XV – Тени прошлого.

4 года назад 

Вечер медленно стелился по саду Поместья Бабочки, будто говоря, что на завершение своих дел у жильцов оставалось всё меньше времени. В воздухе пахло ромашкой и свежей землёй — Канаэ днём пересаживала цветы. В доме совсем тихо, лишь издалека из больничного крыла доносился звонкий смех работников и тех истребителей, которые успешно двигались к выздоровлению. На крыльце, спрятав лицо в ладонях, сидела девочка в коротком белом хаори. Катана валялась рядом на земле, словно была брошена туда в порыве эмоций. Плечи её едва заметно дрожали, а слёзы упорно катились по щекам. — Как глупо… — шёпотом прошипела себе под нос младшая Кочо, кусая нижнюю губу. Хотела сдержать эту противную досаду, но уже никак не выходило. — Я же не ребёнок. Почему у меня не получается также, как у Канаэ? Больные обычно никогда не забредали сюда вечерами, ведь за ними был строгий контроль в поместье. У них всех был обязательный ранний отбой, так что в такое время прогуляться здесь вышло бы совсем с трудом. Так что, находясь в полном одиночестве, её эмоции всё же вырвались наружу в виде слёз, в надежде, что никто этого не увидит.   Она считала это детским поведением, но всё же плакала и обижалась. На саму себя, в первую очередь.  Ведь почему же она не может повторить всё то, чему учит её старшая сестра? Да, Шинобу быстрая и проворная, но у неё не получается использовать столько силы. Кисти начинают болеть, руки дрожат от напряжения. До боли.  Довести дело до конца и отрубить демону голову не получается. Сколько бы она не пыталась, сколько бы не тренировалась — толку от этого никакого. Сестра всегда поддерживала её и говорила, что это не навсегда и у Шинобу всё обязательно получиться при регулярных тренировках и больших усилий.  Она ей верила. Вот только всё равно ничего не получалось.  Сбоку послышалось шуршание одежды и мягкое приземление кого-то рядом. Младшая Кочо подумала, что это Канаэ уже потеряла её и отправилась искать, но, повернув голову, неожиданно вздрогнула.  Шинобу отвернулась и быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони. Снова он. Столп Воды был у них в поместье частым пациентом и, как назло, был излишне интровертной натурой. Именно поэтому ей «повезло», что он забрёл в это укромное место и потревожил её одиночество.  Но на самом деле юноша заметил её ещё издалека. Сначала хотел пройти мимо, ведь всё это… вовсе не его дело. Даже наоборот, хотелось поскорее уйти от туда подальше, чтобы Шинобу не прицепилась к нему со своими насмешками и неуместными комментариями. Увидев её покрасневшие щёки и блестящие глаза — остановился. Сердце в груди неприятно толкнулось о рёбра, непроизвольно испытывая сочувствие к этой плачущей девчонке.  Всё же, младшая Кочо никогда не плакала. Не было ещё ни одного раза, чтобы он хоть краем глаза заметил что-то подобное. Это оказалось до одури неприятно, хоть ему и должны быть безразличны её слёзы.  Несколько секунд стоял, колеблясь, но потом всё же тихо сел рядом на ступеньку. — Не смейте… не смейте ничего говорить, — дрожащим голосом прошептала Шинобу, надеясь, что он вообще поскорее свалит отсюда.  Томиока ещё раз смерил взглядом эту маленькую девочку. Аккуратные миниатюрные ладони напряжённо сжимались в кулаки на коленях, девичий взгляд то и дело, что ложился на брошенную на земле катану.   — Я и не собирался, — отозвался Гию спокойно. Кочо повернула голову, внезапно разозлившись на его бесстрастный тон. — Конечно, — язвительно бросила она. — Вы же только и умеете молчать. Правда, ей и не очень хотелось, чтобы он говорил. Разозлилась просто потому, что ей нужно было на кого-то выплеснуть эмоции. Не повезло ему, что попал под горячую руку… — Иногда это полезнее, чем говорить, — Гию снова посмотрел на клинок, лежащий внизу. — Не выходит техника? Шинобу стиснула кулаки так сильно, что ногти больно впились в ладони. Она не хотела, чтобы её неудача была такой очевидной. Или, быть может, она выглядит настолько бессильной, что тут и гадать не нужно? — Да! Я слишком… — она запнулась, но всё же выдохнула, почти со злостью на саму себя: — Мне не хватает сил, в общем. Не обращайте на меня внимание.  Он не отвёл взгляда, лишь внимательнее стал рассматривать девичье припухшее лицо и влажные сиреневые глаза. Её вид делал ему неприятно, сам не знал почему. Может, просто инстинктивно хотелось защитить эту девочку? Но Шинобу уж точно такое не нужно было, она бы отругала его что есть мочи, если бы услышала подобное сейчас в свою сторону.   — Сила — это ведь не только мышцы.  — Легко Вам говорить, — фыркнула она. — Вы высокий и мускулистый… Все техники у Вас ложатся, как по маслу. А я? Я даже толком не могу… Девчонка осеклась, не желая заканчивать свою фразу. Не хотела говорить, что у неё не получается перерубить демону голову. Это было бы огромным унижение перед Столпом.  — Сабито был сильнее меня. И всё равно умер, — внезапно заговорил юноша. Томиока на секунду прикрыл глаза, будто ему эти слова делить с большим трудом.  Кочо моргнула, поражённая его спокойной прямотой. Она понятия не имела о ком он говорил, но боль в голосе Гию мгновенно её напрягла. И глупец бы понял, что он говорил о ком-то очень важном в своей жизни, а она и не собиралась его перебивать, требуя подробностей.  — А я жив, — продолжил он, тихо, почти устало. — Так что сила — не в том, чтобы всё получалось сразу. Она в том, чтобы вставать снова, даже если уже не веришь, что это возможно. Шинобу отвернулась, снова пряча лицо в непослушных прядях своей челки. Теперь её слёзы текли тише, как будто в словах Гию был странный вес, от которого не хотелось спорить и продолжать здесь в открытую рыдать.  Через минуту он поднялся и осторожно подхватил катану Шинобу с пыльной земли. Положил клинок поближе к её рукам на деревянную ступень веранды.  — Попробуй ещё раз завтра, — мягко сказал он. — Если не получится, то не обязательно следовать чёткой инструкции… Может, стоит попробовать переиграть технику по-своему? Она посмотрела на него краем глаза и вдруг впервые уголки её губ поползли вверх сквозь слёзы. Улыбка вышла упрямая, но с такой ноткой надежды, что в груди у Томиоки всё дрогнуло.  — Вы ужасный утешитель, знаете? — всё же ляпнула Шинобу.  — Знаю.  В этой сухой честности было столько странного тепла, что Кочо замолчала, прижала катану к себе и впервые за вечер почувствовала: может быть, у неё всё-таки получится.

