VII – Ворон.

Для каждого раненого охотника утро здесь начиналось с травяного запаха и мягкого звона фарфора. Рассвет будто разлился по дому лёгким золотым светом, пробивающимся сквозь бумажные перегородки. Воздух прозрачный и влажный после ночной росы, а каждый вздох напоминал о весне — молодой, свежей, но ещё прохладной. В коридорах уже носились девочки со звонким смехом, как колокольчики, и смешивался с тонким ароматом отваров и лекарственных трав. Так начинался каждый день в Поместье Бабочки — и в этом было что-то успокаивающее, даже иллюзорно беззаботное. Многие охотники находили в этом месте покой и «светлую часть» их работы истребителями.  Сама Столп Насекомого в своём восстановительном периоде была куда полезнее в роли медика. С раннего утра тонкие девичьи пальцы, обычно сжимавшие катану, держали блокнот с аккуратными записями о пациентах. Шинобу передвигалась от постели к постели, привычно даря лёгкую улыбку и слова утешения, хотя внутри улыбка казалась пустой. В каждом движении она ощущала лёгкое раздражение от необходимости быть «милой», но привычка прятать собственное настроение за вуалью вежливости уже стала второй кожей. Она всегда больше любила заниматься своими делами за закрытой дверью кабинета, нежели быть среди людей слишком долго.  Например, переносить все записи в личные карточки пациентов — уже куда приятнее, чем торчать в лазарете, окруженной вниманием и обожанием всех вокруг. Порой это раздражало, ведь вопреки улыбке на душе было уж очень гадко. За стенами кабинета каждый звук подчинялся только ей одной, и можно было позволить себе забыться и просто… Наконец-то побыть собой. Приятный звук скольжения угольного карандаша по шероховатой бумаге успокаивал. Где-то в стороне изредка слышался едва заметный цокающий звук, который издавали её золотые рыбки в аквариуме. Хоть эти любимцы и были слишком молчаливы, но её успокаивало наличие живности рядом с собой, о которой она могла позаботиться. К тому же, они забавно подплывали к поверхности и краю стеклянной ёмкости каждый раз, когда она проходила рядом, словно узнавали. Её приятное одиночество разрезал короткий стук в деревянную дверь позади. «Ну и гадство», — сцепила зубы Шинобу, но проигнорировать гостя никак не могла.  — Дверь открыта, — отозвалась Кочо, сделав глубокий вдох от раздражения. Охотник в половинчатом хаори остановился в проёме, не переступая порога. Шинобу узнала звук его дыхания и шагов сразу, ведь наведывался он к ней теперь практически каждый день — только повод дайте.  А можно и не давать. Последние несколько раз он открыто признавал, что его небогатая фантазия исчерпала себя.  Его присутствие никогда по-настоящему не вызвало у неё раздражение. Скорее наоборот, видеть его каждый раз легко и забавно, будто так и должно быть. Она сама начинала привыкать к этим шагам, к его дыханию, к молчаливой тени в дверях. Словно её дом стал каким-то странным образом неполным без этой фигуры. Вот только бесило её собственное поведение, которое она решила соблюдать, чтобы не делать им обоим хуже.  И так уже делов натворила.  Кочо не поднимала головы, но знала, что он вошёл в кабинет: воздух рядом с ним всегда ощущался чуть прохладнее и тише. Её плечи непроизвольно напряглись.  — Меня отправляют на север, — сказал он просто, опустив приветствия. В голосе Гию будто звенела струна ожидания. Девушка уловила это мгновенно: слишком хорошо научилась слушать не слова, а тишину между ними. Карандаш в пальцах Шинобу едва заметно дрогнул.  — Сегодня? — спросила она, понимая, что речь идёт о новой миссии. И, очевидно, она не в списке его напарников.  — Сейчас. Она положила пишущий предмет на стол медленно, почти без звука. Тяжело вздохнула и обернулась к мужчине.    — Понимаю, — Шинобу на миг встретилась взглядом с глубокой синевой его глаз, но мгновенно поспешила оборвать эту связь и зацепиться за что-то другое. Пуговицы на его форме казались намного интереснее. — Вернётесь — сообщите Аой. Или мне. Он кивнул. Коротко.  «Пришёл, будто отчитаться», — всё думала она. «Что у него в голове, если он считает нужным отчитываться передо мной?» Он не первый и не последний из организации, кто уведомляет её о своём отбытии на задание. Шинобу следила за большинством пациентов самостоятельно, поэтому и они чувствовали надобность сказать ей о том, что вновь отправляются в опасность. Она никогда на это и не жаловалась. Но Томиока? Он ведь явно не говорит это от лица бывшего пациента. — Возьмите, — вдруг сказала Шинобу, отвлекаясь, чтобы выудить из шкафчика рядом коричневый пузырёк. — Антисептик на спирту. Разводить не нужно. — Запомню, — отчеканил Гию, принимая колбу. Их пальцы на миг соприкоснулись, отчего кожа Томиоки ощутила тепло её рук. Стекло сохранило эту мягкую температуру, даже после такого короткого касания девичьих пальцев.   — В этот раз не забудьте применить. Тон едва тронулся в сторону насмешливости — мягче, чем хотелось бы, и едва заметная забота прорезалась сквозь привычную манеру задирать. Он мог бы ответить так же, но только кивнул, пряча флакон у себя. Во время прошлой их совместной миссии он так и не смог использовать спирт, который имел с собой. Пусть лучше будет нечто менее обжигающее и действенное. От греха подальше.  — Ты будешь… — он так и не договорил, не в силах подобрать нужное выражение. Здесь? В порядке? Слова как всегда мешали друг другу, из-за чего Гию так и не выбрал, какой из вариантов озвучить.  — Я здесь, — ответила она мягко и пожала плечами. — Как обычно. За окном крикнул ворон — торопливо и не терпя возражений. Ему нужно было идти и оба это понимали.  Томиока встрепенулся, а потом всё-таки сделал шаг ближе: настолько, чтобы почувствовать от её волос слабый, едва уловимый запах каких-то трав, цветов и медицинскую чистоту дезинфицирующих средств. Она всегда так пахла. До жути отличительно и, к несчастью, приятно. Шинобу пришлось задрать голову повыше, что видеть его лицо. Колени непроизвольно сжались от того, что мужчина так завуалировано пробирался в её личное пространство, сам того не замечая. — Я вернусь, — сказал он, будто это зависит только от него. Девушка также резко втянула воздух, отлично чувствуя приятный аромат морской воды и хвои, словно только что вошла в густой еловый лес после проливного дождя. — Я знаю, — ответила Кочо, будто могло быть как-то иначе.  В конце концов, она впервые провожала его в бой вот так вот. А он впервые решил отчитаться.  Отпустила его почему-то с тяжёлым сердцем. Заставить себя вернуться к записям так и не удалось, поэтому девушка не нашла ничего лучше, чем отвлечься на своих мирно плавающих рыбок.

***

Первые сутки дались Томиоке легко. Знакомая усталость держала в тонусе: дорога вязла под ногами, влажная почва прилипала к подошвам, холодный ветер хлестал по щекам. В таких условиях некогда думать слишком много: он шагал, сосредоточившись на тропе, на хлипкости земли и на дыхании, которое клубилось паром. Ночью Гию устроился у костра — короткий сон на боку, рука под щекой, клинок рядом. Запах дыма въедался в волосы, а огонь то и дело рассыпался искрами, будто кто-то швырял в него горстями золото. В костре потрескивали тонкие ветки, а в темноте мерещились чужие шаги. Гию привык к этому звуку — настороженность столпов никогда не отпускала. Гостиницы для ночёвки на пути не случилось, а больших условий он не требовал. Пришлось разложиться где пришлось. На вторые сутки стало тяжелее. Сон на сырой твёрдой земле заставлял мышцы неприятно ныть. Тишина леса больше не казалась спасительной, а скорее вязкой: в ней эхом отзывались собственные мысли. Гию вдруг поймал себя на том, что слушает не звуки ветра и воды, а пустоту, которая осталась позади — в доме, откуда он ушёл. К вечеру, когда багровые лучи закатного солнца пробивались сквозь еловые лапы, к огню спланировал Ворон Уз. Чёрные перья блеснули в отсветах пламени, птица коротко каркнула и выставила лапу с привязанным свёртком бумаги. Гию сел на корточки и развязал ленточку на скрученной бумаге. В руках оказался знакомый тонкий лист. Он медлил всего миг, потом достал угольный карандаш. Писал коротко и почти сухо — как уж умел: «Дорога чистая, всё под контролем. Буду не поздно». Он перечитал и почувствовал раздражение: казалось слишком мало, слишком просто. Но ведь именно так он всегда жил — короткими словами и делами. В этих словах было всё, что имело значение: он жив и скоро вернётся. Это стало оправданием для его сухости. Если для неё это вообще имеет такое значение.  