VIII – Неправильное слово.

Четыре года назад

Воздух в саду был густым и влажным, казался почти осязаемым. Лето только наступило, так что цветы, распустившиеся на территории Поместья Бабочки, пахли приторно-сладко. Запах щекотал в носу так, что едва не кружилась голова.  Шинобу стояла на веранде, перебирая пальцами рукоять своей катаны. Украдкой косилась в сторону. Юноша сидел чуть поодаль, будто чужой в этом месте: прямая напряжённая спина, совсем неразговорчивый.  Гию Томиока. Столп. Его взгляд устремлён в никуда, в тёмную зелень деревьев. Казалось, что он всё равно видит дальше этих крон. — Шинобу, — мягкий голос Канаэ словно прорезал вязкость воздуха. Она улыбалась, как всегда тепло, даже когда глаза выдавали усталость. — Побудь с ним немного. Томиока вернулся после тяжёлой миссии, и, думаю, ему не нужна гробовая тишина для восстановления.  «Ему нужна именно тишина», — чуть не огрызнулась Шинобу, но проглотила это. Улыбка сестры всегда обезоруживала. Она обернулась к Гию и с лёгким смешком, будто это её собственное решение, выдала: — Ну, что ж, раз уж Вам скучно сидеть одному, придётся потерпеть меня. Томиока не ответил сразу. Только повернул голову и его спокойные синие глаза задержались на ней дольше, чем девочке было комфортно. Шинобу почувствовала, как в груди неприятно кольнуло: от смущения, раздражения или чего-то ещё, сама не разобрала. — Я вообще-то не скучал, — парировал наконец столп. — Тем для Вас хуже, — фыркнула младшая Кочо и спустилась с веранды, чтобы подойти ближе. — Значит, теперь точно соскучитесь. Девчонка приземлилась на траву рядом, подогнув под себя ноги. Чтобы скрыть неловкость, она взялась поправлять рукав короткого белого хаори на себе. Гию снова отвернулся. «Как же раздражает», — подумала она. Тишина между ними будто сгущалась, действуя той на нервы. Шинобу вздохнула, достала свой клинок и покрутила в руках. — Сестра просила, чтобы я немного с Вами потренировалась. Думаю, это больше ради моей пользы, чем Вашей. — Возможно, — сухо согласился он. Её бровь дёрнулась. — Вы всегда такой? Или это особая манера говорить так, будто за каждым словом нужно в карман лезть? Он устало на неё уставился. Синие глаза выражали толику недовольства, что она вот так без причины стала его задирать.  — Я не привык пустословить, когда это не нужно. — Как скучно жить рядом с Вами, — протянула Шинобу, вставая. — Ладно. Давайте уже делом займёмся, чего трепаться. Она отложила свою катану и взяла с оружейной стойки деревянную, для тренировок. Заняла правильную позицию, выставив тупое лезвие оружия вперёд.  — Если уж я должна терпеть Ваше молчание, то хотя бы ударьте меня пару раз. Может, тогда я развеселюсь. Гию встал без спешки и подхватил второй клинок. Его движения были спокойными, отточенными, будто сама земля знала, куда он ступит. После миссии он двигался чуть медленнее обычного, плечо его упрямо ныло, но он этого не показывал. Всё же столп находился здесь именно для восстановления, а не ещё большего травмирования.  Шинобу почувствовала, как сердце забилось быстрее. «Глупо», — мысленно обругала себя. «Просто столп, как и Канаэ. Что тут такого, чтобы нервничать?» Но когда их клинки скрестились впервые, её дыхание сбилось. Он двигался почти беззвучно, каждая атака была будто предсказуемой… И всё равно попадала точно в слабое место, заставляя младшую Кочо оступиться.  — Слишком самонадеянно, — заметил он, отклоняясь от её выпадов. — Слишком медленно, — отрезала она, пытаясь зацепить его остриём. Но в последний момент он легко ушёл в сторону и клинок прошёл по воздуху. Она зло прикусила губу. — Ещё скажите, что я слишком громкая. — Иногда тишина помогает слышать движение, — парировал Томиока с таким видом, будто объясняет очевидные вещи какой-то мелюзге.   