***

Стекло колбы с ядом быстро нагревалось в крепкой ладони, пока мужчина лишь смотрел на неё, не решаясь пустить в голову хоть какую-то эмоцию. В конце концов его чувства оказались куда тяжелее любой сдержанности, которой он всегда пытался придерживаться.  Долго сжимал флакон, ненавидя себя за то, что вообще залез в её дорожную сумку. Ещё больше ненавидел за то, что теперь уже нельзя забыть увиденное. Словно в его руках оказалось доказательство, что всё то, что было между ними ночью, — только тонкая оболочка, под которой скрывалось что-то гораздо мрачнее. То, что он так слепо упускал, словно песок меж пальцев.  Гию чувствовал, как его нутро разрывается на две непримиримые половины. Одна, холодная и рассудительная, твердило, что Шинобу — истребитель, и яд для неё всегда был оружием, столь же естественным, как катана в руках мечника. Даже если она готовила его для себя, это могло быть лишь частью тщательно продуманного плана, детали которого он не знает. Но другая, более уязвимая, и в то же время болезненно честная, шептала совсем иное. Она напоминала ему её собственные слова — тихое признание о том, что больше не станет принимать яд. Напоминала, как она прижимала его ближе к себе, будто в этом простом жесте заключалось отчаянное нежелание отпускать.  Всплывали и другие мелочи, которым он тогда не придал значения: как каждый вечер она чуть дольше обычного возилась с дорожным мешочком, будто проверяла десятки раз, чтобы узлы были крепко затянуты; как её пальцы задерживались на ткани, словно это была не просто вещь, а тайна, которую она охраняла всем своим существом. Теперь эти детали, раньше кажущиеся невинными и незаметными, обрушились на него тяжёлым осознанием и складывались в мрачную картину, от которой в груди становилось душно.  Он вспомнил её чистый и звонкий смех, который в последние дни звучал так по-настоящему. Он врезался ему в память сильнее любого крика на поле боя. Вспомнил, как её дыхание касалось его шеи, когда она прижималась к нему совсем обнажённая после их совместной ночи, доверяя то, чего не доверяла никому. Вспомнил, как её пальцы едва заметно сжимали его ладонь, будто искали в нём опору. Как она смотрела на него, словно раскрыла душу догола и видела в нём светлую надежду.  Эти воспоминания накатывали с такой силой, что пальцы Гию задрожали. Они резали изнутри, ведь теперь он понимал, что между ними выросла тень, которая, оказывается, никогда и не исчезала. Тайна, о которой она молчала, превращала её хрупкие улыбки в нечто лживое, что могло затуманить ему глаза. Всё то, что казалось ему настоящим, вдруг приобрело горький привкус недолговечности, и он ненавидел тот факт, что сам узнал об этом не из её уст, а украдкой, словно вор.  Где-то глубоко внутри появился страх: может, эта ночь для неё была вовсе не обещанием, а прощанием. Он не мог избавиться от чувства, будто Шинобу обманула его самым жестоким способом. Не словами, а молчанием. Она дала ему поверить, что готова искать другой путь достижения своей цели, а сама… выходит, ни на миг не отступала от своей изначальной задумки. Даже когда её глаза сияли мягкостью, даже когда её тело дрожало в его ладонях, даже когда её дыхание касалось его кожи… Всё это, выходит, было только прикрытием и она с самого начала не доверилась ему? Или он сам захотел видеть в этом больше, чем было на самом деле? Эти мысли жгли изнутри, как острый клинок, воткнутый в собственную плоть. Ему казалось, что яд в сосуде горяч не потому, что согрелся от его тепла, а потому, что в нём заключена вся ложь, в которую ему позволяла верить Кочо. Каждая её улыбка теперь превращалась в тщательно сплетённую сеть, в которую он угодил. Каждое её прикосновение — в обманчивую иллюзию близости, которую она умела создавать с такой лёгкостью.  Он ненавидел себя за то, что снова оказался таким доверчивым и беспечным. Ненавидел за то, что снова упустил из своего контроля самоотравление человека, который стал ему так близок.  Злился на то, что чувствовал себя таким обманутым.  Сильнее себя мог сердиться только на Шинобу. Не за то, что она носила яд при себе. Вовсе нет. А за то, что она, открывшись ему этой ночью, на самом деле ничего не собиралась менять. Что даже в те моменты, когда позволяла ему выбирать её, оставалась в тени своего страшного замысла. И в этом заключался самый мучительный обман: она дала ему надежду, которую сама не собиралась хранить. И теперь всё, что было между ними — её доверие, её признания, её смех — казалось отравленным не меньше, чем тот самый флакон в его руках. Дверь за спиной скрипнула. По деревянным половицам сразу послышались лёгкие шаги девушки, из-за которой сейчас всё в его сердце превращалось в грёбаную мясорубку.   — Вам повезло, господин Томиока, — сказала Шинобу, слегка улыбаясь. Прошла в глубь кабинета, чтобы поставить поднос с горячим ужином на стол. Помещение сразу заполнил приятный запах тушеной рыбы, которую он так любил. — Девочки сегодня приготовили Ваш любимый лосось с рисом! Он ничего не ответил. Не хотел говорить с ней, и в то же время жаждал высказать всё то, что о ней думает.  Девушка с тяжестью расставила ужин на столе, даже не взглянув на него по началу. Была полностью занята тем, что бодро раскладывала приборы и вкусные блюда, уже предвкушая разделить с ним такую же тёплую трапезу, как и днями ранее.  