VI – Мелкие поводы.

Утро в Поместье Бабочки началось с шороха. Непритязательного и почти домашнего: треск углей, хлопки мокрого белья о верёвки, приглушённые голоса девочек, звон стекла в кухне. Воздух тянул сладко-лекарственным: отварами, спиртом и сушёными травами. Запах впивался в стены, навсегда оставляя пахучие шрамы в памяти жильцов. Гию появился, когда солнце ещё не успело подняться над кромкой кленов — на полшага раньше, чем было прилично. Слишком рано для гостя, слишком поздно для бессонного. Но Томиока всё равно пришёл, будто знал, что его появление — всего лишь очередная рябь на горизонте гудящего работой дома. С момента его выписки прошло несколько недель, а он всё продолжал наведываться сюда. После того ночного разговора в комнате Кочо, что-то в его сердце заставляло снова и снова возвращаться сюда, чтобы проконтролировать всё ли с ней в порядке.  Тогда для них обоих многое стало понятно. Те минуты откровения, которые пролили свет на клубящиеся в глубине чувства, заставили Томиоку наконец-то ощутить облегчение. Хоть Кочо тогда и поспешила закончить разговор, но он был твёрдо уверен, что между ними сдвинулось хоть что-то.  Вот только сама Шинобу вела себя так, будто ничего и не случилось. Будто не было той миссии, не было того ранения и мольбы позаботиться о ней. Не было того разговора по её пробуждению и касания рук.  Да, Гию запутался, но уже точно не мог свернуть назад и делать вид, что её жизнь ему безразлична. Глупо взрослому мужчине отрицать то, что сам сжимал руками её хрупкое тело, будто мог таким образом сохранить утекающую из него жизнь. Бросался на бедных мидзуното, когда те пытались помочь и хотели взглянуть на травмы столпа. Такое поведение было давно им забыто, ещё со времён, когда в его жизни существовали близкие сердцу люди.  Потому он и стоял у ворот поместья невесть зачем, как самый настоящий дурак. А синеглазая девчонка, уперев руки в бока, недовольно глядела на него.  — У меня вопрос по настойке от обморожения, — он протянул девушке перед ним совершенно пустую склянку. Чистую до прозрачности. Эта девушка, которая работала в Поместье Бабочки и во всём помогала Шинобу, оглядела предмет в руках столпа. Аой, так её зовут, цокнула языком и окинула гостя таким взглядом, что выдаёт все её мысли с потрохами: «Вы её даже не открывали, господин Томиока».  — Госпожа Шинобу занята. Я могу подсказать дозировку. — Мне бы хотелось уточнить у неё лично. — Конечно, — хоть вежливостью Аой не блестала, но с охотниками высшего ранга всегда старалась разговаривать с уважением. До ужаса не любила, когда её или госпожу отвлекали от дел по таким пустякам. — Она в саду. Усадьба у поместья встречала пустотой и тишиной — только чайник на переносной жаровне тихо вздыхал паром. Шинобу сидела на краю веранды в позе лотоса, стараясь как можно лучше сохранить тепло. В руках маленькая чашка из фарфора. Спина прямая, пальцы по-девичьи мягкие, чего не так часто встретишь в их роде деятельности.  Её восстановление занимало куда больше времени, чем девушка того хотела. Почти неделю пришлось лежать пластом в постели, чтобы лишний раз не нагружать спину и не разошлись швы. Полоснули её тогда конкретно, так в этом случае ей стоит быть благодарной хотя бы за то, что она сможет полностью оправиться от травмы и функционировать как раньше. Если бы зацепился позвоночник, то об этом можно было и вовсе забыть.  Она даже не обернулась, хотя услышала его шаги раньше, чем он решился заговорить. — Не знала, что Вы склонны к переохлаждениям, — сказала Шинобу, не меняя интонации. — Работа на севере, — Гию ответил коротко, как и просила помощница. Всё-таки отвлекать Кочо от дел было не самым благородным поступком, учитывая, насколько важна её работа для всей организации.  — Вы были на юге. Позавчера. Томиока замолчал. Слишком очевидная несостыковка для того, кто каждые пару дней меняет сведения, даже не задумываясь об этом. Гию осмотрел её профиль, пока девушка вновь отвлеклась на посудину в своих руках: тень ресниц падает на щёки, свет скользит по коже, словно тонкое лезвие. Тонкий розовый шрам у подбородка, полученный совсем недавно, из-за чего и не успел стать белёсым.  Даже не потрудилась взглянуть на него.  — Я хотел убедиться, что ты… в порядке, — сказал он, почти не двигая губами. — Мы это уже проходили, — её голос был безупречно вежливым, не пропуская и толику настоящих эмоций. — Всё под контролем, господин Томиока.  Под контролем. Слова, за которыми удобно прятаться и умирать. Он сглотнул ненужный комментарий и кивнул слишком серьёзно, словно принял лекарство, которое уж никак не поможет. — Настойка на спирту, — продолжила она. — Разведите один к трём. Хранить в тени. Вы же интересовались обморожением.  А он уже и забыл. Даже тёплое стекло, сжатое в руке, совсем перестало иметь значение. Будто только что там появилось невесть откуда.  — Понял. — И оставьте склянку. У Вас она всё равно пустая, а здесь пригодиться.  Он поставил пузырёк рядом и не знал, что делать с руками. Хотелось просить её остаться рядом, но говорить это некому: Шинобу сидела всего в двух шагах от него, а было ощущение, словно расстояние между ними бесконечное.  — Спасибо, — буркнул Гию, склонил голову и направился назад к выходу. Чайник тотчас выдохнул пар, будто нечто недосказанное. День растягивался прозрачной нитью. Он возвращался каждый раз с новым вопросом и каждый раз неловко. Не покидало чувство, что его в этом доме не ждали, но вопреки этому всё равно туда тянуло. Помощницы поместья уже улыбались друг другу за его спиной: молчаливый Столп Воды, который появляется здесь всё чаще, но не задерживается дольше получаса.  — Мне говорили, что у вас есть… Спарагнилла, кажется.  — Её не существует, — спокойно ответила Шинобу, смешивая в стеклянной колбе какие-то две, на первый взгляд одинаковые, жидкости.  Придумал название этого растения буквально по пути к её кабинету. Без повода Аой уже не так вежливо пускала его внутрь Поместья Бабочки, так что пришлось импровизировать находу.  — Понял. — Зато у нас есть мизерная толика терпения. Хотите попробовать? Это было почти остро. Гию ничего не ответил, понимая, что пора бы уносить отсюда ноги.  Но вновь пришёл и на следующий день. «Проверить крыльцо перед дождём, чтобы избежать несчастного случая», — вот такая версия была озвучена Аой. Та, с тяжелым вздохом, но пропустила столпа. Спорить с ним времени не было ни у кого.  Томиока сидел на корточках и внимательно смотрел на совершенно ровно выложенные доски, на которых обычно сидела Кочо.  — Сыро, — заключил он, так и не найдя никаких угроз.  — Сенсационное наблюдение, — отозвалась Шинобу, проходя мимо с корзинкой сушёных трав. — Вторая новость дня? Он не обиделся. Обиды — роскошь, которую Гию давно перестал считать нужной. Просто встал и пошёл следом за ней. Не слишком близко, чтобы не мешать, но и не слишком далеко, чтобы не потерять из виду. Пришлось бормотать что-то про эти глупые доски, а спустя долгих десять минут вновь покинуть дом.  — Сколько капель при изжоге? — не прошло и пары дней, как Столп Воды снова тихо сидел рядом с Кочо в её кабинете. Она даже не видела смысла как-либо обращать на это внимание, принимая того за часть декора комнаты, чтобы не отвлекаться.  Сегодня причиной его прихода стал выдуманный диагноз для его несуществующего знакомого — изжога.    — Две, через пол часа ещё столько же, — Шинобу ненадолго замолчала. — Вы можете записать. — Запомнил. Девушка покосилась на него, слегка обернувшись. Судя по его памяти в последнее время, ровняться на «запомнил» точно не стоило.  — Я знаю. Но запись — это способ не возвращаться с тем же вопросом завтра. Он кивнул. И всё равно вернулся завтра, но с другим вопросом. Так и тянулись недели. Он приходил и уходил. Иногда видел её издалека, когда она учила девочек завязывать бинты одной рукой. Порой было стыдно появляться и отвлекать. Иногда видел её в полутьме архивной, когда та листала записи покойной старшей сестры Канаэ, по большей части так и не дочитывая до конца. Тогда девичье лицо становилось другим, коим он вовсе не привык её видеть. Сразу отворачивался, вовсе не желая нарушать личное пространство Шинобу.  Внутри Гию что-то менялось. Тихо и почти незаметно: без громких мыслей и признаний самому себе. Лишь переход от «не отвлекаться» к «прийти завтра». Плечи держали привычную тяжесть вины и долга, но поверх неё ложилось новое — лёгкое и непонятное, как тонкая ткань шёлка на истерзанное болью тело.  Вот только Шинобу с виду работала в обычном ритме: обходы, восстановительные тренировки, фиксация показателей, короткий сон вполглаза. Лишь в глубине кабинета запах её трав становился резче по ночам. Она сушила растение дольше обычного, точила нож чуть сильнее, чем надо, внимательнее следила за дрожью руки в момент, когда жидкости едва меняют цвет. Контроль — слово, которым она держит мир на расстоянии. Контроль это слово, которое подготавливает её собственную гибель так, чтобы никто не заметил, когда же она началась. Одним вечером он вновь застал её на веранде, когда Шинобу обрезала засохшие кончики лавра. Девушка не отвлекалась, словно и вовсе не замечала пришедшего гостя, но Гию знал, что чуткость столпа точно не позволила бы ей пропустить его появление мимо себя.   — Ты же обрезаешь живое, — сделал замечание Томиока, вместо приветствия. — Мёртвое. Нужно, чтобы росло дальше. Чтобы росло дальше. Он кивнул, хотя внутри отозвалось иначе: иногда, чтобы росло дальше, нужно не обрезать, а оставить в покое. Вслух этого мужчина так и не озвучил.  — Я принёс документ с записями по северу. Там… — он чуть запнулся. — Там есть страницы об обморожении охотников.  — О, вернулись к любимой теме, — сарказм в голосе Кочо заставил юношу рядом устало вздохнуть. — Оставьте. Посмотрю. Он не уходил. Стоял рядом и слушал, как ножницы аккуратно щёлкают, как веточки падают вниз и цепляют рукава её хаори. — Вы ведь могли поручить это посыльному, — заметила она, наконец взглянув на него. — Мог. — Почему не сделали? — вскинула брови девушка.  — Забыл. Она вдруг улыбнулась — та самая, с ноткой насмешливости. Такое короткое, но честное признание от всегда серьёзного Томиоки её рассмешило.  — Странно. Вы не похожи на человека, который забывает такие вещи. — Учусь. Слово повисло в воздухе и положило между ними тонкую мостовую. Шинобу хотелось бы рассмеяться от этого короткого, но до чёртиков странного диалога. Даже стала привыкать к тому, что Гию приходит сюда почти каждый день и выдаёт ей нечто подобное.  Но она не воспользовалась этой возможностью установить с ним контакт — не сейчас. — Путь до Вашего поместья не близкий, скоро стемнеет. Не задерживайтесь, господин Томиока. Он кивнул. Постоял ещё минуту, будто ищет глазами нечто, чтобы задержаться. Так ничего и не найдя, снова ушёл, не пробыв там больше двадцати минут.  Ночью в Поместье Бабочки воздух звенел, как тонкая струна. Каменные дорожки напитались холодом, а клубки пара от дыхания становилось видно от любого живого существа.    Через время он вернулся снова — не заходить, а просто пройти мимо. Свет в окне её кабинете не горел. На мгновение ему стало легче. На следующую — тяжелее. «Что ты делаешь, Гию?», — вопрос, от которого он даже не пытался отмахиваться. Он не искал ответа, но знал, что если не придёт, то будет хуже. Иногда такие пустяки — единственное, что удерживает его от того, чтобы сойти с ума со своими назойливыми мыслями. Аой, встретив его утром, вскинула тёмную бровь: — Вы забыли отвар от аллергии. — У меня нет аллергии, — нахмурился Столп Воды.  — Тогда, возможно, сегодня Вы спросите про дозировку сиропа от кашля? У нас есть ещё парочка пунктов, которые Вы не уточняли. Он не улыбнулся, но в груди что-то дрогнуло похоже на усмешку. Его тоже порой забавляла собственная глупость.  — Дозировка сиропа от кашля меня не интересует. — А что интересует? — беззлобно уточнила она, сдаваясь.  Гию посмотрел поверх её плеча — туда, где Шинобу, склонившись, перечитывала свои записи у входа в небольшое стеклянное здание. Там она выращивала специальные растения для множества своих лекарств.   — Влажность в оранжерее, — выпалил он. Аой закатила глаза так, будто увидела вершину искусства оправданий. Её подобное уже вовсе не удивляло.  — Проходите. Но недолго! Оранжерея дышала водой. Стекло в уголках покрывалось мельчайшими каплями, которые медленно стекали вниз, оставляя за собой тонкие дорожки. Шинобу стояла у деревянного столика и что-то помешивала в фарфоровой чаше: движения аккуратные, наработанные большим опытом в своём деле.  — Влажность? — удивлённо проговорила она, не поднимая глаз. — Да. — Умеренная. — Понятно, — он подошёл ближе на пол-шага. — Тебя устраивает шум здесь? Во дворе Поместья Бабочки всегда было шумно из-за кричащих цикад и других насекомых. Никто с ними не боролся, ведь большинство из них оказывали лишь позитивное влияние на окружающую среду и живность.  — Если в нём можно работать — да. Он снова кивнул. Пауза не разрушалась и от этого становилась почти живой. Гию поймал в стекле своё отражение: чужой человек, который всё время приходит не туда и не тогда.   — Вы стали другим, — сказала она вдруг, уже не выдержав этого цирка. Да, это забавно, но её уже серьёзно начало беспокоить такое назойливое поведение коллеги. Особенно, когда она всеми силами пыталась избавиться от своих мыслей обо всём этом. — После той ночи. — Возможно, — даже не попытался слукавить мужчина.  — Это… мешает. Она не уточнила кому: ей или ему. — Привыкну. Кочо подняла голову, впервые за утро полностью встретившись с его взглядом. В синеве глаз уловила едва заметную надежду на то, что в этот раз она зацепится за разговор и он сможет остаться здесь подольше. Ещё ни разу этого не произошло.  Сейчас Шинобу уже не уверена, что хотела всё именно так.  — Не надо привыкать. Нужно отпустить. Слово ударило, но не добило. Томиока просто перевёл дыхание. Привык к подобным ударам, ведь они встречались ему чаще, чем безразличие. — Не сейчас, — ответил он. Она отвела глаза. В этом движении было всё: усталость, натянутые нервы, отточенный годами контроль… Но ни капли нежных чувств, которые она так глубоко в себе закапывала.  — Тогда научитесь уходить вовремя, господин Томиока. Дни сливались в один. Он приносил ей новые пустяки: выдуманные пустяковые симптомы, которые даже не было смысла вносить в его медицинскую карту; просьбы осмотреть старые травмы, которые давно не беспокоили; дополнительный запас отвара от бессонницы, которого у него дома уже было пруд пруди. Каждая вещь, как ниточка, за которую он тянул, боясь оборвать. Кочо отвечала ровно, иногда колко. Порой слишком мягко, не желая действительно обидеть его или задеть. Эта мягкость тревожила его больше всего, ведь именно она каждый раз заставляла его думать об этих ощущениях, вместо бросить всё на самотёк.  Через неделю в саду, под тёплым светом фонарей, он застал её с цугуко. Канао сосредоточенно отсчитывала горсть каких-то семян, а Шинобу спокойно объясняла, как распознать подпорченные по едва уловимой шероховатости. — В таком темпе ты станешь чувствовать кончиком пальца боль человека, — сказала Шинобу, и рука охотницы дрогнула. Гию стоял в тени и смотрел, как дрожь в руках её ученицы гаснет. Нечасто ему удавалось застать её в виде наставника.  Шинобу заметила его взгляд и задержала дыхание ровно на удар сердце. — Можете подождать у пруда, — бросила она столпу. — Я подойду. У водоёма холодно. Рыбы лениво шевелили хвостами в густой воде, как в вязком стекле. Он присел на корточки, слушая, как далеко в доме перешёптываются девочки. Отпусти. Слово врезалось в темноту и растворилось. Чёрт знает, сколько ещё он будет вот так ходить к ней, просто чтобы перекинуться парой слов. Насмешки других жителей и гостей поместья уже начинали действовать ему на нервы.  — Вы хотели что-то? Кочо подошла почти бесшумно. Умела же она подкрадываться.  — Нет. Пауза. Вот так всегда и заканчиваются их разговоры в последнее время. Быть может, сама Кочо и правда вовсе не хотела, чтобы он приходил. Она показывала это всем своим видом, даже стараться не приходилось.  Но он ведь помнил то, как она вела себя с ним тогда, на грани смерти. Как вела себя и тогда, когда пришла в себя. Это никак не укладывалось в его голове.  — Тогда зачем Вы здесь? — Хотел… быть здесь. Она посмотрела на него, как на человека, пытающегося безрезультатно перемешать линию встречи неба и воды.  — Тогда не обманывайте хотя бы себя. Он как обычно промолчал. Шинобу присела на край мостика, откинула широкий рукав хаори и окунула пальцы в холодную воду. По коже сразу побежали тысячу мурашек, намекая, что для тела это не самая благоприятная температура.  — Знаете, вода хороша тем, что уносит всё, что ей не принадлежит, — сказала она, задерживая пальцы в холоде. — Без сожалений. Гию стоял и слушал её мягкий голос, разрезающий тихие плески воды пруда. Понимал, на что она так старательно ему намекает, но ничего поделать с собой не мог. Упрямился, хотя и сам не понимал для чего.    — Иногда возвращает, — возразил мужчина. — Если не унесла слишком далеко. — Тогда это уже не вода, а память. Томиока взглянул на неё сверху вниз. Это высказывание прозвучало так сдержанно, как затянутая рана. Он хотел спросить о чём именно она думает в этот момент, но сделать этого так и не решился.  Как же он надеялся, что дело было не в его лжи. Другого повода отталкивать его никчёмные попытки побыть рядом просто не видел. И, в конце концов, та выдуманная им симпатия действительно касалась лишь его одного.  — Ты замёрзнешь, — на место незаданного вопроса сказал Гию.  — Возможно, — устало выдохнула Кочо и, уперевшись ладонями в колени, поднялась.  Ушла так же легко, как поставила троеточие в разговоре. Не оборвала, не закончила. Просто ушла, оставив его на мостике вместе с водой и тем, что она там уносит. Память. И что он должен был из этого понять? Шинобу мстит ему за то, что до этого лишь он общался с ней загадками? Он перестал искать сложные поводы. Начал приходить без них — это ведь оставалась совсем безнаказанным. Раз от раза его появление у ворот поместья стало для девочек таким же нормальным делом, как звон лезвий охотников. Гию всё равно не задерживался надолго: спрашивал, кивал, уходил. Иногда приносил рыбную сушёную кожуру для бездомного кота у изгороди. Никто так и не видел, как он делится лакомствами с заплутавшим сюда животным. Шинобу держалась одинаково со дня в день. Каждое её «в порядке» было проверено до десяти знаков после запятой. Каждое «не стоит» сказано аккуратно, почти не оставляя причин продолжать. Она не давала ему повода углубляться. У неё были дела и цель. А ещё срок — не календарный, но чувствуемый тонкой кожей. Вот только эти поводы придумывал сам Гию и отталкивать его каждый раз становилось трудно и… самой от себя противно.  Вечерами она подольше задерживалась у рабочего стола, создавая видимость работы. Обламывала у инструментов крошечные заусенцы, перебирала иглы и откладывала всё то, что уже нужно было заменить. У каждого движения давно выученная схема рутины. Когда Гию в очередной раз задержался у двери её кабинета, не решившись зайти, она даже не подняла головы.  — Позже, — только и сказала, привыкнув к его появлениям.  — Я не тороплю, — буркнул Томиока.  — А зря. Он понял двусмысленность этой фразы не сразу. Когда понял было уже поздно: она закончила все свои дела и поднялась, уходя в темень одного из коридоров. Вероятно, устала.  Ничего. Завтра.

