за что воевал?

Шарапов сидит на подоконнике, хмурый, задумавшийся. Рядом с ним мерит шагами кабинет Жеглов. Ну да, ну сорвался он. Не смог. Стоило только тому бандюге начать втирать про детей, старух, женщин да и в целом людей, что он обманул, убил, надругался, обворовал, Шарапов как с цепи сорвался. Костяшки теперь красные, разбитые. Его еле оттащили. Ну никак он не может по-другому! Перед его глазами снова четыре года ада, во времена которого он сидел и думал, что вот, война окончится, и заживёт человечество себе тихо-спокойно. А нет. Не могут все люди тихо-спокойно жить... И даже животными же их не назовешь. Это оскорбление для животных будет. А ещё Володя понимал, что то, что произошло на допросе ничего не поменяет. Не сделает один избитый бандит погоды. И это ранило страшнее осколков и пуль. Под дых било осознание, что воевал он за то, чтобы сейчас такие, как этот бандит делали то, что делают, и делали это зачастую безнаказанно. Жеглов отошёл к самой двери, а потом метнулся к Шарапову. – Нет, хороший мой, ну ты зачем все-таки это сделал? – заглянул ему в глаза, а после добавил, – А если бы с тобой что-нибудь случилось? – Глеб, ну я... – прервался, до конца восприняв фразу, – А я-то тут при чём? – А при всём! – рявкнул Жеглов. – Глеб, я за линию фронта ходил... Да я и не мальчишка в конце концов, а старший лейтенант! – попытался возвратить он. – Нет, Шарапов! Для меня ты мальчишка, растрепанный мальчишка, которого надо беречь. Который постоянно вляпывается в неприятности, жаждет справедливости. Мальчишка, которого слишком сильно ранила война. Тебя будто вынесли из-под обстрелов, а теперь ты не можешь нормально спать. Я волнуюсь за тебя, Володенька, как ты не понимаешь? Ты же буйная головушка, всё никак успокоиться не можешь и жить спокойно... Да и нам, МУРовцам это не дано, но всё же... – Жеглов говорил быстро, с интонациями, во взгляде было раздражение, но в то же время беспокойство и... нежность? – Глеб, да я-то тебя что? Особенный какой? – Особенный. Для меня – особенный. Жеглов мягко взял его за лицо, не давая отвести взгляд. Но мысли Шарапова были далеки от этого подоконника, от Глеба, он МУРа в целом. Он думал, а за что он воевал? За что воевал народ? Умирали люди за что? За какие идеи, идеалы, мечты, надежды? За кого, отчего? Почему они вообще воевали? Что доказывали? А зачем на них напали, что им пришлось обороняться? Честно, Владимир нередко задумывался над этими вещами ещё во время войны, но вот незаконченные мысли снова всплыли. Разве за этих бандитов он воевал? За то, что простой гражданин не может спокойно жить, не оглядываясь? За эту жизнь, скомканную, нервную, рваную, полную наблюдением за грязью общества? Нет. Он воевал за ту самую туманную и утопическую Эру милосердия, о которой с таким упоением рассказывал Бомзе. И будет бороться за неё дальше.