Кочо наконец-то обернулась. Её взгляд упал сначала на его совершенно серьезное лицо, теперь лишённое тепла и мягкости, которые она видела на нём ещё буквально перед уходом из кабинета. После этого сразу опустился глаза прямо на его руки и на то, что он даже не собирался спрятать.  Шинобу на миг застыла, не в силах отвести взгляд от этой картины.    Всё, что было написано на её лице в этот момент, ударило сильнее, чем любое обвинение. В девичьих глазах отразилась тень боли, которую раньше он практически никогда не замечал. На удивление, девушка даже не пыталась как-либо это спрятать.   Думала, что уже достаточно ему открылась. Думала, что между ними образовалось доверие. И вот они там, где сейчас есть.  Не нужно было гадать, чтобы понять, что она сразу всё поняла. Видно на лице, в тяжёлом взгляде. Между ними повисла такая густая тишина, в которой каждый вдох казался раскатистым громом среди белого дня.  Он впервые увидел, как её лиловые глаза опасно блеснули. Девушка опустила взгляд, словно за считанные секунды ей пришлось натянуть на лицо щит, спасая себя от разоблачения. Но не получалось. Не хотела, хоть и привыкла. Не после того, что между ними было. Разве сейчас она могла так поступить, когда так сильно не желала терять эти светлые чувства, которые наконец смогла испытать? — Ты… — её голос дрогнул, выдавая полную растерянность. — Ты рылся в моих вещах? Томиока смотрел на неё сверху вниз. Тяжело, наполненный не только виной, но и ответным обвинением. — Даже так, Гию? — её голос почти сорвался, как будто она была в шаге от того, чтобы разрыдаться прямо сейчас. Но тут же, спеша унять это противное чувство, сделала глубокий вдох и попыталась взять себя в руки.  Не сейчас. В груди поднималось совсем незнакомое жгучее чувство, которому хотелось поддаться, но она не будет вести себя, как маленькая девочка. Столп Воды не сразу ответил. Только сильнее сжал сосуд в ладони так, что костяшки пальцев побелели. — Не говори так, словно это я тебе солгал, — наконец выдавил он тихо, но не без тяжести приговора в голосе. Шинобу резко вскинула голову. В её глазах мелькнула та самая уязвимость, которую она так тщательно прятала от всего окружающего мира. Взгляд стал цепким, но уголки губ предательски дрогнули, будто она пыталась удержать их от проявления гримасы страха и боли.  — Я не лгала, — Кочо выдохнула, едва шевеля губами. Отчего-то каждое слово давалась с таким трудом, словно скажи она лишнее, то мгновенно бы всё испортила. — Я не хотела, чтобы ты увидел это. И чтобы смотрел на меня так, ведь я… Ведь она не принимала яд всё это время. Да, была в шаге от этого, но пока Гию оставался на её стороне, то этим мыслям просто не было места в её голове.  Томиока неожиданно покривился, как будто её слова делали ему неприятно. Не хотел, чтобы она видела эти его эмоции, но и отрицать очевидного не мог. От его выражения лица девушка непроизвольно замолчала, будто любой звук из её рта был ему противен. — Смотрел как? — хрипло переспросил Гию. — Как на ту, кого я всё равно потеряю, что бы не делал? Именно этого она так сильно боялась. Шинобу раскрылась ему, позволила стать ближе всех, кого она знает. Да, возможно, не могла дать всего того, что другие девушки, но… Это ведь не значит, что нужно уже сейчас поставить на ней крест. Он говорит так, словно у неё даже нет шанса на жизнь, что бы она там не планировала.  Нет шанса победить. — Ты смотришь на меня, как на раненого воробья, который сам ничего не может. Мне это неприятно, — тихо, но остро призналась она. — Разве это доверие?  Кочо чувствовала, как он закрывается от неё и пытается зацепить, хоть и не говорит никаких громких слов. Наоборот, самое острое она видела в его молчаливом взгляде, в его напряженном теле, в его мимике… Но, возможно, если сейчас она позволит себе открытость и искренность, то он тоже сделает это для неё? Разве не так это работает? Она хотела хотя бы попробовать. — Скажи мне честно, Шинобу, — её имя из его уст таким тоном мгновенно протрезвило её. В нём не было и капли тепла и мягкости, как этой ночью, лишь мольба неизвестно чего и нечто больно напоминающее неприязнь. — Если бы я его не нашёл, то ты бы продолжала улыбаться мне так же? Будто ничего не происходит? Она промолчала. Пауза, казалось, длилась вечность, и эта тишина стала хуже любого ответа. В груди поднялась такая сильная тревога, что Шинобу совсем не могла мыслить трезво. Одно знала точно: если бы он не нашёл яд, то она бы ни за что ему об этом не рассказала. Сделала бы всё, чтобы Гию никогда не узнал об этом недоразумении с дорожной сумкой.  Томиока тяжело сглотнул, видя, как она медлит с ответом. Когда он уличил её в употребления яда впервые, то ему хотелось обнять её и сказать, что всё будет хорошо. Заставить поверить в то, что он будет рядом с ней и она не должна проходить это одна. Дать надежду, что она может справиться с этим и без таких радикальных мер.  Но сейчас слова застряли где-то между страхом потерять и признанием вины. Как её, так и его.  — Кочо, — в его голосе прорезалась строгость, которую она совсем не хотела сейчас слышать, — несмотря на всё то, что было между нами, ты всё равно носишь при себе яд. Я думал, что… — А разве это даёт тебе право шарить в моих вещах? — выпалила девушка, перебив его. Чувствовала, как от этих слов болезненно сжималось сердце. — О каком доверии вообще идёт речь, Томиока? Ей не хотелось продолжать слушать обвинения в свою сторону. Она не виновата во всём этом. Обидней всего было то, что Гию даже не попытался выяснить, что вообще этот яд делал у неё в сумке. Он сам сделал свои выводы, не желая узнать правду лично от неё.  Тесность кабинета давила. Каждый вдох звучал громче слов, отчего Шинобу чувствовала себя впервые так некомфортно в своём же доме.  Начинала понимать, что её искренность на него не действует. Томиока что-то решил у себя в голове, что катастрофически её пугало, ведь это точно не было выбором в её пользу. Она просто снова оказалось совсем к этому не готова, как бы не убеждала себя в обратном.  Самое паршивое то, что в этом всём он совсем не пытался услышать её, зацикливаясь на чем-то своём.  — Так вот в чём дело… — её голос стал тише. — Такое чувство, что ты вовсе не обо мне переживаешь. Будто просто снова боишься потерять кого-то, а этим человеком просто оказалась я.  Его пальцы дрогнули, будто она действительно угадала часть его правды.  — Может, и так, — прохрипел Томиока, подтверждая совсем неприятную для неё правду. — Но я хотя бы честен с тобой.  Честен. Как смешно. Шинобу вскинула голову, и во взгляде девушки впервые за всё время промелькнула толика злости. Как он вообще может говорить о честности, когда сам вторгается в её личное пространство за спиной, пока её нет в комнате? — Ты залез в мои вещи, не спросив. Ты решил за меня, что я хочу умереть, вместо того чтобы спросить. Ты мне даже не дал возможности всё объяснить! После этого ответного обвинения тишина снова накрыла помещение, но на этот раз она была слишком тяжелой, чтобы в ней можно было спрятаться. Они словно говорили на совсем разных языках. — Этой ночью ты решала, какой вариант будет надёжнее, да? Я или яд? — внезапно выпалил Гию, чем мгновенно пригвоздил её к полу.  Теперь тишина стала почти осязаемой.  Эти слова прозвучали так, будто он только что плюнул ей в лицо. Гию осознал это почти сразу. Он никогда не был силён в выражениях, но просто не смог в моменте иначе сформулировать свою мысль. Только лиловые глаза, в которых в одно мгновение словно оборвалась жизнь, служили тому подтверждением.   Вот же дрянь. Он совсем не то имел ввиду.  Дыхание девушки сбилось. Щёки вспыхнули не от стыда, а от глубокой обиды, которая больно обожгла изнутри. Ещё никогда в своей жизни она не чувствовала такого. Никогда в жизни её так сильно не унижал мужчина.  Особенно тот, к которому она испытывала такие глубокие чувства.  Это была единственная ночь, которую она прожила за последние четыре года. Она была такой настоящей и уязвимой, что могла рассыпаться от каждого действия, и всё же доверила себя ему. Ей хотелось наивно довериться, почувствовать себя желанной и… любимой.  Хотела подарить эти чувства ему в ответ даже больше, чем получить. Поняла это в моменте. Той ночью она выбрала его. Не яд, не свой долг, не свою жестокую цель.  Его. И, конечно, она за это заплатит, чего и следовало ожидать.  Поверить не могла, что он сейчас пытался сказать ей, что Шинобу его… использовала. На миг показалось, что она сейчас ответит тихо и спокойно, как и до этого. Возьмёт себя в руки и продолжит этот разговор трезво, чтобы не натворить глупостей.  Вместо этого женская ладонь сама сорвалась, хлёстко оставив красный след на его щеке. — Если ты правда так считаешь, Гию, то нам не о чём больше разговаривать, — её голос дрогнул, но каждое слово резало острее стали. — Уходи.  Молчание повисло между ними, но не стало спасением. Оно только сильнее подогрело то, что в обоих копилось годами. Гию, осознав ошибку, затаил дыхание, его глаза пылали таким желанием исправить ситуацию, что ей ещё никогда не доводилось такое увидеть. Сердце билось о рёбра, словно бешеное. Но сейчас… на удивление, ей стало всё равно. Сейчас она не может обращать на это внимание.  Томиока едва не выругался сам на себя. Слова, что вырвались, были совсем не тем, что он хотел сказать. Вовсе не это он чувствовал. Но как объяснить, если она уже смотрит так, будто он только что предал всё то, что между ними было? — Шинобу… — его голос дрогнул, выдавая неуверенность. — Я не… я не это имел в виду, ты же понимаешь? Он вновь умолк, потому что в горле застряли все объяснения. Как сказать, что он сам боится её потерять больше, чем она себе это позволяет представить? И вовсе на из-за того, что до этого он терял близких. Шинобу не имеет никакого к ним отношения.  Как объяснить, что каждое её молчание — пытка, и от этого он цепляется за малейший повод разузнать правду, даже если это выходит жестоко? — Я… — он вновь поднял взгляд, и в глазах мелькнуло то, что она так сильно пыталась разглядеть минутами ранее. Настоящее, без привычной сдержанности. — То, что я сказал… я совсем так не думаю, — наконец выдавил мужчина. Гию осёкся, потому что слова превращались в исповедь, которой он не собирался делиться. Сжал кулаки и выдохнул, пытаясь удержать себя от того, чтобы сорваться сильнее. Как же он надеялся, что она поймёт подтекст его слов, но прекрасно понимал: слишком поздно. Шинобу уже смотрела на него так неподвижно, будто в первый раз видела перед собой человека, с которым разделила постель прошлой ночью. С которым сражалась бок о бок и доверяла. Краски с её лица исчезали так же быстро, как и появились, оставив холодную, безучастную маску. В груди сжалось до боли неприятно, словно в том месте, где ещё миг назад теплилось доверие, образовалась пустота. «Он боится моего выбора больше, чем моей смерти».  