Шинобу вскипела. — Вы всё время говорите так, будто наставляете ребёнка! Я не нуждаюсь в Ваших… Её фраза оборвалась, когда он неожиданно шагнул ближе, а деревянный клинок остановился у её шеи. Достаточно близко, чтобы она ощутила присутствие тренировочного оружия совсем рядом.   Младшая Кочо замерла. Сердце гулко отозвалось в висках. Взял и вот так нагло перебил её! — Смотри чуть дальше своего носа и не будешь попадаться на такие простые атаки, — Гию убрал катану так же спокойно, как и поднял. — Ты быстро учишься.  Девчонка отступила на шаг и резко выдохнула, будто только что вынырнула из-под воды. Улыбка вернулась — та самая, привычная и резкая, чтобы спрятать смущение и… восторг. Да, он уколол её замечанием, но она ведь совершает прогресс, верно? Это совершенно точно была похвала! Шинобу отвернулась, делая вид, что поправляет непослушную чёлку. В груди ещё билось то странное неловкое чувство — смесь раздражения и чего-то непонятного. Она сама не могла это назвать. Следующий визит Столпа Воды также не заставлял себя ждать. В Поместье Бабочки он бывал не реже раза в месяц и всегда по одному сценарию: получал ранения, проходил полное восстановления, уходил и через какое-то время возвращался снова.  — Садись, Томиока. Шинобу, посиди с ним, проверь рану на предплечье, а потом, может, потренируетесь. Только не перегружать! Шинобу застыла на мгновение. Сердце почему-то неловко толкнуло ребра. Она не любила показывать, что смущена, и поэтому ухмыльнулась, будто это задание для неё одна лишь игра. — Раз ты настаиваешь, сестрёнка. Гию опустил взгляд. Он никогда не спорил и это раздражало сильнее всего. Будто бесхребетный какой-то! Она присела ближе и вытянула руку к бинтам на его предплечье. Слишком спокойно, слишком обыденно — и именно это делало её движения напряжёнными для неё самой. — Скажите хоть что-нибудь, — вдруг выпалила Шинобу. — Я же не кусаюсь. Его молчаливость её выводила. Постоянно хотелось как-то растормошить его. Взять за плечи и тряхнуть как следует, чтобы проснулся.  — Вообще-то кусаешься, — он посмотрел коротко, едва заметным взглядом. — И ты всё равно найдёшь, к чему прицепиться. Она вспыхнула, а губы дрогнули: то ли от смеха, то ли от раздражения. — Так значит, Вы уже решили, что я вредная? Быстрое заключение для человека, который слова из себя тянет, как иглу из кожи. Канаэ улыбнулась, сидя чуть в стороне на веранде, где тёплый свет заходящего солнца ложился на её плечи. Она подперла щёку ладонью и, глядя на них, тихо заметила: — Шинобу всегда злится, когда кто-то… М-м-м… Слишком громко молчит.  — Я не злюсь! — огрызнулась младшая. — Просто… неудобно сидеть в тишине. — Тишина удобнее, чем пустая болтовня, — ответил Гию. — Болтаешь и болтаешь… Её пальцы резко дёрнули бинты, чуть сильнее, чем следовало, и он поморщился, но не сказал ни слова. Это только подлило масла в огонь. — Вот именно! — Шинобу наклонилась ближе, её глаза сверкнули. — Молчите, терпите и думаете, что само пройдёт. Иногда лучше сказать, даже если это глупо и ни к чему. Он выдохнул медленно, словно решая, стоит ли отвечать. В конце концов, видать, всё равно остался при своём мнении.  Шинобу нахмурилась с всем заметным возмущением на лице. В этот момент Канаэ тихо рассмеялась, закрыв рот ладонью, словно боялась спугнуть что-то хрупкое. — Вы двое такие разные, что это даже забавно. Одна говорит слишком много, другой слишком мало. Может, именно поэтому вам стоит провести вместе чуть больше времени? Это пойдёт на пользу.  Шинобу хотела возразить, но встретила спокойный, мягкий взгляд старшей сестры. В этом взгляде было что-то неотвратимое: как всегда, Канаэ умела одним полусловом заставить её смириться. Девчонка откинулась назад и хмыкнула.  — Ну, если это твоё желание, сестра… Тогда ладно. Но предупреждаю: тренироваться со мной по-прежнему куда сложнее, чем терпеть мои разговоры. Гию слегка кивнул. — Подмечено. Во время боя ты ведь тоже болтаешь.  Эта простая фраза, сказанная сдержанным, почти равнодушным тоном, отчего-то задела сильнее всего. Шинобу почувствовала, как внутри что-то дрогнуло: то ли злость, то ли упрямое желание доказать, что он ещё не знает, на что она способна. Канаэ, чуть прикрыв глаза, слушала их и, кажется, видела наперёд то, чего они сами пока не понимали. Столп Цветка сидела ближе к свету, почти у самой раздвинутой двери в сад. Солнечный луч ложился на её колени, согревал ткань хаори и от этого всё вокруг казалось чуть теплее. Она что-то тихо напевала себе под нос. Не песню даже, а скорее ритм, будто счёт ударов сердца. Тогда и улыбалась, глядя на сестру и их гостя. Младшая же никак не могла усидеть на месте. Сначала поправила подушки на веранде, потом передвинула чайник на столик так, чтобы ручка смотрелась «правильнее». Всё это делалось нервно, хотя на её лице красовалась усмешка, та самая дразняще-колкая. Томиока выглядел так, словно не имел отношения ни к ситуации, ни к сёстрам. Смотрел на ветви сакуры, где первые листья почему-то ещё не раскрылись до конца, и молчал. — Не удивляйся, — первой нарушила паузу Канаэ. — Он всегда такой. Сначала думаешь: вот сейчас скажет что-то серьёзное, а потом проходит полчаса и понимаешь: нет, это уже всё. Младшая засмеялась легко, даже ласково. — Я не удивляюсь, — ответила Шинобу и голос её прозвучал слишком звонко, почти нарочито. — Просто… скучно ведь. Если мы должны «потренироваться», то давай тренироваться. А сидеть и смотреть, как он на дерево уставился… Можно было и без меня обойтись. — Я вообще-то здесь, — Гию медленно повернул голову. Его взгляд задержался на этой назойливой девчонке, которая тут же откинулась назад, скрестила руки и сделала вид, что её абсолютно не смущает его замечание. — Ты ведь младше рангом, — мягко сказала Канаэ, прищурив глаза. — Вот и сиди, смотри, учись. — Учу-усь, — протянула Шинобу, иронично растягивая слоги. — Но, честно, чему я могу научиться у человека, который даже слов лишних не вымолвит? Она повернулась прямо к Гию, как будто бросая вызов: — Ну? Хоть скажите что-нибудь. Он не отвёл взгляда, но и не поспешил удовлетворить это капризное желание. Секунда тянулась, как нить, потом ещё секунда… Шинобу почти зашипела от злости и неловкости, уже готовая вспыхнуть. — Ты слишком торопишься, — сделал замечание Томиока. На самом деле, ему трудно придумать тему для разговора под таким напором. Шинобу давила на него, как скала.  Кочо застыла. Это было так просто и неожиданно, что на миг даже не нашлось слов. Она моргнула, и уголки её губ дёрнулись, словно готовясь к саркастической улыбке. — А Вы слишком медлите, — бросила она в ответ и пальцы её нервно сжали край хаори. — Я уже об этом говорила, вообще-то! Канаэ рассмеялась так громко, что птицы в саду вспорхнули с ветки. — Вот и прекрасно! Наконец-то что-то живое прозвучало. Она придвинула чашку с чаем к Гию и вторую к Шинобу, словно подталкивая их к примирению: — Пейте и перестаньте мериться характером. Младшая взяла чашку поспешно, так, что горячий фарфор едва не обжёг пальцы. Сделала вид, что это неважно. После щедрого глотка облизнула губы. — Всё равно, — не унималась она, — если мы тренируемся, то я хочу хоть раз увидеть, что Вы двигаетесь быстрее, чем говорите. В её глазах блеснула лукавинка, будто вызов уже сказан, и пути назад нет. Канаэ на это склонила голову набок и блеснула глазами, довольная исходом событий.  — Теперь у меня есть повод смотреть, как Вы спорите не только словами. Она откинулась на подушки, снова подхватила свой беззаботный мотивчик и тихо продолжила напевать, улыбаясь. А между ними двоими — воздух уже искрился, готовый к столкновению. Перед началом тренировки Шинобу раз за разом перехватывала рукоять деревянной катаны, проверяла хватку, поправляла направление острия, хотя знала: всё и так в порядке. — Хватка у Вас какая-то… нерешительная, — сказала девчонка, резко выдыхая и бросая на столпа короткий взгляд. — Вы вроде держите клинок уверенно, но… будто сам себе мешаете. Гию поднял глаза, его взгляд встретился с её. Шинобу поспешно отвела свои лиловые. Её уши предательски залило жаром: вдруг сказала ему что-то совсем глупое? — Я не мешаю себе, — тихо отозвался он, почти равнодушно. — Я просто думаю наперёд. — С таким лицом, будто Вас сейчас ударили по голове? — она скривила губы, передразнивая. Канаэ рассмеялась тихо, словно себе под нос. Она не поднимала глаз, но было видно, как даже уголки её глаз дрогнули. — Шино-о-обу, — протянула она мягко, с той самой ласковой строгостью, которая могла остановить сестру одним словом. — Не задирай его слишком сильно. Шинобу фыркнула, но улыбка всё же мелькнула у неё на губах. — Я не задираю. Я… проверяю его выдержку. Гию чуть склонил голову то ли от удивления, то ли от нежелания спорить. Посмотрел на свои руки, будто это они виноваты в её насмешках, и чуть крепче сжал рукоять. Старшая Кочо наконец перевела взгляд на их пациента, надеясь, что слова младшей сестры никто здесь не воспринимает слишком близко к сердцу.  — Знаешь, Томиока… В её словах есть доля правды, — сказала она уже ему, мягко, но прямо. — Ты иногда слишком уходишь в себя. Это не плохо, но на поле боя может стоить жизни. Гию не ответил. Он, кажется, собирался что-то сказать, но передумал и лишь слегка кивнул. Шинобу же, почувствовав, что её слова поддержали, выпрямилась, подобрала волосы за ухо и добавила: — Вот видите! Я не просто язвлю. Иногда я даже права. — Иногда, — подтвердила Канаэ с лёгкой улыбкой, и обе сестры коротко переглянулись. Томиока всё это время стоял и не мог разобраться, что в этой ситуации лучше: спорить, отшучиваться или вообще притвориться, что его тут нет. Всё же эти сёстры забавные.  — Давайте так, — Шинобу встала и решительно приготовила деревянную катану к бою. — Вы атакуйте, а я попробую отразить. Только не делайте вид, что я маленькая девочка, ясно? — Ты и есть… — начал он, но остановился, встретив её возмущённый взгляд. — Только попробуйте договорить, — прошипела Шинобу. Канаэ засмеялась снова, но теперь не так тихо, а звонко и по-настоящему весело. — О, Томиока, осторожнее. С моей сестрой лучше не связываться в таких играх. Она обязательно заставит тебя пожалеть. Младшая, услышав это, кивнула так уверенно, будто речь шла о свершившемся факте. — Вот именно. Так что не жалейте меня, господин Томиока! Столп медленно поднялся. Клинок в его руках будто ожил, линии тела стали прямыми, выверенными, и даже воздух рядом изменился, словно стал холоднее и спокойнее. Шинобу стиснула зубы. «Как же он всё делает так… будто это легко. Будто и усилий никаких не нужно».  Злило ли это? О да, весьма сильно.  Она сжала рукоять катаны так сильно, что костяшки побелели, и сделала шаг вперёд. — Начинайте. Столп Цветка наблюдала за ними не мешая, но её глаза были внимательнее, чем у любого наставника. В её взгляде читалось спокойствие и та лёгкая грусть, которая всегда появлялась, когда она смотрела на Шинобу слишком долго. С каким бы воодушевлением и азартом младшая сестра не подходила к этому роду деятельности, Канаэ всё равно боялась, что однажды это разобьёт её любимую Шинобу окончательно.  — Постарайтесь не сломать ничего в зале, — сказала Кочо негромко. — Особенно себя. Шинобу дёрнула головой. — Ещё посмотрим, кто кого поломает.

