Часть 16 Утро

Солнечные лучи пробивались сквозь тяжёлые шторы, мягко ложась на длинный стол, покрытый белой скатертью. На столе — серебряные блюда, кубки и свежий хлеб. Василий IV и Аграфена сидели напротив друг друга, завтракали. — Сегодня день тяжёлый будет, — сказал Василий, отодвигая чашу с квасом. — Послы, переговоры... до вечера не будет свободного места, чтобы наведаться к тебе. — Ну а я подожду, — мягко ответила Царица, играя ложкой. — Но, Вася... это правда, что молва ходит — войне быть? Василий помрачнел, замедлил движение. — Ой, не знаю, Аграфенюшка, не знаю... Сначала с королём польским разбираться надобно... Он замолчал. Мысль о переписке вдруг всплыла в памяти. Он резко поднял глаза. — Аграфена! — Ммм?.. — тихо протянула она, не отрывая взгляда от кружки. — А ты мне нечего сказать не хочешь? — Не понимаю тебя, Вася... о чём ты? — Про ту переписку с Сигизмундом. Что он от тебя хочет? Аграфена положила ложку на стол, тяжело вздохнула. — Вася... это не то, о чём ты подумал. Я тебе сейчас всё с самого начала расскажу. Когда я стала Царицей — а ты ведь знаешь, как все удивились: мол, баба на троне, такого быть не может... Ну а кто, если не я? Иванушка, царство ему небесное, мой братец любимый, умер... Они оба перекрестились. — Всё оставлять на слабоумного Фёдора? — продолжала она. — Его ведь уже в монастырь сослали... всё никак не соберусь к братцу наведаться. И я осталась — единственная законная наследница русского престола. Вся Европа прознала об этом. Ну и Сигизмунд... стал писать. Письма гадкие, мерзкие... что я мужик, что, мол, с бабой в постель ляжет... Голос её дрогнул, она резко закрыла лицо руками от стыда. Улыбка Василия исчезла. В руках он так сжал вилки, что металл слегка погнулся. Он со звоном бросил их на стол, вскочил. — Так?! Да я же его собственными руками!.. — его глаза загорелись яростью. — Сейчас же напишу ему письмо, гаду этому, что пожалеть будет, что родился! Он рванулся к двери. — Вася! — закричала Аграфена, подбежала, схватила его за руку. — Не делай этого! Умоляю! Войне быть, если тронешь его, а мы и так на грани стоим! — Не лезь не в своё дело! — резко оборвал он, вырывая руку. — Твоё дело — мне сказать, а что сделает твой муж, тебя уже не касается! И что же — ты Польши боишься? — Нет... но... — Вот и молчи! Он резко распахнул дверь и вышел, оставив её одну в тишине огромной палаты. Аграфена стояла, прижимая руки к груди, её глаза блест ели от слёз — не от страха, а от обиды.