Эта мысль кольнула особенно сильно. Не потому, что он сказал неправду, а потому, что в его словах она услышала признание: он никогда по-настоящему не примет её решения. Ни её методы, ни её слабость, ни её боль. Шинобу тихо выдохнула, опустив взгляд на стол, где стояли тарелки с ужином. Еда остыла, а вместе с ней остыло и всё тепло, которое ещё недавно связывало их. Она должна уйти отсюда. Находиться с ним в одной комнате становилось невыносимо, будто она стала малюсенькой букашкой, которую можно раздавить одним хлопком. — Я всё поняла, господин Томиока, — её голос прозвучал нарочито мягко, почти ласково. Правда, утешения это не принесло никакого. — Больше не беспокойтесь. Она развернулась и сделала несколько шагов к двери, не позволяя себе дрогнуть или задержаться, чтобы уловить его взгляд. Раз он сам не уходит и продолжает ругаться с ней, то Шинобу будет действовать за двоих.   Потому что она не хочет его видеть. «Это потому, что я поверила и снова вцепилась в фантазии о том, чего у меня не может быть. Идиотка».  Деревянные половицы жалобно скрипнули под её шагами. Она закрыла за собой дверь и остановилась в коридоре, крепко сжав ладони в кулаки. Дышать становилось труднее, словно в груди что-то стремительно разрушалось. «Я ведь предупреждала себя… Не смей верить. Не смей надеяться. Глупая Шинобу».  Девушка зажмурилась, чувствуя, как к глазам подступают слёзы, но упрямо не дала им пролиться. Не здесь.  Она слишком хорошо знала, чем кончается такая привязанность. Слишком хорошо помнила, насколько хрупки эти мгновения тепла и как быстро они превращаются в пепел. И всё же позволила себе прыгнуть в самую пучину того, что сделает больно.  Только что он смотрел на неё не так, как она мечтала. Он словно смотрел на сосуд с ядом, на доказательство того, что она слишком слаба и не в силах выбрать другой путь.  Боль сжигала изнутри, но Шинобу заставила себя выпрямиться, вопреки дрожи в теле. На губах заиграла привычная тень улыбки. Той самой, которую она умела носить, как щит. Если ему легче считать её лгуньей — пусть так. Лучше пускай ненавидит. Это безопаснее для него.  Но, к сожалению, тем опаснее для неё.  Кочо пошла дальше по коридору, оставляя за спиной тишину, наполненную столькими несказанными словами. С каждым шагом отрезала себя от того, что было ночью. От его тепла, его прикосновений, его взгляда. От того призрачного будущего, о котором позволила себе помечтать. Чем дальше уходила, тем сильнее чувствовала раздирающую пустоту внутри. Но именно эту пустоту она всегда и выбирала своим оружием. Просто тогда Шинобу не знала какого можно жить, когда она заполнена.  Гию остался стоять, сжимая флакон, будто тот всё ещё жёг его ладонь. Он хотел остановить её, хотел сказать хоть что-то, но сразу понял: любое слово будет только глубже загонять нож, который сам же и вогнал. Впервые за долгое время он остался наедине не с тишиной, а с собственным чувством вины — тяжёлым, как свинец, от которого не уйти. По спине Столпа Воды пробежал холодок. Только скрип дверей и мягкий звук её шагов, тающих вдали, напоминали о недавнем конфликте. И всё. Томиока стоял неподвижно, не в силах сразу осознать, что произошло. Щека горела от её удара, но боль была ничтожной по сравнению с тем, что жгло изнутри. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, будто одним неосторожным словом перечеркнул всё, что между ними строилось последние дни.  Что он только что наделал? В груди стучало тяжёлое, рваное сердце. Он сжал сосуд до боли в пальцах и только теперь понял, что именно этот крошечный предмет и стал началом конца. Всё его раздражение, его страх, его бессилие — он выплеснул на неё, сам даже не успев подумать, какие раны оставят его слова. Вспомнил её глаза. Те самые, в которых впервые мелькнула не игра и не язвительная насмешка, а настоящая уязвимость.  Он убил это в одно мгновение. Гию опустился на низкий табурет, тяжело прикрыв лицо ладонями. Слышал её голос в своей голове, слышал боль в её словах.  «Если ты правда так считаешь, Гию, то нам не о чём больше разговаривать».  Мужчина с болью осознал, что вернуться к тому, что было, она может не только не решиться, но и больше не захотеть. Только не после того, что он наговорил.  Но она права. Гию сам рылся в её вещах. Сам первым не поверил… и ещё смел винить её во лжи и недоверии.  Стыд душил его сильнее, чем любое ранение. Хотелось выбежать следом, попросить выслушать… Но Гию слишком хорошо знал: если тщательно всё не обдумает, то сделает только хуже. А если ещё больше всё испортит, то точно себя не простит. Не после того, что он сказал. Не после того, как ударил именно туда, где ей было больнее всего. «Ты выбрала меня. А я доказал, что недостоин этого выбора». 