***

Завтра он снова пришёл.  Незаметно к ним подобралась весна и мягкое тепло, вместе с тем прогнозируя сезон дождей и появление первых признаков пробуждения природы после зимней спячки. Обычно, в такое время у Шинобу появляется куда больше работы: от домашних дел до повышения числа пациентов из-за обычных межсезонных болячек.   В один из особенно дождливых дней Гию принёс чай. Без предупреждений и объяснений. Просто поставил поднос на край её стола и остался стоять, как её помощник. — Это…? — она удивилась настолько, что даже не пыталась этого скрыть. Так и застыла с угольным карандашом в пальцах, вылупившись на дымящийся напиток.  — Тёплый. С имбирём. — Вы опасно отклоняетесь от роли молчаливого гостя, — сделала она замечания, не сумев подавить легкую забаву.  — Имбирь полезен в дождь. Девушка снова взглянула в чашку. На пар, который тянулся тонкой, почти невидимой лентой вверх к потолку. Потом на него. — Вы учитесь, — заметила она. — Да. Она отложила карандаш и взяла посудину обеими руками, как берут что-то хрупкое. Сделала первый глоток и глубоко вдохнула пряный запах любимой специи. Поставила обратно тихо, почти бесшумно. — Спасибо, — выдохнула Кочо, чувствуя на губах приятное послевкусие чая.  Он кивнул слишком резко, как всегда, когда не знает к чему приложить руки. — Если понадобится ещё — скажи. — Мне ничего не нужно, — ответила она автоматически и на мгновение эта фраза отдалась в воздухе пустым звоном. Он не стал спорить. Просто остался стоять на две секунды дольше, чем следует. Потом ушёл. Столп Насекомого долго смотрела на чашку, как на доказательство того, что мир умеет предлагать тепло. Даже если ты не собираешься его брать. Какой смысл отвечать на эту своеобразную заботу Гию взаимностью? Да, ей это было приятно, как и каждой девушке. Особенно от него, ведь точно знала, что что-то тёплое внутри неё точно томилось по этому человеку.  Но это всё равно обречено на боль. Она для себя всё уже давно решила. Да и есть ли смысл думать об этом, если у Томиоки уже есть интерес к другой женщине? Запасным вариантом быть ещё хуже, чем вариантом с неудачным финалом.  Вечер стекал с крыш, как расплавленный свинец. Тогда он и нашёл её в тренировочном дворике: Шинобу двигалась с деревянной катаной в левой руке — не разя, а чертя воздух, как если бы хотела вырезать из него форму. Оттачивала движения и не давала себе передохнуть дольше, чем хватило бы на глоток воздуха.  Она заметила его, но не остановилась. — Что на этот раз? — спросила, не сбивая дыхания. — Ничего. — Великолепно. Значит, у нас прогресс. Он сел на деревянные ступеньки и смотрел молча. Дождь бил по крышам и каждое её движение слышно в паузах: шорох ткани, лёгкий скрип дерева, едва слышный свист вдоха. — Вы собираетесь сидеть тут долго? — не выдержала она его цепкого наблюдения за тренировкой.  Ей трудно двигаться свободно, когда он так пристально за ней наблюдает. К тому же, движения выходили не такими чёткими и идеальными, как она к тому привыкла. Атаки левой рукой она всё ещё оттачивала до автоматизма, а правая и вовсе лишь завершала этап восстановления после серьёзной травмы.   Неудобно. Не хотелось оступиться, когда он наблюдает.  — Сколько нужно. — Мне это мешает, — выпалила Шинобу.  — Понимаю. Она остановилась и бросила деревянную катану на пол. Метнула взгляд лиловых глаз прямо на него, демонстрируя всё своё недовольство данной ситуацией.  — Тогда зачем? Гию вовсе не выглядел виноватым. Глядел на неё всё таким же непроницаемым взглядом, будто это именно она совершает преступление и мешает ему работать.  Ну, пускай придумает очередную ересь, над которой ей придётся раздумывать до самой ночи. Сейчас ведь точно всплывёт его очередной повод, которым он постоянно прикрывался.   — Чтобы мешать. Она прищурилась. Чего это он вообще выдумал? На секунду в её глазах мелькнуло что-то тёплое, неожиданное. Через момент снова исчезло. Что бы он не имел ввиду, от настоящей причины её поведение это точно не подействует. Если будет продолжать вставлять ей палки в колёса, то она скорее выгонит его к чертям.  — Это не поможет, — прошипела сквозь зубы девушка, чувствуя раздражение.  С улицы дунул прохладный весенний ветер, заставляя мгновенно поёжиться. Шинобу мгновенно захотелось бросить это всё и уйти в дом, чтобы побыть наедине с собой, но из-за движение со стороны бывшего напарника пришлось помедлить.  