Высшие силы, ну что за сопли он стал разводить? Птица тяжело взмахнула крыльями и растворилась в темноте. Гию снова остался один, в компании одного лишь ветра и неприятной влаги под ногами, когда двинулся дальше. Холод проникал глубже, но внутри всё ещё жило тепло. Он знал, что где-то в этот момент она развяжет ту самую ленточку и прочтёт его строчки. И, возможно, впервые за долгий день чуть улыбнётся. В Поместье Бабочки ворон ударился в ставню, как в барабан, — раз, второй, третий. Шинобу выглянула, взяла записку двумя пальцами и, не успев вернуться в обратное положение, нетерпеливо развернула кусочек бумаги.  Сама не ожидала от себя, что в глубине души так ждала весточки. Да и прятать эти чувства не от кого, ведь сейчас в кабинете она была совершенно одна.  Букв мало, как кот наплакал. Шинобу прочитала их стоя, не присаживаясь, и вернула бумагу обратно ворону. Отдавать больше нечего, ведь слова упёрлись в горло и там же застряли. Всегда он такой: до жути молчаливый, что и слова не вытянешь. Нельзя было написать побольше? Хоть коротко описать, как же у него дела? Раздражало. Так сильно, что ночью, когда все уснули, она всё же написала ему записку в ответ: «Не геройствуйте. Антисептик наносить сразу, как я и говорила. Не задерживайте дыхание, когда шьёте. Вернитесь поскорее». Слишком сухо? Возможно. Но иначе нельзя: ему там некогда читать её поэмы. А вот ей мог бы написать и побольше.  Птица улетела, не утратив ни одной минуты. Шинобу стояла у окна дольше, чем надо. Глупо. Но пальцы сами считали удары сердца, как капли в пипетке, пока тёмные крылья ворона и вовсе не скрылись в ночи.  На третий день дорога изменилась. Весна окончательно вступала в свои права: вода стекала с камней тонкими струйками, трава поднимала тонкие зелёные стрелки сквозь прошлогодние листья, а воздух становился влажным и тягучим, будто нёс в себе предвестие грозы. Снова эти грозы.  Гию шёл настороженно. Лес вокруг казался спокойным, но в этой тишине что-то было не так. Слишком пусто. Ни птиц, ни треска веток, даже ветер стих. Он замедлил шаг, вглядываясь в заросли по обе стороны тропы. Время будто разорвалось. Он услышал сначала запах — кислый, болотный, тянущийся за миг до появления. Демон. Его глаза горели тусклым болотным светом, когти блеснули, и он рванулся вперёд. И только потом ощутил боль: резкую, горячую, как нож в живом теле. В левый бок вцепились когти, тело отшатнулось само, мышцы сработали раньше сознания. Всё произошло слишком быстро: Гию втянул воздух, заставив лёгкие развернуться до боли, и бросился в атаку. Клинок мелькнул в руках, отражая редкий луч света. Движение отточенное и идеально натренированное, как дыхание. Техника воспроизвела эффективный удар, отразила мастерство в прозрачных каплях, сорвавшихся с ветвей. Боль не остановила — лишь дала отчётливую ясность. Тело демона разлетелось на части и мутный запах гнили мгновенно ударил в нос. Тишина вернулась так же внезапно. Лес снова застыл, будто ничего и не было. Только тёмное пятно на земле и кровь, что медленно пропитывала ткань формы на боку, напоминали о встрече. Мужчина глубоко вздохнул: боль терпимая, но неприятная и жутко мешающая. Он сжал рукоять катаны и поднял взгляд к небу. Там, между кронами, пробивался лунный свет и серые тучи.  Вспомнил о том, что обещал вернуться поскорее. И позволил себе короткую мысль, совсем не в духе его обычной сдержанности: я не имею права задержаться здесь надолго. Кровь текла тёплой, странно успокаивающей дорожкой. Он сел на землю под кромкой моста, открыл флакон Шинобу и вдохнул спиртовую резь — в нос ударил резкий запах, сразу выбивающий всю дурь. Столп Воды усмехнулся себе под нос: применил. Она отдала ему этот пузырёк, будто чувствовала, что понадобиться. Спиртовой запах был жестоким, но в нём её присутствие. Нить закусил зубами и резко стянул.  Птица спрыгнула рядом и клюнула его прямо в ногу, чтобы обратить на себя внимание. — Отнесёшь? — спросил он ворона, не уточняя что. Птица кивнула, как будто понимала всё на свете. Письмо вышло ещё короче прежнего: «Сделал, как сказала. Шов ровный. Возвращаюсь».  