы кривились в холодной усмешке. — Ты ничто без меня, батюшка, — бросила она. — Ты слаб, и скоро весь народ будет молиться не за царя, а за царевну. Грозный шагнул к ней. В его взгляде было не отчаяние, а железо. — Повтори, — произнёс он глухо. — Повтори эти слова — и я вырву язык изо рта собственной дочери. — Ты не сможешь, — прошипела она. — Ты боишься меня. Раздался гулкий звук. Ладонь царя обрушилась на её щёку так сильно, что Аграфена отшатнулась и едва удержалась на ногах. На её лице запылал багровый след. — Я — Иван Васильевич, — прорычал он. — Я — Царь Всея Руси! И предо мной ты не дочь моя, а дерзкая рабыня, которая возомнила себя владычицей. Аграфена выпрямилась, стиснула зубы, глядя прямо в его глаза. — Рабыня? — прошептала она. — Тогда запомни: однажды рабы поднимают бунт и свергают хозяина. Иван поднял руку снова, но замер. В этот миг он ясно понял: ещё один удар — и дочь не смирится, а станет его врагом навеки. — Берегись, дочь моя, — сказал он тяжело, будто каждое слово давалось с мукой. — Я не посмотрю, что ты плоть моя и кровь моя. Если осмелишься покуситься на мой трон — казню. Как последнюю падшую душу. — Попробуй, — холодно ответила Аграфена, и её глаза сверкнули в полумраке. — Ведь я — твоя тень. И пока ты жив, ты будешь бояться именно меня.