XVI – Ненависть.

5 лет назад

День уже стремительно клонился к вечеру, когда Шинадзугава в очередной раз оказался в Поместья Бабочки. Его плечо было туго перевязано бинтами — очередная травма после миссии, и Канаэ, как всегда, настояла, чтобы он не спорил и позволил ей позаботиться о нём так, как следует.  Девушка, сидя на крыльце, аккуратно размотала старую повязку и продезинфицировала шов, который сама же наложила несколькими днями ранее. Рана заживала на «ура», никакие поганые усложнение не успели даже проявить себя. Это всё благодаря её кропотливой работе! — И всё же не пойму, зачем же ты лез туда один, — упрекнула она его мягко, смазывая его травму лекарственным составом. Она заводила эту тему уже в который раз за те несколько дней, что он пребывал в поместье, чем начинала понемногу надоедать. Но, признаться, юноша был даже не против, чтобы она надоедала ему… — А кто, если не я? — буркнул Санеми, упрямо отводя взгляд. — Кто-то же должен был задержать демона. Ты ругаешься, а я, между прочим, таким образом спас задницы нескольких идиотов от потрошения.  Канаэ улыбнулась совсем не осуждающе, а скорее тепло. Так, что парень даже на секунду растерялся, ведь ожидал, что она снова продолжит его отчитывать за излишнюю самонадеянность.  — Но ведь ты тоже «кто-то», — понимающе отозвалась старшая Кочо. — Твою жизнь тоже нужно беречь. Он хотел было отмахнуться, но уловил в её глазах ту самую заботу, из-за которой слова застряли в горле. Ему было проще спорить, проще кричать, чем сталкиваться с этим взглядом, который видел в нём не зверя, а человека. Будто смотрела прямо ему в душу сквозь глаза. В этот момент на крыльцо вбежала Шинобу — младшая сестра Канаэ, которая могла доконать любого демона только своим острым языком — с какой-то толстой книжкой в руках. Девчонка нахмурилась, увидев сестру, склонившуюся над Столпом Ветра, и недовольно скрестила руки на груди.  — Канаэ, снова ты с ним? — возмутилась Шинобу. — Ты слишком добрая. С таким упрямцем нужно действовать жёстче.  Старшая Кочо усмехнулась и, решив не развивать раздражение сестры, взялась ей подыгрывать. Это всегда было крайне весёлым занятием.   — Ага, я попробую, — добавила девушка и вытянула книгу из пальцев своей младшей сестрёнки. Состроив строгое выражение лица, всучила литературу прямо Санеми под нос. — Вот, «Элементарная анатомия». Почитай хоть раз, может, поймёшь, что твоя глупая привычка «лезть первым» рано или поздно приведёт тебя на тот свет. Шинадзугава цокнул языком и отпихнул от себя эту проклятую книгу. Буркнул что-то резкое и неразборчивое, на что Канаэ только тихо рассмеялась.  — Кажется, так умеешь только ты, Шинобу. Не буду занимать твоё место, — сдалась Столп Цветка, после чего снова обратила внимание на своего пациента. — А ты постарайся хотя бы иногда слушать мои советы. Иначе добром не кончится.  Шинобу тяжело вздохнула и побрела обратно в дом, пробормотав что-то о «бессмысленных головах» этих двоих. Никогда не понимала, как её сестра может быть с ним такой мягкой, когда ему только и нужно надавать по башке.  Когда девчонка скрылась за раздвижными дверьми, Санеми опустил глаза и тихо сказал: — Ты очень много заботишься о других. Когда-нибудь это тоже плохо кончится, Канаэ.  Девушка улыбнулась. Так, как умела только она: спокойно, светло, словно в её словах не было и тени сомнения. И почему-то от этой улыбки у него всё таяло изнутри, тем самым выбивая всю почву из-под ног. Поймал себя на том, что не может отвести взгляд. Что в груди что-то болезненно сжимается от её слов и её улыбки… — Но если я смогу облегчить чью-то боль хотя бы на миг, то, значит, это было не зря, — беспечно пожала плечами Кочо, наконец откладывая медицинские инструменты на чистую ткань.  Ему бы очень хотелось, чтобы она была права.

