люди!

– Глеб, а как думаешь, Эра милосердия наступит? Мы её застанем? – тихо спрашивает Шарапов, выкуривая уже пятую папиросу за ночь. – Володя, я всё понимаю, наше положение весьма угнетающее наталкивающее на разные мысли, но как ты пришёл к этой? – поднял на него взгляд Жеглов. Они сидели на крыше, карауля очередного бандита. Это уже что-то обыкновенное и совершенно естественное. Всегда вдвоём. Всегда с пачкой папирос и кобурой под рукой. Всегда с мечтами и долгими, тихими разговорами о прошлом и будущем. О настоящем в такие моменты не особо хотелось, ибо оно было не самым красивым. – Просто вспомнил, что нам говорил Михал Михалыч, вот и спросил. – пожал плечами Владимир. – Не знаю. Может будет, может нет. Может застанем, может не застанем. Вариантов много. – неопределённо ответил Глеб. – А я надеюсь, что мы увидим хотя бы её начало. Хотя бы рассвет... – мечтательно вздохнул Шарапов. – Да ладно тебе. У тебя есть я, у меня есть ты, у нас есть Москва и "любимая" работа. Сдалась тебе эта эра, – хмыкнул Жеглов, притягивая Шарапова к себе и трепя его волосы.

***

Когда у Шурки украли карточки, обворовали маленькую девочку, выкинули младенца на улицу, убили невинных Вëкшина и Груздеву, поймали Фокса, Володя попал в логово чёрной кошки, убили Левченко, когда умирали гражданские, мирные люди, когда им причинялось зло, у Шарапова на уме был один вопрос – как? Как можно было это сделать? А если бы это случилось с тобой, твоей матерью, дедом, младшим братом, лучшим другом? Как же подумать об этом? Безумен этот мир – вот всё, что понял за свои 24 года жизни Шарапов. И всё, что он мог делать в этой жизни – это бороться. И он будет. А вместе с ним будет Жеглов. И Пасюк, Тараскин, Гриша, все-все-все их ребята. И будет таких, как они, много. И борьбы будет много. А Эра милосердия будет всё ближе и ближе.

***

А может, не было войны… И людям всё это приснилось: Опустошённая земля, Расстрелы и концлагеря, Хатынь и братские могилы? А может, не было войны, И у отца с рожденья шрамы, Никто от пули не погиб, И не вставал над миром гриб, И не боялась гетто мама? А может, не было войны, И у станков не спали дети, И бабы в гиблых деревнях Не задыхались на полях, Ложась плечом на стылый ветер? Люди, одним себя мы кормим хлебом, Одно на всех дано нам небо, Одна земля взрастила нас. Люди, одни у всех у нас тревоги, Одни пути, одни дороги, Пусть будет сном и мой рассказ. А может, не было войны? Не гнали немцев по этапу, И абажур из кожи — блеф, А Муссолини — дутый лев, В Париже не было гестапо? А может, не было войны? И «шмайсер» — детская игрушка, Дневник, залитый кровью ран, Был не написан Анной Франк, Берлин не слышал грома пушек? А может, не было войны, И мир её себе придумал? «…Но почему же старики Так плачут в мае от тоски?» — Однажды ночью я подумал. …А может, не было войны, И людям всё это приснилось?… © Александр Розембаум.