Гию поднял аккуратно сложенный хаори Кочо со ступеней и расправил его в руках. Светлая ткань потеряла заданную ранее девушкой форму и раскрыла красивый узор крыльев бабочки, который всем им так хорошо знаком. А ещё от него пахло какими-то приятным цветами, названия которых мужчина не знал.  Подтянув к себе ноги, Томиока медленно поднялся. Его движение было неторопливым, но в нём ощущалась какая-то решимость, которой раньше Шинобу не замечала. Он снова возвышался над ней — такой высокий, серьёзный, будто из другого мира, где нет места её привычной игривости. Пришлось задрать подбородок повыше, чтобы не проиграть в этом молчаливой споре, который придумала она себе сама.  Он сделал шаг ближе и сердце девушки предательски дрогнуло. Томиока без слов набросил хаори ей на плечи, после чего скользнул пальцами по аккуратно вышитому вороту. Тёплая ткань легла мягко, защищая от коварного весеннего холода. От этого жеста по коже пробежала дрожь, такая лёгкая и короткая, что можно было списать на ветер… но сердце уловило каждую долю секунды. Шинобу почувствовала себя странно. Маленькой и уязвимой рядом с ним, и в то же время — удивительно уверенной в себе. Его молчаливая забота оказалась куда красноречивее любых слов, которые она пыталась втолкать себе в голову. А Гию, опустив взгляд на розовый шрам девушки на линии челюсти, вдруг поймал себя на том, что и сам задержал дыхание. Чуть дольше, чем следовало, пальцы остались на краю её хаори, не решаясь отпустить. — Это всё, что я могу, — Томиока убрал руки, дав ей самой решить дальше, что делать с этой одеждой.   Дождь за границами крытого дворика усилился. Погода совсем не предвещала конца этому холоду. Кочо тяжело сглотнула, но сжала холодными пальцами края накидки посильнее. Здесь действительно становилось холоднее, а его эта глупая забота… Даже если бы они находили в жаркой пустыне, она всё равно не решилась бы скинуть с себя эту ткань обратно.  — Если Вы продолжите, Вам будет больно.  Сожаление в голосе Шинобу не ускользнула от него. Не тогда, когда он так долго добивался от неё хоть какого-то проявления подтверждения, что… Все те моменты и разговоры между ними он себе не выдумал.  — Уже. Она отвела взгляд, будто эта честность обожгла физически. — Тогда научитесь хотя бы не показывать, — прошептала она, словно был шанс, что Гию мог её не услышать.  — Я пытаюсь.  Уголок её губ дрогнул в неком подобие улыбки. Как бы не старалась, её утомляло собственное безразличие. Она всегда дразнила Томиоку за то, что он нелюдимый и вовсе не умеет выстраивать нормальную коммуникацию, но сейчас и сама подрезает все его попытки сблизиться. И она знает, что эти попытки не беспочвенны, — Шинобу ведь сама дала ему повод и подтолкнула к этому.  Она поступает жестоко, но это лишь меньшее из зол, которое она выбирает.  — Плохо получается. — Я знаю. Пауза на вдох. На выдох. — Мне нужно закончить, — сказала она, наконец-то просовывая руки в рукава хаори своей покойной сестры. — А Вам уйти. — Уйду. Через десять минут. Она не ответила. Подняла деревянную катану с пола и встала в стойку. Столп Воды остался на ступеньках до конца тренировки и ушёл лишь тогда, когда её дыхание полностью пришло в норму.  Мелкие поводы вытянулись в тонкую, упругую нить между ними. Он приходил — она отодвигала чашку. Он задавал вопрос, а она отвечала точно и быстро. Он делал шаг, она отступала на полшага. Оба уже знали эту геометрию на память и всё равно продолжали.  Иногда ночью он раскладывал в уме её фразы и свои молчания, как фигурки на доске. И каждый раз проигрывает, потому что она играет в другую, известную только ей, игру.  Шинобу же ловила себя на том, что слушает тишину у двери: будет шаг или нет? Будет ли это Гию, к которому она уже так привыкла? Кажется, его шаги она уже могла различить из тысячи. Каждый раз ругала себя за это. Потому что у неё цель, а у него — повод. Однажды, когда вечер пришёл слишком быстро, он остановился у её кабинета и вновь не постучал. Свет не горел, так что он развернулся, уже собираясь уходить. Услышал из глубины тихий стук стекла, еле уловимое металлическое касание, как у тонкой иглы. Сразу шагнул обратно, но остановился. Позже. Не сегодня. А завтра снова пришёл с пустяком: просить новый бинт на давно зажившие раны. И всё же ушёл с пустыми руками.  Потому что на такие запросы бинты у них не выдаются.  Потому что она сказала: «— Возвращайтесь, когда будет уместно.» Он кивнул. Не спросил: когда уместно? Уже сам знал, что не скоро. И всё равно собирался вернуться. Эти поводы — единственное, что у него было.