***

То, что увидел Гию, ему совершенно не понравилось. И он едва ли мог дать себе объяснения, что же именно его так сильно зацепило.  Он вышел подышать свежим воздухом перед тем, как к нему должна была прийти Аой на вечерний обход и между тем заставить ложиться спать. Эта девчонка следила на ним со всей строгостью, на которую была способна. И, к сожалению, на неё никакого влияния он уж точно не имел. Кочо ведь он слушался добровольно, а раз за ним приглядывает теперь не она, то такого желания в себе он больше не отмечал.  Пройдя к саду поместья, взгляд Гию сразу зацепился за две знакомые фигуры, сидящие рядом на одинокой скамейке у пруда. Шинобу, которая избегалась его все эти дни после того недоразумения в кабинете, и этот чёрт Шинадзугава, с которым он никогда не находил общий язык. Лучше и не придумать.  Казалось бы, ничего особенного: просто разговор, тихий и вежливый. Но для него это оказалось сравнимо с ударом холодного ветра в лицо. Сам не знал почему, ведь Томиока постоянно видел, как девушка общается с другими столпами. Также легко и непринуждённо.  Но именно сейчас в груди кольнуло какое-то… непривычное и противное чувство, которое никогда раньше не испытывал. Может, это зависть? Такой острый и горький привкус, буквально сжимающий все внутренности. Она сидела с рядом с ним, разговаривала, улыбалась совсем чуть-чуть, а Гию для неё с того дня словно прекратил существовать.  Пустое место.  Хотя чего он вообще возмущается? Сам виноват от начала и до конца. Говорит всякую ересь, в потом удивляется, почему с ним никто не хочет общаться. Кажется, раньше он уже принимал решение, что больше не будет говорить, не подумав. Но, видать, с Кочо этот принцип снова не сработал. Уже в который раз.  До того момента, пока не увидел её, даже не догадывался, что успел так соскучиться по ней. Столп Воды ловил себя на том, что каждый жест Шинобу, каждая её интонация, что направлена к другому, делали ему неожиданно неприятно. Ему хотелось быть рядом и сидеть на месте Шинадзугавы. Хотелось быть тем, кому она доверяет свои слова, кто видит её улыбку и слышит настоящий смех. Но сейчас он был лишь наблюдателем, и эта роль казалась ему омерзительно несправедливой. На него внезапно нахлынуло раздражение и злость, до мурашек по телу. Не осознавал до конца, что на самом деле его тревожит вовсе не Санеми, а то, что Шинобу так старательно игнорирует его самого. Она ни разу за всё время даже не мелькнула перед ним. В этом молчании и отсутствии внимания была целая вселенная непонятых ему слов и нереализованных чувств. Будто между ними и правда никогда ничего не было. Или же было, но Шинобу решила вычеркнуть это, убедившись, что на Гию не стоит тратить своё время.  Внутри него боролись сразу несколько эмоций. Зависть, да, но ещё сильнее — страх потерять её окончательно, словно она могла найти кого-нибудь другого на его место. Кого-нибудь лучше и решительнее. Того, кто умеет лучше подбираться слова и доверять. Будто это было так просто. Боялся, что она больше не позволит ему даже проявлять привязанность, как он делал это раньше. В мелочах, совсем не требуя ответа. Внутри рвалась неугомонная потребность просто хотя бы быть рядом и защищать, даже если его присутствие для неё сейчас лишь тень прошлого.  Он никогда не был тем, кто легко давал названия своим чувствам, но точно знал, что внутри него что-то изменило. Настолько сильно и без поворотно, что повести себя привычным образом он просто не может. Снова не может смолчать и остаться стоять в стороне. Ему так сильно захотелось нарушить этот тихий разговор между ними и встрять в него самому, даже если это совсем на него непохоже! Шинобу совершенно точно на него разлиться.  — Канаэ и правда была очень сильной, — абстрактно ответила Шинадзугаве девушка, желая вынести хоть что-то позитивное из его слов. А именно — уважение к старшей сестре и её способностям. С этим уж точно поспорить нельзя.  Санеми выразительно кивнул. С тех пор он так и не привык к пустоте, которая осталась после смерти Канаэ Кочо. А, видя в Шинобу черты сестры, он просто не мог не приходить. Хоть иногда. Хоть просто спросить, как у неё дела. Будто после её смерти за ним остался неозвученный долг краем глаза присматривать за той, кого так сильно любила та девушка.  Они были вовсе не одинаковыми. Черты Шинобу не спокойные и мягкие, а острые и задорные, словно у той вечно было шило в одном месте. Правда, было и что-то, что делало этих двоих так похожими друг на друга. До сих пор не мог разобрать, что именно, но с возрастом младшая Кочо порой стала всё больше напоминать ему Канаэ.  В этом было нечто странное, но он никогда не пытался разобраться в этом всерьёз.  