***

Гию остался. Его палата в медицинском крыле поместья простая, практически пустая: несколько пустых коек с персональными тумбочками рядом, пару табуреток и шкаф с медикаментами первой помощи. Комната казалась слишком правильной и стерильной, будто созданной для того, чтобы человек не цеплялся ни за одну деталь и не оставлял ничего своего. Но всё же — чистый тюль на окнах, пахнущий свежим цветочным мылом, тёплое одеяло и маленький пузырёк на его тумбе, оставленный Шинобу, делали пространство живым. Днём она приходила к нему как по расписанию. Осматривала, записывала его состояние в карточке и делала перевязки. Ладони тёплые, пальцы мягкие, но высказывания — всё такие же короткие. — Морозит? — Нормально. — «Да» или «нет», господин Томиока.  Она подняла взгляд, прищурилась с той строгостью, которой всегда прикрывала заботу. Ей хотелось, чтобы он учился говорить о своём самочувствии хоть немного конкретнее.  — Нет. — В прошлый раз Ваше «нормально» имело другое значение, — заметила она, но всё же отметила в бумагах улучшение состояние пациента. — Вчера Вы спали? — Да. — Мучали кошмары? Гию кивнул, а она прищурилась едва заметно: пометила новый симптом, записала и закрыла карточку. Ей не нужно было слышать подробностей. Слишком уж часто те же кошмары отражались и в её собственных глазах по утрам. — Травяной настой на ночь поможет спать крепче.  — Ты накажешь меня им за «нормально»? Он сказал это почти без выражения, но в уголках его губ мелькнула тень иронии. От этой реплики Шинобу ненароком пропустила лёгкую улыбку: уж слишком редко случалось, чтобы Томиока шутил. И сейчас ей это точно нравилось.  — Я награжу Вас им за честность, — насмешливо хмыкнула Кочо.  Иногда её желание дразниться ложилось поверх запретной нежности так, что даже сама Шинобу слышала, как скрипит её броня. Она быстро поправляла тон, возвращалась к безопасным вопросам: питание, повязки, сон. Но порой сдерживать истинные непонятные чувства совсем не хотелось. Наверное, это потому, что по таким мелочам рассекретить её практически невозможно.  На второй день наблюдения дождь только усилился, съезжая с крыши длинными каплями. Томиока сидел у окна, слушая, как вода находит себе дорогу, и думал слишком ясно: он остаётся здесь, потому что так легче дышать.  «Я ухожу, потому что так безопаснее для неё. И всё равно возвращаюсь. Как вода к низкому месту», — он усмехнулся себе под нос. «К низкому месту», — это определено камень, брошенный в огород низкого роста Кочо. Она бы за такое с удовольствием отравила его.  Но всё же Гию понимал, что каждая минута в этой палате равнялась отсроченному решению.  Дверь скользнула и Шинобу вошла негромко, с теми же бумагами в руках. Легка на помине.  — Осмотр, — сказала она твёрдо. — Шов снимаем завтра. Не радуйтесь раньше времени. — Я всегда рад.  Томиока на миг позволил себе посмотреть на неё чуть дольше обычного, будто и вправду ждал реакцию на такую очевидную иронию.  — По Вам видно. Она усмехнулась краем губ, но при этом заметила, что он смотрит слишком внимательно. Сердце сделало лишний удар. Шинобу снова села ближе, чем обычно. Пропитанный травами и цветами воздух скользнул мимо носа Гию, вновь заставив сфокусировать мысли именно на нём. Он всегда ассоциировал этот аромат с больницей, но теперь — только с ней.  Осмотр получался дольше, чем требовалось. По крайней мере, так показалось.  Гию посмотрел на её руки: сильные, маленькие, совсем без дрожи. Удивительно, что в бою она такая резкая, а здесь до дрожи мягкая. Его никогда не перестанет поражать весь контраст чувств, которые приносит Шинобу.  — Движения не ограничивать, но сохранять осторожность. На удивление, всё превосходно заживает.  Он кивнул, почти разочаровано. Значит, на подольше в поместье никто его не оставит и он скоро уйдёт. Слишком скоро. Томиока поймал себя на мысли, что впервые жалеет о собственном быстром выздоровлении. Даже ненавидел себя за то, что тот шов получился таким ровным и не пошло никаких усложнений.  — Ты боишься тишины? – вдруг выпалил он, желая задержать её здесь ещё на несколько секунд.  Слова прозвучали неловко и грубовато, но за ними стояло отчаянное желание не заканчивать этот глупый диалог.   — Вовсе нет.  — Значит, людей в тишине? Она подняла на него глаза, мгновенно почувствовав подвох. Кажется, она его раскусила. Шинобу почти всегда болтала без умолку или бормотала себе что-то под нос. После произошедшего, с Гию она стала намного более молчаливой, а тот, в свою очередь, непривычно разговорчивым.  — Я их лечу, — ответила она слишком быстро. — Это не одно и то же.  — А это не ответ. — А Вы? Вы чего боитесь? — Кочо подняла взгляд больших фиалковых взгляд на столпа и устало приземлилась на табурет рядом.  — Неправильного слова, — его выдуманная ложь о симпатичной ему девушке тому доказательство.  Гию произнёс это глухо, будто признался в преступлении. На самом деле признался в слабости. И впервые ему стало не так страшно, что кто-то это услышал. — Поэтому всегда молчите? — Поэтому пишу воронам. Из неё вырвался тихий смешок. Как бы ей не хотелось этого признавать, но у них со Столпом Воды появляются совместные шутки.  — Вороны не обижаются? — Терпят. — Мне повезло меньше, — сказала она и, уже привычно, спрятала эту опасную искру под строгим голосом, не терпящим возражений: — Рану не мочить! Но в глазах её всё ещё дрожала искра смеха, и Гию уловил её, определённо доволен результатом. Под вечер она снова задержалась дольше обычного. Девочки гудели в дальнем крыле, как улей; дождь отошёл, и воздух стал прозрачным до звона. Он сидел на веранде больничного крыла, когда Кочо нашла его с чайником. — Это… — он покосился на пар, исходящий от горячего напитка внутри. — Вознаграждение, — простодушно хмыкнула Шинобу. — За то, что Вы сегодня ни разу не оценили своё состояние по шкале «нормально». — Стараюсь. — У Вас выходит, — Шинобу плюхнулась рядом и спустила ноги вниз с края веранды.  Нос заполнил пряный аромат имбиря и мёда. Он взял выделеную ему чашку и дунул в напиток, чтобы поскорее остыл. Пар сразу улетучился куда-то в сторону, убегая. — Ты волновалась? — спросил он внезапно, почти грубо. Она не поторопилась с ответом. — Мне не впервой лечить Вас. — Это снова не ответ. Шинобу отвела взгляд. Признаться в тревоге, значило нарушить свой собственный порядок, разрушить тщательно выстроенную маску безразличия. Но рядом с ним маска трескалась, и это беспокоило её сильнее, чем любое сражение. В её глазах мелькнула не то досада, не то усталость. Она поставила свою чашку и впервые за эти дни позволила себе сказать честно, без шпилей: — Я считала удары сердца, пока читала Ваши письма. Это волнение? — Да.  — Тогда не заставляйте меня считать дальше, — искренне сказала она. Тишина легла между ними не как непробиваемая стена, а как ткань, которую они оба неуверенно держали между собой и не решались отодвинуть.  — Делайте вид, что Вам нужны перевязки ещё неделю, — почти прошептала девушка.  У неё дрогнул голос. Она впервые сама дала понять, что хочет его присутствия, и сердце болезненно сжалось от собственной смелости. Гию покосился на неё и широко распахнул глаза, не ожидав услышать нечто подобное. Она действительно прямо сейчас просит его остаться здесь под совершенно выдуманным предлогом? И с каких пор это она ищет поводы его нахождения здесь? — Вид не понадобится. — Я надеялась, что Вы это не произнесёте, — тихо отозвалась Шинобу. И тут же, будто испугавшись, что сказала лишнее, добавила в обычном тоне: — Напоминаю: завтра снятие швов. Будет больно. — Ты предупреждаешь? — Дразню. Она действительно улыбнулась. Всего на полсекунды, почти издевалась над ним. И от этой улыбки ему стало намного легче, будто она только что сняла с его груди огромный валун.  