***

Шинобу шагнула вглубь своей комнаты, где она наконец могла бы вновь стать собой. Дверь за спиной закрылась с глухим стуком, и в ту же секунду она прижалась к ней лопатками, словно в этом простом движении искала хоть какое-то спасение от того, что только что произошло. Дерево холодило спину, но удерживало, не позволяя рухнуть сразу. Как же она хотела, чтобы всё это не разрушилось. И всё же разрушилось.    Она сползла вниз, оседая на пол. Горло болезненно сжало, и ещё миг она пыталась удержаться, но с губ предательски сорвался первый всхлип. Ладонь резко прижалась к губам, заглушая рыдания, которые вырывались помимо её воли. Слёзы катились по щекам горячими, жгучими потоками, и никакая привычная сдержанность уже не могла их остановить. Девушка подтянула колени к своей груди, пытаясь стать как можно меньше, словно хотела слиться с темнотой комнаты. Она не хотела, чтобы кто-нибудь услышал. Никто и никогда не должен видеть то, насколько же ей тяжело.  В груди стояла липкая и удушающая обида. Она пыталась плакать молча, будто боялась, что даже стены услышат её слабость. Но чем больше старалась подавить эмоции, тем сильнее они рвались наружу. Губы дрожали, плечи вздрагивали от рыданий, и вскоре она уже совсем не могла себя контролировать. Перед глазами был его взгляд и бездумно брошенные жестокие слова. Каждое из них, как нож, впивалось в память. Шинобу закрыла глаза, глотая слёзы, и только сейчас поняла, насколько сильно её ранит не яд, не ночные мысли, не её собственные страхи, а именно это ощущение — будто тот, кому она позволила приблизиться ближе всех и увидеть её настоящую, увидел в ней лишь слабость. Для Шинобу это оказалось похожим на внезапное крушение собственного мира. Она слишком редко позволяла себе чувствовать глубоко, слишком тщательно прятала всё, что касалось её самой, а не обязанностей. Но Гию оказался первым, кто пробрался сквозь эти стены. Первым, кому она позволила прикасаться не только к телу, но и к тем частям себя, которые она давно похоронила.  В ту ночь он стал её первым мужчиной не только в близости, но и в сердце. Она отдала ему то, чего прежде не знала: доверие, желание, ту мягкость и нежность, которую никогда не позволяла себе в реальности. И потому сейчас боль была настолько сильной. Она знала, каково это — терять сестру, терять родителей. Но то была боль смерти, которой она научилась противостоять привычным холодом и прятать слишком тщательно глубоко внутри. С этим же не справлялись ни разум, ни опыт. Это было новое, пугающе женское ощущение, будто её доверие, самое хрупкое, оказалось попрано. Словно её запачкали.  Каждое воспоминание о том, как он держал её за руку, как шептал тихо её имя, как прижимал ближе, — теперь ранило сильнее, чем яд, что она принимала. Губы, которые ещё недавно он целовал, теперь жгли от несказанных слов. Тело, знавшее его прикосновения, казалось выданным врагу. Браслет на запястье ощущался таким холодным и чуждым, словно она его у кого-то украла. Для неё нет ничего хорошего. Кочо с самого начала знала, что он не примет эту её сторону, даже если чувства затуманят ему глаза.    Утро встретило её совсем тихо и хмуро. Солнечные лучи больше не обнимали со спины. Веки налились тяжестью, но Шинобу поднялась рано. Слишком рано, будто и не спала вовсе.  Это совсем не похоже на то, что она чувствовала прошлой ночью. Теперь не было тепла под боком, не было покоя в груди.  Она снова осталась совсем одна. И она со всех сил старалась не проклинать себя и не начать жалеть о сделанном. Обещала.   — Аой, — её голос звучал непривычно сухо и холодно, когда Кочо встретила свою помощницу в одном из коридоров лечебного крыла, — с сегодняшнего дня ты полностью возьмёшь на себя уход за господином Томиокой и его реабилитацию. Я напишу тебе все свои рекомендации и инструкции, во всём остальном действуй на своё усмотрение.  Это казалось ей правильным решением. Она всё ещё не хочет его видеть и слышать. Если ей придётся заботиться о нём в таком униженном положении, то это разобьёт остатки её самоуверенности окончательно.  Канзаки удивлённо подняла на неё глаза. — Но… Госпожа Шинобу, разве Вы не… — Это не обсуждается, — оборвала она, и её тон был таким, что никто бы не осмелился возразить. Столп Насекомого развернулась и ушла, не желая давать объяснений.  Тем же утром за окном шумели цикады, где-то в саду перекликались птицы, и всё вокруг дышало умиротворением, кроме ещё одного человека в поместье — Гию Томиоки. Он сидел на своей койке и ждал, когда же дверь тихо скользнёт в сторону и впустить в комнату девушку, видеть которую он желал больше всего. Она бы сделала ему перевязку, и, может, мужчина смог бы разглядеть в её глазах хоть толику прежней заботы, которую так хотел спасти.  Всё же, он здесь для лечения. Обычно ведь Кочо приходила к нему ранним утром, а сейчас время близилось к полудню и всё ещё никого не было.  