Шинобу хотела добавить что-то ещё, но тоже смолчала: тихие шаги по каменной дорожке донеслись откуда-то со стороны дома. Она даже не успела оглянуться, как нежданный гость и сам подал свой голос, чем мгновенно пригвоздил её к месту и заставил поджать плечи от напряжения.  — Кочо, — произнёс голос прямо у их скамейки того, кого услышать она вовсе не ожидала.  Что он вообще здесь делает в такое время? Почему Аой не проследила, чтобы он остался в палате до отбоя? Что он хочет от неё? Кочо так старательно игнорировала его все эти дни, чтобы успокоить свою боль и обиду, а сейчас он одним свои появлением едва не выбил почву у неё из-под ног. Ну, что за невезение сегодня! Она подняла голову и натянула на себя самую вежливую улыбку, на которую была сейчас способна. Не хочет показывать свою растерянность перед Шинадзугавой, особенно после разговора с упоминанием её старшей сестры. — Господин Томиока, — мягко отозвалась девушка. — Отбой начинается через двадцать минут. Вам следует вернуться в палату.  — А ты чего сюда приперся? — встрял Санеми, явно не желая видеть рядом этого парня. Если уж другие столпы относились к Томиоке по большей части безразлично, то Шинадзугава всегда находил повод к нему прицепиться, словно и правда на дух того не переносил.   Гию же едва обратил на него внимание. Только сцепил зубы, пытаясь сохранить самообладание и не выплеснуть на того всю неудовлетворённость своим положением.  И это тоже вовсе на него не похоже. Дерьмо. — Это наши с ней дела, — бросил Томиока, не желая как-либо перед ним объясняться.  «Наши». Брови Шинобу едва не взлетели вверх от этого высказывание. Это что вообще такое? — С ней? — Шинадзугава поднялся со скамьи, чтобы поравняться ростом с пришедшим мужчиной. — Без понятия, что у тебя там с ней за дела, но Шинобу сейчас занята. Слепой, что ли? Кочо стиснула зубы, стараясь всеми силами сохранить внешнее спокойствие. Такое впечатление, будто эти двое сейчас делят её, как косточку, точно псы. Выглядит это уж очень некрасиво. Почему они вдруг ведут себя так, будто её мнение ничего не значит? Она не предмет и не чьё-то наследие, которое можно перетягивать на себя. Разве мужчины всегда должны мериться силами и гордостью, вместо того чтобы просто услышать девушку? Или это только эти двое ведут себя, как козлы? Она почувствовала, как в груди поднимается раздражение, но за ним ещё прячется липкий страх. Страх того, что Томиока именно сейчас ляпнет что-то такое, что раскроет её слабость рядом с ним. Она ведь всеми силами пыталась отгородиться, пыталась заглушить всё, что чувствует, но он снова здесь и... снова тянет её туда, где больно. Страшно, что она снова не сможет сопротивляться этому соблазну прыгнуть в омут с головой и просто жить.  Даже если он так сильно задел её. Это вовсе не отменяет того, что её дурное сердце не забыло всё то, что она чувствовала рядом с ним. — Господа, — её голос остался ровным, но внутри уже заметно нарастало недовольство. — Я сама могу распоряжаться своим временем. Вы ведёте себя, как дети. Гию бросил на неё короткий взгляд, отвлекаясь от напора Столпа Ветра. Вопреки всем их недоразумениям, она была бы очень благодарна, если бы хоть он услышал её и прекратил так себя вести. У Кочо совсем нет сил разбираться ещё и с этим дерьмом. — Я с кем говорю? — всё давил Санеми, чем снова привлёк внимание Гию. Паршиво. — Я спросил: ты слепой, что ли, Томиока? Шинобу нахмурилась и забегала глазами между ними обоими. Они серьёзно сейчас просто проигнорировали её? Один всё время спорит со всеми подряд и с самим собой, другой прячет сердце за стеной молчания и недовольным выражением лица. И оба ведут себя так, будто уверены, что знают, как ей будет лучше. Снова вовсе не интересуясь у неё лично. Но ведь правда в том, что ни один из них сейчас не видит, насколько сильно она устала. Устала быть чьим-то продолжением, сестрой, надеждой. Устала играть чужую роль, постепенно забывая, какая есть на самом деле. Устала от того, что её ни во что не ставят. Даже сейчас.   — Если она занята, то пускай скажет об этом сама, — процедил Томиока. Его начало откровенно злить то, что Шинадзугава позволяет себе говорить вместо Шинобу и с чего-то присваивать себе её время.  Девушка уже разомкнула губы, чтобы вновь вмешаться и напомнить о себе, но вновь оказалась прервана уже другим мужчиной.  — Она разговаривала со мной. Свали в свой туман, пока не нарвался на неприятности.  Раньше он запросто проглотил бы это, ведь вспыльчивость Столпа Ветра вовсе не была для него сюрпризом. Вот только Гию даже не помнил, когда в последний раз позволял себе так разозлиться на высказывания этого парня. С каждым его словом внутри будто копилось что-то едкое, желающее вырваться наружу. Настолько сильное, что начинали дрожать пальцы, требуя, чтобы он хоть что-то с этим сделал.  — Что ты сказал, белобрысый? — сказал сквозь зубы он, шагнув ближе к Шинадзугаве. Санеми не дрогнул, даже наоборот — ухмыльнулся своей хищной ухмылкой, которая могла вывести из себя кого угодно. Вероятно, он до сих пор не воспринимал этот спор всерьёз, думая, что в конце концов поставит Томиоку на место, как делал это всегда. Потому что тот позволял, даже не думая тратить силы и время на сопротивление. — О, смотри-ка, молчун заговорил. Даже интересно, на что ещё способен твой язык. Чего прицепился вообще? — бросил он в лицо Гию намеренно громко, чтобы Шинобу тоже это слышала. — Может, ты просто ревнуешь?  Сердце Кочо неприятно толкнулось о рёбра. Она даже не допустила об этом мысли, пока Санеми не прозвал поведение Гию… ревностью. Почему-то в её представлении подобное проявление чувств было совсем не в его характере.  А, быть может, она недостаточно хорошо его знает.  Томиока же в этот раз сдержать себя не смог. Не отвёл глаз, не спрятал эмоции, как обычно. Ему хватило одного этого поддёвочного тона и упоминания чувства, которое он так не хотел называть, чтобы внутри что-то резко оборвалось. — Закрой рот, — процедил он. — А если нет? — блондин с интересом чуть наклонил голову, провоцируя. — Может, мне нравится смотреть, как ты теряешь лицо. Ну и кадр.  Ответ он получил так быстро, что и моргнуть не успел. Кровь словно вскипела, не давая Томиоке и секунды на то, чтобы обдумать свои действия как следует. Пальцы сжались до побеления костяшек и дрогнули от напряжения.  Он шагнул вперёд и с размаху запустил кулаком прямо в его челюсть. Хрустнуло. Шинадзугава качнулся назад, хватаясь за своё лицо, но быстро взял себя в руки: злостно зарычал и схватил мужчину за хаори, чтобы задержать и нанести ответный удар.  Шинобу чувствовала, как у неё перехватило дыхание от паники. Она совсем не ожидала, что Гию способен первым броситься на кого-то лишь из-за того, что его задели какие-то слова. Это больше присуще вспыльчивому характеру Санеми, но уж точно не Томиоке.  Что вообще на него нашло? Если он начинает вести себя так действительно из-за своих чувств к ней, то у них определённо большие проблемы. Да, Гию сделал ей больно и они поругались. Шинобу чувствует себя униженной и преданной, но тоже хороша собой. С того дня совсем не хотела как-либо контактировать с ним и, признаться, думала над тем, чтобы просто оставить всё это в прошлом и пытаться полностью выбросить из головы.  Но вот Томиока точно себя не контролирует. Или, по крайней мере, получается у него крайне паршиво.  Опомнившись, Кочо бросилась к ним, чтобы попробовать разнять это недоразумение. Не хватало ещё, чтобы эти двое поубивали друг друга непонятно из-за чего. Или, что ещё более вероятно, растормошили всё поместье, которое должно служить местом покоя для больных. — Хватит! — её голос прозвучал резко, как удар хлыста. Правда, для занятых друг другом парней он был сравним писку комара в момент драки. — Немедленно прекратите, оба! Кажется, на это им тоже плевать в квадрате.  Не выдержав, девушка вцепилась в плечо Томиоки, стараясь силой оттащить того назад. Почувствовала, как под пальцами напряжены его мышцы, как сильно он желает ринуться дальше в драку, чтобы что-то кому-то доказать. Не найдя решения получше, Кочо снова дёрнула того за плечи и протиснулась между ними, чтобы стать физической преградой. Гию, всё также затуманен агрессией, слегка отшатнулся назад. Взгляд у него оставался тёмным, почти безумным. Синие глаза пылали, желая снова сорваться вперёд и не пасть лицом в грязь. С разбитой нижней губы текла струйка крови, которую он тут же облизал, не желая демонстрировать кому-то свои раны. Санеми же снова коснулся пальцами ноющей челюсти и уже собирался снова вцепиться в темноволосого, но, поймав колючий взгляд Шинобу, сразу притормозил.  — Если ещё раз посмеете устраивать это здесь, — её голос дрожал от гнева, — клянусь, я сама вышвырну вас из этого чёртового дома. Вы оба позоритесь, как мальчишки на базаре. Мужчины молчали. Только тяжело дышали, сверля друг друга взглядами, словно звери в клетке.  Шинадзугава первым отвёл глаза, хмыкнул и, уже отходя, бросил через плечо: — Всё-таки ты совсем не похожа на Канаэ. При ней таких жалких сцен никогда бы не было. Он грубо сплюнул кровь куда-то на каменную дорожку у их ног, явно злой, как чёрт. Бросив короткое «бывай» девушке, Санеми поплёлся к воротам поместья, не желая больше здесь находиться. Зашёл поинтересоваться её делами на свою голову. Шинобу застыла, всё ещё сжимая ткань хаори Гию на его плече. Её пальцы дрожали от такого выброса адреналина, который при таких обстоятельствах она никогда не ощущала. А, может, дрожала и она сама. Не знала, от чего сильнее: от злости или от того, что внезапно увидела в Томиоке что-то настолько пугающе живое и ей незнакомое.  