Часть 4 Кто теперь Царь?

Прошёл год. Москва изменилась. Словно всё вокруг завяло: ярмарки опустели, люди ходили в полголоса, в церквах днём и ночью читали заупокойные службы. Но самым страшным горем стала не бедность и не голод — а смерть самого царя Ивана Васильевича. В день его кончины Кремль заволокло трауром. Колокола били беспрестанно, хоронили не только человека, но и саму эпоху. Народ стоял на улицах и рыдал — кто-то громко, кто-то тихо, но плакали все. В покоях же царевны Аграфены царила иная тишина. Она сидела на широкой постели, прямо на атласных подушках. Не было истерики, не было криков — слёзы текли медленно, ровно, и её лицо оставалось спокойным, как будто каменным. Подушка под ней чуть влажнела, но она не всхлипывала — только глядела в пол. Вокруг неё стояли бояре. Их лица были хмурыми, усы подрагивали от напряжения. — Кто же теперь будет царём? — заговорил один. — Фёдор Иванович? Но ведь он слаб душой и разумом. Руси нужен крепкий правитель. — Царевич Фёдор не потянет трон, — поддакнул другой. — Государство погибнет в его руках. Надо ставить кого-то из боярского рода, иначе пропадём! — Но разве можно? — загудел третий. — Царский род не прерывается так просто! Должен быть наследник! Слова спорщиков жужжали над Аграфеной, как рой ос. Она молчала, утирая слёзы, но в какой-то миг подняла голову. В её глазах не было больше печали — только холодная решимость. — Довольно! — резко сказала она, и голос её перекрыл весь спор. — Закройте рты! Бояре отшатнулись. Никто не ожидал такого крика от плачущей царевны. — С этого дня, — продолжила Аграфена, медленно вставая с постели, — трон моего отца перейдёт ко мне. Я — кровь Ивана Васильевича. Я — его дочь. И я буду царицей московской. В комнате воцарилась тишина. Несколько мгновений никто не решался сказать ни слова. Но потом поднялся ропот, который быстро перерос в возмущение. — Безумие! — крикнул один. — Такого сроду не бывало, чтобы баба правила Русью! — Это бред! — выкрикнул другой. — Мы не допустим такого позора! — Лучше посадить на трон боярский род, чем терпеть подобное! Голоса снова загудели, но Аграфена подняла руку. — Хватит. — Голос её был тихим, но твёрдым, как сталь. — Вы можете спорить, кричать, замышлять — но слово моё окончательно. Я приму царский титул и сяду на трон моего отца. И точка. Она шагнула вперёд, и её лицо озарилось странным светом — то ли пламенем свечей, то ли внутренним огнём. — Если кто из вас осмелится перечить мне, — сказала она холодно, — пусть знает: я не мать моя, я — дочь Грозного. С этими словами она повернулась и вышла из покоев. Дверь за ней тяжело захлопнулась. Бояре остались стоять в гробовой тишине. Их лица были мрачными, злыми. Каждый из них понимал: перечить ей нельзя — ещё рано. Но в их вз глядах уже таилась ненависть и страх.