Наконец послышался шум. Вместо лёгких и осторожных шагов, которые он почти научился узнавать, в комнату вошла помощница Шинобу, держа в руках чистые бинты и маленький лоток с лекарствами. — Прошу прощения, господин Томиока, — Аой вежливо поклонилась. — Я пришла сделать перевязку. Он чуть приподнял взгляд, молча позволил ей присесть рядом и аккуратно размотать старые бинты, которые заботливо наложила ему Кочо прошлой ночью. Её руки были тёплыми, но в них не было и капли той нежности, которую он хотел почувствовать. Не было знакомого запаха лекарств, смешанного с легким ароматом цветов, который всегда сопровождал Шинобу. Некоторое время он молчал, лишь чувствуя, как ткань скользит по коже. Но в конце концов не выдержал: — А где Кочо? Почему она не пришла? Аой вздрогнула от этого вопроса, но быстро вернула себе спокойствие, продолжая аккуратно накладывать мазь. — Госпожа… — она замялась, подбирая слова, — поручила это мне. Сказала, что теперь Вашим лечением и реабилитацией занимаюсь я.  В комнате повисла тишина. Гию даже не сразу понял, что задержал дыхание. Его пальцы сжались в кулак на колене, и он отвёл взгляд в сторону. — Понятно, — тихо выдохнул он, будто сам себе. Канзаки ничего не сказала. Только быстрее закончила работу, склонилась в коротком поклоне и вышла, оставив его одного. Когда дверь за ней закрылась, Гию остался сидеть в тишине с ощущением, будто у него из груди вырвали ещё один кусочек сердца.  Последующие дни он также не видел Шинобу. Было дело, что приходил к её кабинету, надеясь хотя бы взглянуть на неё, но тот оказался пуст. Мужчина стоял под ним четверть часа и пытался решиться постучать, а её даже не было внутри. Кажется, за всё время его глаза только улавливая край её хаори в некоторых коридорах поместья, но каждый раз она была слишком далеко, чтобы столкнуться с ним.  Аой говорила, что он уже может возвращаться к себе домой. Он сказал, что его знобит, поэтому останется здесь ещё на немного. Девушка не стала спорить, лишь молча кивнула и внесла симптом в его медицинскую карточку.  Ещё один день потрачен впустую.   Сад уже погружался в вечернюю тишину, запахи смолы и пыли висели в воздухе, перемешиваясь с пряным ароматом трав, что росли вдоль каменных дорожек на территории поместья. Ветра почти не было, и листья ивы над прудом свисали неподвижно, словно тонкие нити, застигнутые в моменте.  Всё вокруг казалось остановившимся. Шинобу сидела на низкой скамье, сплетя пальцы на коленях. Её лицо, привычно спокойное, не выдавало того, что внутри продолжало клокотать после последнего разговора с Томиокой. В памяти снова и снова вспыхивал его голос, его взгляд, в котором отражалось сомнение. Недоверие. Всеми силами пыталась не думать об этом. Заниматься своей работой и домашними делами, которых накопилась огромная куча, пока она была на задании. Вот только внутри постоянно ощущалась тревога, где-то на фоне, что за неё даже нельзя ухватиться, чтобы успокоить. Шинобу сжала ладони сильнее. С того дня, когда они вернулись с миссии, тень неуверенности поселилась в ней окончательно. Одна-единственная фраза, одна пауза в его голосе — это перечеркнуло всё то, что между ними было. Все прикосновения, близость и ночь, когда она впервые позволила себе быть женщиной рядом с мужчиной. И тогда… тогда он смотрел на неё так, словно хотел вырвать тайну силой. Будто это было намного важнее зародившего между ними доверия.  Видимо, у них несколько разные ценности и приоритеты в жизни.  «Думать о глупостях — не в моём стиле», — думала она, рассматривая ленивых рыбок в пруду.  Девушка выдохнула и улыбнулась. Та самая улыбка, которую привыкли видеть все вокруг: лёгкая, вежливая, с оттенком иронии. Знали бы только, сколько за ней прячется боли.    Щелчок входных ворот вывел её из задумчивости. Спустя несколько секунд послышались и тяжелые шаги по каменной дорожке сада. Ворон Уз не предупреждал её, что кто-то должен прибыть, так что она никого уже сегодня и не ждала.  — Ты выглядишь паршиво, — бросил с порога некий мужчина, не удосужившись даже поздороваться. Ну, конечно. Снова пришёл Шинадзугава, будто здесь мёдом намазано.  Когда была жива Канаэ, он проводил здесь колоссально большое количество времени. Безусловно, по большей части это было нужно для лечения и реабилитации, но Кочо знала, что этот парень задерживается здесь именно из-за её старшей сестры. Замечала, как он терялся возле неё и нёс полную чушь, в то время как сама девушка становилась в разы улыбчивее прежнего.  Шинобу не знала, какие чувства были у её сестры к этому мужчине. Сама Канаэ никогда не рассказывала младшей об этом. Ей, тогда ещё подростком, всегда казалось, что это именно Столп Ветра клеит башни к её старшей сестре, из-за чего частенько ревновала её к нему. Вот только сейчас, самой испытав эти чувства, Кочо начинала всё понимать.  