Совсем не ожидала, что в конце концов эти двое могут вот так сцепится, как собаки. Она-то глупо думала, что Санеми побросается ядовитими фразами, Гию как обычно промолчит, и они разойдутся. И не подумала бы, что он со своей сдержанностью способен броситься на другого мужчину из-за ревности. Небеса, он серьёзно сделал это, потому что ревнует её? Шинобу не сразу осознала, что её пальцы сжимаются так сильно, что почти не чувствуют ткани под подушечками. Она держала Гию за рукав, будто боялась, что если отпустит, то он снова сорвётся. Правда, уже было не на кого нападать. Тот же стоял, хватая носом воздух, и в его взгляде всё ещё читалось что-то дикое, вовсе непривычное. Не холодная отчуждённость, к которой она привыкла, а неукротимый и опасный огонь. Тот самый, который сама необъяснимо ощущала в своём сердце, когда была с ним. Кочо чувствовала, как в груди снова поднимается паника. Этот человек всегда был слишком молчаливым, слишком закрытым, словно мёртвый камень. А теперь вдруг выкинул нечто такое агрессивное. И это почему-то напугало её больше, чем грубость Шинадзугавы.  — Что это ты здесь устроил!? — слова сорвались сами собой, резче и громче, чем она рассчитывала. В голосе прозвучало то, чего она не хотела показывать больше всего: растерянность и паника. И все же они вырвались быстрее, чем она успела бы их обдумать.  Гию моргнул, будто наконец очнулся. Словно только сейчас заметил её саму — её пальцы, вцепившиеся в него, её глаза, в которых мелькнуло слишком много чувств. От этого его лицо наконец перестало быть безучастным: на нём проступила тень вины, смешанная с чем-то, что он сам, наверное, не успел осознать. Шинобу резко отпустила его и отступила на шаг, прижимая ладони к груди, чтобы хоть как-то унять быстрый стук сердца о рёбра. Она не могла позволить себе слабости. Не сейчас.  И не только из-за Томиоки. Проклятый Шинадзугава тоже успел оставить свои слова в её сердце, как занозу. Совсем не похожа на Канаэ.  Злость на него мгновенно сменилась тяжёлым осадком. Она и сама знала, что не похожа. Никогда не будет такой, как её старшая сестра: мягкой, тёплой, светлой. Она слишком резкая, слишком колкая, слишком… поломанная. Именно поэтому когда-то и пришла к той безумной идее с ядом. Если не может быть такой, как Канаэ, то пусть хотя бы найдёт свой способ победить. Свой путь. Даже если он разрушит её изнутри. Эти мысли рвались в её голову, хоть и понимала, что не время. Она может подумать об этом позже, как делала обычно — отложить жизнь и свои чувства на «когда-нибудь потом».  И всё же взгляд сам вернулся к Томиоке. Он всё ещё стоял рядом, словно не знал, как себя повести. Помимо разбитой губы, сбоку на его лице темнела царапина, также оставленная в драке. И всё же не это бросалось в глаза. В нём сейчас проглядывалось что-то такое, благодаря чему он впервые показал, что способен выбросить наружу годами спрятанные глубоко внутри чувства. И от этого её дыхание снова стало неровным. Потому что такой Томиока заставлял её теряться и чувствовать себя такой же слабой. Тогда, когда она больше всего не хотела этого показывать.  Шинобу хотела оттолкнуть эту мысль. Хотела вспомнить о яде, о долге, о его недоверии и жестоко брошенным словам, которые так глубоко ранили. Но именно в эту секунду впервые за долгое время почувствовала, что сейчас он тоже жив. Настоящий. Такой же, какой была она в своём кабинете, пытаясь объяснить то недоразумение с дорожной сумкой.  И, что самое страшное, ей захотелось этого ещё. Даже если это делает больно.  Гию пытался что-то сказать, губы разомкнулись, но голос застрял в горле, как будто цепляясь за то, что вновь не решается выйти наружу. «Как назвать то, что я чувствую?» — думал он в ту секунду так громко, что это почти слышалось в резком дыхании. «Зависть — мерзкое слово. Страх ещё хуже. Может, это не про неё вовсе, а про меня: про то, что я боюсь опять потерять опору и не знаю, как быть простым человеком рядом с кем-то, кого боюсь потерять?». — Я… — наконец выдавил Гию, но так и не смог продолжить. Горло сдавило желание объясниться, но нужные слова вновь предательски не находились.  Шинобу на самом деле не собиралась требовать объяснений, жаждала лишь предъявить своё недовольство. Тем не менее, она видела в его взгляде, что ему жаль. Что ему тоже больно, искренне и по-настоящему.  Но что это меняло? Она не может вечно догадываться, что у него там в голове.  — Так ты решил помахать кулаками? — Кочо бросила это, и в её голосе снова проскользнула накалённая ярость.   