На краю тёмное пятно — слишком много крови для «незначительного» пореза. Он долго смотрел на него, пока клякса не стало простой формой, впитавшейся в бумагу. Смотрел и думал: «Не хватит ли этого? Она увидит и поймёт». Но где-то глубоко внутри жила надежда, что она не просто поймёт — её это тронет.  Потом сложил записку в три раза и отдал птице. Шинобу раскладывали стерильные бинты, когда ворон влетел, загремев когтями по перекладине подоконника. Записка легла в ладонь тяжёлым прямоугольном. Она увидела пятно сразу и не смогла отвести от него глаз. Глупо. Ничего страшного. Шов ровный. Она ещё раз прочитала это «ровный», будто проверяя правильно ли написано слово, и лишь потом дочитала остальное. Из всей важной информации, которую он мог ей написать, Гию выбрал уведомить её о ровном шве, который наложил себе. Не сказал, что он ранен и как сильно. Нет, главное, что шов ровный! — Всё в порядке, госпожа? — осторожно спросила Аой, видя, как на лице столпа зависло раздражение.  — Да, — спокойно ответила Шинобу. — Просто нужно проветрить. Пахнет спиртом. Ночью она спала скомканно, как та самая бумажка. Головой понимала, что он скоро вернётся. Телом — нет. Глаза видели ту каплю крови, а воображение дорисовывало несуществующие сценарии.   Вот же слабость.  Он вернулся в рассвет, серый и размытый, как мокрый лист бумаги. Шёл сам, не опираясь ни на что, и в этом было уже немало. Лёгкая хромота выдавалась только в ритме шагов, но плечи держались прямо. Из-за кромки крыши лениво вынырнул ворон: сделал круг, сложил крылья и сел на карниз так буднично, будто ничего не произошло, будто это обычное утро, а не возвращение из боя. Да уж. Этим птицам не привыкать.  На крыльце Поместья Бабочки его встретили молча, с той тишиной, где больше заботы, чем в словах. Одна из работниц первой подбежала к гостю, провела взглядом по его одежде и повязке на боку. — В лазарет, — коротко кивнула она в сторону дома. Гию кивнул. Никаких возражений, никаких оправданий. Принял сказанное и побрёл внутрь, как это бывало всегда. И только ворон снова вспорхнул, тёмным крылом задевая воздух, словно ставя точку в этой миссии. Остались лишь донести отчёт об успешно выполненном задании. В больничном крыле Томиока не ожидал её увидеть сразу. Знал, что она может быть слишком занята. Но Шинобу вошла, как входит медик туда, где его ждут: спокойно, с подготовленной чистотой рук и абсолютно сосредоточенная. Слишком уж быстро. На девичьем лице не промелькнула и доля эмоции от его возвращения. Аой, которая уже успела заполнить его медицинскую карточку, тихо, почти благодарно, вздохнула. Столп Воды здесь ей уже изрядно надоел.  — Дальше я сама, — бросила Кочо, освобождая помощницу от их компании.  Канзаки отложила бумаги на тумбу у койки и, бросив сочувствующий взгляд мужчине, покинула комнату.  — Снимайте, — внезапно сказала Шинобу, как будто начинать с этого разговор абсолютно естественно. — Что именно? — вскинул брови Гию, окинув девушку абсолютно изумлённым взглядом.  Действительно. Ну, что за глупый вопрос? Будто она правда, стоя здесь с кучей медикаментов, стала бы осматривать его дурацкую одежду. — Форму, — буркнула она. — Не волнуйтесь, будто впервые раздеваетесь передо мной. Гию уловил насмешку. Только вот под ней томилось желание убедиться, что он цел. Что тот дурной шов действительно получился ровным и края раны не начали гноиться. Он молча стянул грязную ткань. Кожа на левом боку стянута нитями. Тугим, но аккуратным швом. Делал его впервые и почти без ошибок, но Кочо даже такой результат очень удовлетворил.  Спирт обжёг, когда она коснулась края раны кусочком мокрой ваты. Девушка придвинулась ближе, так, что ему в нос снова ударил её приятный травяной аромат.  Это куда приятнее, чем запах от него самого. На мгновение даже стало стыдно. — Не задерживайте дыхание, — предупредила она. — Я не задерживаю. — Вы — Столп Воды. Вы всегда задерживаете дыхание, — отрезала она тихо. Гию на миг взглянул на неё. Кочо же это никак не смутило, она полностью сосредоточилась на своей работе.  — Шов Вы сделали лучше, чем некоторые хирурги, — удивлённо отметила Кочо, промакивая лишнее. — Но узел слишком тугой. К сожалению, ей придётся его подправить. А Томиоке потерпеть очень неприятную процедуру. — Я спешил. — Вижу. Пальцы её двигались точно, без колебаний. Иногда ладонь ложилась ему на ребра, чтобы повернуть как ей удобнее. Не спрашивая, как всегда делает врач, привыкший, что боль подчиняется голосу. Каждое её касание отзывалось теплом, которое он не ожидал почувствовать посреди колющей боли. Непроизвольно он поймал себя на том, что не хочет, чтобы Шинобу заканчивала эту процедуру. Он точно сходит с ума. Тем не менее, старался не дёргаться. Только мышцы изредка сами отказывались расслабляться так, как она того хотела. — Больно? — её тонкий голос вновь разрезал повисшую тишину.  — Нормально. — Прекрасная шкала оценок. В следующий раз отвечайте «да» или «нет». — «Нормально» ближе к «да», — в конце концов уточнил Томиока. — Тогда потерпите. Теперь Шинобу работала молча. Он тоже молчал. В этой тишине что-то сдвинулось: как если бы она признала его право быть здесь, а он её право прикасаться так близко. Сейчас такие обычные манипуляции медика ощущались совсем иначе от этой девушки.  Гию следил за каждым её вдохом, чувствовал тепло её пальцев, желая совсем не думать о режущей боли в боку. Впервые прикосновения врача несли с собой не только лечение, но и что-то, от чего сердце предательски билось чуть чаще. Она же, сосредоточенная, ловила себя на том, что следила не только за раной, а невольно всматривалась в его реакцию на её движения. Мышцы под её ладонью напряжённые, но терпеливые, дыхание стабильное. Шинобу, как никто другой знала, что в этой стабильности пряталось чрезвычайное усилие. Сложно.  — Вы писали, — сказала она, будто просто фиксируя симптом. — Ворону. Коротко, как всегда. Внутри Гию ощутит странное смущение, будто его застали за чем-то слишком личным. — Так значит, Ваши письма доставлены мне по случайности? — Шинобу тихо хмыкнула, совсем ему не поверив.    Девушка бросила взгляд на его лицо с тем хитрым прищуром, которым обычно прикрывала незащищённость. Слишком уж хорошо знала: он не из тех, кто писал бы без причины. — Я этого не говорил.  Шинобу отложила пинцет и сфокусировалась на глазах бывшего напарника. По спине Гию пробежались мурашки от серьёзности взгляда этой девчонки.  — Зачем? — Иначе было бы слишком тихо. Она не ожидала такого простого, почти несмышленого ответа. Шинобу ждала неловких оправданий или объяснений, чего угодно… Но явно не этого. Слишком хорошо она знала, что значит эта тишина. Та, в которой исчезают лица, голоса и близкие. Та, от которой сама пыталась бежать, заполняя каждый час привычным делом.  Её ресницы дрогнули. Кочо вдруг поймала себя на мысли, что снова смотрит на него не как на пациента или коллегу, а как на мужчину, который слишком близко подошёл к её собственным страхам. Плевать её сердце хотело, что она пыталась спрятаться от подобного как можно лучше.  — Тишина полезна, — возразила она по привычке.  — Иногда.  Ей не нужно было переспрашивать, какой бывает тишина во всё остальное время. Сама прекрасно знает, что затянувшимся молчанием можно сломать себя без посторонней помощи.  Пауза осталась висеть, как низкая ветка. Она не стала её срывать, а просто вернулась к делу: промыла рану, накрыла прозрачной плёнкой и положила чистую повязку. — Ещё три дня наблюдения, — строго произнесла Кочо. — И будьте добры соблюдать постельный режим: ни шастать здесь, ни тренироваться без моих указаний.  — Понял. Она выдохнула, желая добавить что-то ещё. Внутри охватило странное спокойствие: он здесь, живой, и на ближайшие дни точно никуда не уйдёт. — Я серьёзно. — Я тоже. Он натянул чистую рубаху, медленно, словно вспоминая, как это — быть обычным человеком среди вещей. Когда поднял взгляд, она всё ещё стояла близко, будто и не торопилась вовсе. На мгновение в глазах Шинобу промелькнуло крохотное облегчение. Настолько быстро, что его можно было принять за тень, но Гию и этого было достаточно. Почувствовал, что сделал для неё больше, чем мог сказать. — Спасибо, — сказал он. — Пожалуйста, — ответила она. — Я рада, что ворон приносил Ваши письма.   И, уж слишком торопливо, покинула комнату. Томиоке не нужно было объяснять, что она имела ввиду и какие ещё вести мог принести Ворон Уз.