Как странно, что со временем всё меняется. Когда-то она злилась на этого мужчину, теперь же — видела в нём нечто иное. Возможно, ту же боль, что и в себе. Не потому ли он приходит сюда снова и снова? Ведь он тоже потерял её, Канаэ, и, как и она, ищет хоть какую-то точку опоры. Как оказалось, смерть сестры повлияла далеко не на неё одну. Тому доказательство этот белобрысый столп, который частенько к ней заскакивал, чтобы элементарно узнать как у неё дела. Шинобу не знала того, что им движет, но никогда на это не злилась.  Раз спрашивает, то пускай. Это всяко лучше, чем снова остаться наедине с этими своими дурацкими чувствами.  Он, привычно налегке, умостился на скамье рядом. Его белые волосы слегка потрепал вечерник ветерок. Почему-то рядом с ним Шинобу всегда чувствовала себя, как со старшим братом, будто он остался для неё где-то на той же периферии, где и Канаэ. Правда, совсем далёким. Ей казалось: всё это похоже на иллюзию, словно они втроём всё ещё здесь, только старшая сестра ушла всего на минуту и вот-вот вернётся. Но здравый смысл резал эту картину в клочья.  Смерть необратима. Иллюзия разрушится в ту же секунду, как только она посмотрит в глаза Шинадзугавы и увидит там пустоту, которую не может заполнить никто. — Какой ты внимательный, — отозвалась Кочо, чуть приподняв уголки губ. — Обычно мужчины стараются не говорить дамам подобных комплиментов. — Тебе-то учить меня?  — Санеми оперся локтями на свои колени и резво усмехнулся. — Ты как, Шинобу? Этот парень никогда не называл её по фамилии с тех пор, как погибла сестра. Сначала девушка не обращала на это внимание, но потом и сама заметила, как Шинадзугава не хочет обобщать её и Канаэ вместе одним словом.   Может, никаких «Кочо» для него и не существовало. Лишь милая Канаэ и где-то рядом мелкая Шинобу.  И в этом тоже заключалась странная логика: она словно жила в тени собственного имени. Шинобу, но не Кочо. Сестра, но не равная. Живая, но с той же меткой, что и мёртвая. Как будто её существование имеет смысл только в сравнении с Канаэ.  Но разве у человека нет права на собственное «я»? Разве её сила, её борьба не стоят отдельного внимания? Шинобу снова невольно вспомнила о Томиоке. О том, как он видел в ней её саму, а не кого-то, кто отдалённо напоминал ему о Столпе Цветка.  От вопроса Санеми больно кольнуло в груди. Она, конечно, ответит как обычно, ведь не хотела бы ни с кем обсуждать то, что происходит у неё внутри. Даже с такими нейтральными людьми, как Шинадзугава. Что он поймёт? Что кто-то вроде неё — улыбающейся, как ядовитый цветок — может ночами не находить покоя, жуя в голове одни и те же слова? Что её сила вовсе не бесконечный ресурс, а всего лишь образ, который она научилась носить? — Всё в порядке, — привычно ответила она, и в голосе её не дрогнуло ни одной ноты. — Правда. Шинадзугава фыркнул, словно усмехаясь. — Твоё «правда» звучит, как угроза.  Она хмыкнула, почти упустив смешок. Как же сейчас он был прав! Да, «правда» для неё давно стало словом-щитком. Им удобно прикрывать все раны, оно короткое, не требующее объяснений. Но и обманчивое. Ведь «правда» каждого человека всегда субъективна. А её всегда об одном.  — Вот уж кто-кто, а ты всегда умеешь подбирать выражения. — Я не подбираю, — бросил он. — Я говорю то, что вижу. Ну, не кипятись, я верю тебе! Между ними повисло молчание. Простое и непринужденное, хоть в воздухе и зависло нечто недосказанное. Наверное, все чувствуют это рядом с Шинобу, хоть и не всегда понимают, что это значит.  Будто всем своим нутром кричит, что не в порядке. Но, как на зло, только единицы смогли в ней это разглядеть. И один же из них сильно её обидел.  Гию. Имя само вырывалось, как незаживающая заноза. Но что толку? Сердце не знает логики. Оно просто ищет того, кто смог дотянуться глубже других. И даже если этот человек ранил, оно продолжает искать, как проклятое.  — Знаешь, если бы она была тут… — внезапно продолжил мужчина. Знал, что Шинобу и так поймёт, о ком он вспомнил. — Сказала бы то же самое. Правда же? Имя сестры ударило в самое сердце. Она не дрогнула, но пальцы её медленно сомкнулись сильнее, впиваясь в колени. — Не надо, — произнесла Шинобу мягко. — Канаэ здесь нет. Он замолчал, хмурясь, а затем выдохнул. — Я знаю. Но ты же её сестра, — он пожал плечами. — Ты… вроде как тоже должна быть сильной. «Должна». Слово звенело в её голове, словно удар колокола. Должна для кого? Для него? Для всего мира? Для памяти Канаэ? Но кто сказал, что человек обязан быть сильным всегда?  Сила — это иллюзия, удобная другим. А слабость — то, что делает их всех живыми. Разве в признании боли меньше достоинства, чем в упрямой улыбке? Но она снова улыбнулась. Потому что быть слабой она могла только наедине с собой. И тем, с кем больше нельзя.