Гию опустил глаза и сжал губы. Он хотел объяснить, хотел сказать, что не собирался лезть в драку, что на самом деле сорвался, потому что не выдержал… Потому что увидел её улыбающейся другому — и всё в нём мгновенно сжалось от страха, что она оставит его окончательно. Вот только при виде её напряжённого лица слова теряли форму, чем его и подставляли. — Я не хотел… не хотел, чтобы всё вышло так, — пробормотал он, наконец собравшись. — Прости. Он чувствовал, что этого мало, но понимал и другое: промолчать будет ещё хуже. Шинобу же слушала его, но заранее знала, что не стоит ждать полноценного объяснения. Не стоит надеяться, что он вдруг откроется ей сейчас настолько, чтобы даже нормально объясниться. Она ведь сама днями ранее убедилась в том, что любая близость оборачивается болью. Простое «прости» сейчас уж точно не могло стереть того, что происходило с ними двумя.  Если он способен так вспылить ради неё, то способен и на многое другое. В том числе и поговорить, если бы ему это было нужно. Достать из-под земли, а не молча принять её обиду и бросаться на других людей.  Чёрт. Эти мысли совсем не подсказывали, что же ей делать. — Наверное, ты и искал меня для того, чтобы сказать это? — ответила она с долей иронии, хоть и понимала, что так ещё больше загоняет его в тупик.  Он тяжело сглотнул и опустил взгляд вниз. Что может сказать ей, если и сам забыл, зачем искал её? Всё вылетело из головы. Шинобу резко выдохнула и отстранилась. Ничего так и не решив, она сорвала с себя излишнюю вежливость и развернулась к дому, желая просто уйти. Так, как уходит тот, кто рвёт за собой последнюю верёвку. Потому что её это достало. У неё нет сейчас на это ни времени, ни сил.  — Возвращайтесь в палату и не подставляйте Аой, — сказала она холоднее, чем ожидала. — Потому что в следующий раз я спрошу с неё.  Раздвижная дверь с веранды тихо скрипнула и впустила в себя тихие шаги Шинобу по деревянным половицам.   Гию остался стоять один, глотая воздух. Он понял, что хотел сказать ей кое-что большее, что чуть не вывернуло его изнутри — не признание и не требование, а простая человеческая просьба не оставлять и дать ему немного больше времени. Но слова снова так и не пришли.  Разговор развалился, как песочный замок. Опять из-за него.  Когда улица осталась позади, Шинобу заперлась в своей комнате и долго стояла в темноте, вновь прислонившись ладонями и лопатками к деревянной двери. В голову лезли куча мыслей, не давая покоя, но и в то же время ощущалась полная пустота внутри. Словно все раздумья происходило где-то глубоко на фоновом режиме, а она сама так и не позволяла им прорваться на поверхность.   Страх шептал, что Гию тогда сказал ровно то, что на самом деле думал. Никто не бросает такие слова случайно. Если он увидел в ней ту, кто может лечь в постель с мужчиной для того, чтобы просто проверить на надёжность, то значит так оно для него и есть. Всё остальное — оправдания. Она пыталась убеждать себя, что лучше пусть всё останется так. Лучше она будет ненавидеть его и позволять думать о ней плохо в ответ. Тогда ему будет проще потерять её. Тогда его не убьёт её смерть, если она всё же придёт. Но в тот же момент память выдавала другую картину: его глубокий взгляд ночью, то драгоценное признание, его нежные руки на её нетронутом теле, его голос, произносящий её имя так, как никто и никогда. Всё это шло вразрез с её навязчивыми мыслями и тем, что он, по его словам, о ней думает. Если он действительно так сильно ей не доверял, то зачем же тогда держал её так, будто она самое драгоценное, что у него когда-либо было? Внутри возникла мучительная логика другого рода: значит, он сам не понимает, чего хочет. Значит, она для него и слабость, которой нельзя доверится, и то, что держит его живым.  Но может ли она позволить себе снова верить этому? Шинобу обхватила себя за плечи, словно пытаясь удержать от разрушения собственное тело. В голове зазвенели новые слова — совсем не его, но не менее терзающие душу: «Всё-таки ты совсем не похожа на Канаэ. При ней таких жалких сцен никогда бы не было». Она до боли стиснула губы. Эти слова Шинадзугавы застряли, как заноза. Раньше ей удавалось отмахиваться от чужих суждений, ведь она сама выстроила этот щит из улыбок, чтобы никто не мог пробраться внутрь. Но здесь, когда он сравнил её с сестрой в таком свете, она почувствовала, будто её раздели. Не похожа. Хуже. Память услужливо подкинула образы: мягкий голос Канаэ, её добрые глаза, то спокойствие и тепло, которое чувствовали даже самые озлобленные люди рядом с ней. Всё то, что Шинобу никогда не умела дарить также искренне без причины другим людям. Она была слишком резкой, слишком колкой, слишком наполненной ядом — не только в теле, но и в характере. Она любила свою старшую сестру всем своим сердцем. И знала, что не она одна. Именно потому пыталась быть для них той, в ком можно увидеть добро и заботу каждому, кто в этом нуждался. И даже если Санеми, который знал её покойную сестру с совсем другой стороны, смотрел на Шинобу и видел лишь негативный контраст… тогда разве это не правда?  