Ночью Томиока проснулся от того, что дыхание сбилось. Сон ушёл резко, будто его вытащили из ледяной воды. Чуткость не покидала его даже во сне, поэтому пристальный взгляд на себе вполне способен разбудить. В дверном проёме стояла миниатюрная тень, очертания которой разглядел лишь благодаря лунному свету, пробивающегося сквозь тюли. Он не пошевелился, но узнал её, как узнают своё оружие даже вслепую. — Простите, — мягким голосом сказала тень. — Проверка. — Я не сплю. — Уже вижу.  Она беззвучно прошла вглубь комнаты, чтобы в конце концов остановится у его койки. Коснулась ладонью его лба и щёк — не задерживаясь, но достаточно, чтобы кожа запомнила исходящее тепло от её пальцев и мягкость женской ладони. Шинобу старалась действовать так, как всегда — спокойно и по-деловому. Но внутри всё дрогнуло: его кожа была горячей не от болезни, а от близости, и она ясно это поняла. Прикосновение к нему оказалось слишком личным для врача. Она отдёрнула руку чуть быстрее, чем хотелось, чтобы не выдать себя. — Жар ушёл, — констатировала факт Шинобу. — Ушёл, — согласился он, понимая, что прикидываться больным теперь будет куда труднее. — Слишком быстро. — Тогда спите. — А ты? — У меня работа, — вздохнула Столп Насекомого, будто извиняясь.  Она устала, но не могла позволить себе признаться. Работа была единственным щитом, за которым можно было спрятать собственное сердце. Однако именно сейчас ей впервые захотелось, чтобы кто-то этот щит отодвинул. Он почти попросил её оставить это и пойти отдыхать, но не сказал: своё место он всё же знал. — Шинобу, — позвал он глухо, впервые осмелившись сказать вслух её имя. На языке оно ощущалась совсем иначе, нежели в мыслях и во снах. Мягкое и такое подходящее ей, хотя оставляло горчинку на кончике языка. Это мгновенно запустило его сердце в галоп.    Она остановилась на пороге. Его голос, обычно скупой и ровный, прозвучал так, будто в нём была вся тяжесть несказанного. Её имя из его уст стало для неё неожиданно интимным, почти слишком личным. Она почувствовала, как кровь приливает к щекам, и боялась обернуться. — Я останусь. — Знаю. Спите, Томиока.   Она исчезла прежде, чем он успел сказать что-то ещё. Так исчезают люди, которые слишком близки к тому, чтобы передумать.  Утро пришло с ясным небом. Кочо сняла швы быстро, почти не глядя на его лицо, как будто это им обоим экономило толику нервов. Тем не менее, Томиока вытерпел всё стойко и почти ей не мешал.  — Готово! — победно воскликнула Шинобу, полностью довольна своей работой. — Возможно, даже шрам будет не таким заметным.  — Быстро. — Вы терпеливы, господин Томиока, — привычно улыбнулась девушка, попутно делая записи в его карточке. — Даже вовсе мне не мешали.  — Я учусь. Она быстро дописала очередное предложение на листе и поставила точку. Вновь вернула взор на успешно заживающее ранение и, не удержавшись, коснулась его подушечками пальцев. Края всё ещё шероховатые и розовые от воспаления, но выглядит уже намного лучше. Осталось лишь наложить мазь и новую повязку.  — Научитесь уходить, Томиока, — произнесла она автоматически, и тут же, будто собственные слова укололи, добавила мягче: — вовремя. Так будет лучше.  Кочо говорила это ему, но знала: убеждает скорее себя. Слишком многое в нём заставляло её забывать про осторожность. Он кивнул, но продолжил внимательно наблюдать за её отточенными махинациями. Наверное, Шинобу делала перевязки столько раз в своей жизни, что могла сделать это идеально полностью вслепую и бездумно.  — Когда уйдёте? Ему не понадобилось и пары секунд, чтобы подумать.  — Через неделю. Очевидно, прислушался он к вчерашним её словам, а не к просьбе минутами ранее. И, также очевидно, учиться уходить вовремя он не будет.   — Хорошо. Между «хорошо» и «уходите завтра» пролегла привычная пропасть. Они оба смотрели в неё и всё же отступили, будто это не было началом разрушения их внутренних стен.  — Тогда завтра Вы вольны прогуляться по саду. — С разрешения врача? — Сделать Вам расписку лично от меня, господин Томиока? — розовые губы снова растянулись в задорной улыбке. Намного более искренней, чем ранее.  