И разве сама Шинобу не понимала этого лучше всех? «Я всегда была хуже. Меньше. Заменой, а не продолжением. И если Гию увидел во мне только слабость и обман — значит, именно это и есть моё истинное лицо». Ей снова стало трудно дышать. Сжала пальцами свои предплечья с такой силой, что руки неприятно заныли.  Ненавидела себя за то, что распускает сопли каждый раз, когда оказывается за дверью этой комнаты. Ненавидела за то, что продолжает реагировать на всё это, как маленькая девочка. Ненавидела и за то, что не может стать сильнее не только физическим, но и морально.  Просто ненавидела себя.  Между словами Гию и Шинадзугавы проступала страшная связь: оба они, по сути, указали ей на одно и то же. Что бы она ни делала, она никогда не станет достаточно… Её просто никогда не станет достаточно.  Никогда не будет той, кем можно гордиться и кому можно верить безоговорочно. Мысль о яде, от которой она так надеялась отстраниться, вновь навязчиво всплыла. Не как план рукотворной гибели, а как инструмент управления собственной судьбой. Как то единственное, что у неё получалось хорошо и с чем она умела справляться.  Перебирала в голове логические основания: если сделать себя опасной — пусть и символически — люди от неё отступят; те, кем она дорожит, не будут носить бремя её судьбы; близость, которая неизбежно причиняет боль, станет невозможной. В комнате было тихо, слишком тихо, как бывает только поздно вечером, когда все звуки постепенно замирают и остаётся слышно лишь собственное дыхание. Шинобу устремила пустой взгляд сквозь темноту в дальний угол комнаты, где небрежно валялась та самая дорожная сумка с последней миссии, не в силах больше бороться с собственными мыслями. Все они превращались в ядовитый шёпот, от которого хотелось бежать хоть куда-то… Но бежать было некуда. Она медленными шагами подошла к ней и опустилась на колени. Рука не дрогнула, когда она потянулась к шнуркам, которые туго скрывали содержимое. Вспомнила, как тогда разозлилась после их с Гию разговора, забрала этот мешок и бросила в угол, не желая даже разбирать. В нос сразу ударил приятный запах лаванды, который исходит из купленного после миссии саше.  Воспоминания хлынули, словно цунами. Только не об этом она хотела сейчас думать.  Пальцы судорожно раскрыли сумку в поисках деревянной коробочки среди вещей, в которой должны были скрываться маленькой колбы с мутноватой жидкостью. Но её не было. Оставила в кабинете из-за того, что Гию её вытащил.  Тогда же вспомнила и о другом — о яде, который готовила не для себя. Который хранила в другом флаконе, который заметно побольше, и носила с собой на все задания. Который знала, как свои пять пальцев, ведь самостоятельно разработала, тщательно перепроверяя каждое вещество.  Знала, что и это подойдёт. Нужно просто прекратить быть такой слабачкой.   Она давно знала на глаз привычную дозу. Ровно то количество, которое не убьёт, а лишь подтвердит её путь. Путь, которым она шла последние годы. Сейчас ей это было нужно, как воздух. Как причина, почему она всё ещё не сдалась и должна дожить до дня, когда всё закончится.  Но сердце отчего-то было совсем не на месте. Может, потому, что она ничего не обдумала и действовала импульсивно. Инфантильно. А, может, само тело намекало на то, что в этот раз она ошиблась. Губы коснулись горлышка колбы. Горький вкус ворвался в рот мгновенно, знакомый до боли, до тошноты. Она зажмурилась и с тяжестью сглотнула, заставив себя выпить залпом. Горло обожгло, будто по нему прошёлся раскалённый клинок. Её тут же скрутило. Сдавило грудь, перехватило дыхание. Она закашлялась, отдёрнула флакон от губ и согнулась, пытаясь втянуть воздух. Желудок скрутило таким сильным спазмом, будто яд решил вырваться обратно в ту же секунду. Кашель становился всё сильнее, гортань жгло нестерпимо. Она зажмурилась, крепко прижимая ладонь к губам, чтобы никто её не услышал. И только тогда заметила на коже алые капли.  Кровь. Шинобу замерла. Не рассчитала дозу. Это было лишнее.  Сердце заколотилось быстрее, от ужаса и злости на саму себя одновременно. Она чувствовала, как тело ломает изнутри, как боль полосами расходится по животу, как в груди становится тесно и тяжело. Она задыхалась. Горло саднило, лёгкие будто обожгли изнутри. Шинобу прижалась ладонью к полу, удерживая себя от бессилия, и судорожно втянула воздух, пытаясь справиться с очередным приступом кашля. Живот болел так сильно, что, казалось, сейчас её просто вырвет. Кровь вновь брызнула изо рта, окрашивая белые рукава хаори любимой покойной сестры. Она понимала, что этот шаг был необдуманным, но остановиться раньше не смогла. Словно что-то внутри неё требовало: «Докажи. Докажи, что можешь. Что твой путь правильный. Что ты сильная». А вместо этого она чувствовала лишь жгучий страх. Колба выскользнула из её пальцев и с глухим звоном покатилась по полу, оставив на досках мутное пятно. Она с трудом поймала дыхание, но кашель всё равно рвался наружу, сотрясая худое тело и каждый раз выталкивая наружу новые тёмно-алые капли вперемешку с выпитым ядом. Горький привкус глицинии жёг нежную слизистую. Внутри всё сжималось от боли. И только в этот миг, когда стены комнаты закружились перед глазами, Шинобу ясно осознала свою ошибку.  