Он не улыбнулся. Но что-то в нём дрогнуло так заметно, что ей пришлось отвернуться. Сад был вымыт дождём, а после начисто убран работницами поместья. В этом доме всегда было настолько чисто, что любые придирки казались глупостью. Шинобу действительно держала всю эту территории в таком хорошем состоянии, что все хотели остаться здесь на подольше.  Гию шёл по аккуратно выложенной каменной дорожке во дворе, нарочно стараясь ничего не зацепить по пути — странное суеверие человека, который привык не оставлять следов. Шинобу же ждала его у пруда. По-деловому сдержанная, держа в руках уже знакомую ему медицинскую карточку.  — Проверим дыхание, — обозначила она повод, на что он лишь кивнул.  Всё время они лишь молчали, но это больше не рвало, а соединяло, как аккуратно наложенный им шов. Почему-то после того, как Шинобу тихо попросила его остаться здесь, находиться с ней в тишине стало намного комфортнее. Словно теперь он знал ответы на все мучившие его вопросы.  — Ты спрашивала чего я боюсь, — вспомнил Гию. Он произнёс это с трудом: слова словно застревали в горле. Признание всегда давалось ему тяжело, но именно в её присутствии он чувствовал — молчание стало опаснее, чем слова.  — Да. Тогда Вы сказали, что боитесь «неправильного слова». И всё же говорите. Или пишете воронам, — также вспомнила она их общую шутку.  Шинобу слегка прищурилась, пряча улыбку. Ей всегда нравилось, как он помнит детали, даже такие мелочи. В этих воспоминаниях было больше доверия, чем в сотне клятв. — Тишина всё же ломает меня больше, чем неправильные слова, — сглотнул Столп Воды, сам удивившись такому внезапному признанию.  Для неё он всегда был воплощением молчания, так что услышать, что он его разрушает, оказалось неожиданным откровением. Внутри всё защемило: значит, она всё это время напрасно думала, что мучает его своей разговорчивостью. Шинобу могла его понять, ведь сама всегда старалась заполнить тишину пустой болтовней обо всём подряд. Именно поэтому её всегда удивляло, как же этот молчун выдерживает такое количество тишины вокруг себя.  — Тогда я скажу правильное, — произнесла она после недолгого раздумья. — Берегите себя, Томиока. Не ради меня. И не ради организации. Просто ради того, что у вас — вода. А вода нужда всегда. Он посмотрел на её профиль. В глазах девушки заметил невидимую миру усталость, а в сжатии пальцев решение, которое она приняла давно и про которое никто не знает. Вероятно, Шинобу хотела сказать этими словами нечто другое, касающееся самого парня. Для него это важно.  — А ты? — спросил он. — Бережёшь? — Я контролирую, — ответила Кочо, как ударила.  Её голос прозвучал твёрже, чем она хотела. На самом деле в груди отозвалось болью: контролировать — значило держать всё под замком, даже собственное сердце. Именно это, к несчастью, приносило ей самые тяжёлые муки. — Это не одно и то же. — Для меня одно. Он хотел спорить, но не стал. Просто кивнул — движение, которое у него получается лучше всего. — До завтра? — спросил он вдруг. Бабочка подняла на него большие лиловые глаза. Ясные, как стёкла в оранжерее после дождя, но до боли пустые. Опустевшие сразу после его вопроса.  — Не обещайте того, чего не сможете выполнить. — Смогу. Она ничего не ответила. Захотелось поверить ему, вот так просто. Но позволить себе эту роскошь она не имела права. Именно поэтому просто развернулась и пошла по каменной дорожке обратно в дом — так легко, будто шагала по воде. Он смотрел ей вслед и думал о простых вещах. Как держать дыхание, чтобы не утонуть. Как не разрушить ни её хрупкий контроль, ни собственную позднюю решимость. Вода в пруду отразила небо. А Ворон Уз на дальнем клене переступил с лапки на лапку — скупо, по-птичьи. Будто фиксировал в журнале ещё один день, где отталкивание и притяжение не отменяли друг друга, лишь натягивали тоньше ту самую нить, которую теперь ни за что нельзя порвать.