Ей больше не нужно было этого. Она уже не та девчонка, что отчаянно проверяла себя на прочность, заставляла тело принимать яд, словно доказывая миру и самой себе, что может быть сильнее и умнее. Она давно носила его в себе, в каждой клетке, в каждой капле крови. В ней уже достаточно яда, так что не нужно было ничего доказывать.  Тогда зачем? Шинобу закрыла глаза и вновь обхватила себя за плечи, пытаясь унять дрожь. Хотелось просто обнять себя, отчаянно стараясь утешить. Ответ был слишком прост и слишком отвратителен: она выпила яд не ради цели. Она сделала это, чтобы заглушить другую боль. Ту, что рвала грудь изнутри и не давала дышать уже много дней подряд. Она хотела, чтобы её мучения приняли другую форму. Чтобы вместо воспоминаний о живых чувствах, вместо предательской надежды и горечи разочарования оставалась только одна понятная боль — физическая. Боль, с которой она умела справляться, которую умела прятать под улыбкой. И всё же это не сработало. Физическая боль не вытеснила душевную, а лишь наложилась поверх, усилив то ощущение, что её тело и сердце становятся хрупкой оболочкой, которую легко разбить. Шинобу стиснула зубы, вцепившись пальцами в ткань так сильно, что побелели костяшки. В груди было пусто. Всё это — яд, боль, кровь — не принесло ей облегчения. Лишь ещё раз показало, что она не только не похожа на старшую сестру, но и сама раз за разом предаёт то, что пыталась строить годами. И самое противное, она знала, что завтра снова войдёт в образ и никто ничего не заметит. С усилием втянула воздух. Кашель понемногу стихал, но в груди и животе жгло так, будто внутри расплескали огонь. Кочо провела дрожащей рукой по губам, желая вытереть кровь и влагу. Ужасное зрелище и не менее ужасный поступок. «Что я делаю?» — мелькнула мысль, резкая, как удар. «Я ведь не для этого выживала всё это время. Не для того, чтобы самой себя убивать». В голове звенело. Каждый вдох был тяжёлым, но медленно приходил контроль над телом и разумом. Впервые за долгое время её логика не пыталась оправдать поступок. Наоборот, холодно, жёстко и честно называла его тем, чем он был — слабостью. Попыткой сбежать. Больше этого не повториться.  Эта мысль прозвучала твёрдо, даже в её шатком состоянии. Яд не нужен. В ней его и без того хватит. В крови и самой сути. И самое главное в том, что она умеет с этим жить. Шинобу прижала руку к груди, чувствуя, как сердце всё ещё бьётся неровно. Оно билось для жизни, для чего-то живого. Для того, что она почувствовала однажды, и никак не могла отпустить.  Гию, вспышка его гнева и безобразной ревности, его излишняя растерянность… Всё это словно лежало в её мыслях, как якорь. Он был тем, кто не дал ей упасть в ночь полного забвения; он был тем, кто вдруг проснулся и увидел в ней её, не требуя больше.  Она знала, что после решающей битвы может не вернуться. Если она уйдёт в дело до конца, если погибнет в борьбе, то кем будет для Гию в последней мысли? Вспомнит ли он её как ту, кто просто использовал его? Или как ту, кто тоже заставил почувствовать тепло в сердце? Разум рисовал варианты, как шахматист: если она останется рядом, есть шанс, что он привяжется, и это будет не только шанс на счастье, но также и риск, что он пострадает из-за неё. Если она уйдёт намеренно, он сможет жить свободнее, но она лишит себя единственной и последней тёплой точки в жизни. Что же ей с ним делать? Разум холодно подсказывал — забыть. Отрезать от себя, как ненужный придаток. Снова спрятаться за привычную улыбку и сделать вид, будто ничего не было. Проглотить обиду. Именно так она жила все эти годы: прятала чувства, хоронила слабости, убеждала себя, что её место рядом с ядом, а не рядом с кем-то живым. Но тело помнило. Пальцы всё ещё будто ощущали его крепкую ладонь. Губы горели воспоминанием о его поцелуях. В груди всё сжималось, как только она вспоминала, как он в ту ночь произнёс её имя так, будто это было единственное слово, которому он доверял. Как прекратить желать этого после того, как испытала? Она пыталась убедить себя, что это ошибка, слабость, опасная иллюзия. Но чем сильнее пыталась, тем явственнее понимала: назад пути нет. Нельзя вычеркнуть то, что стало частью неё. Нельзя запретить себе хотеть тепла, когда однажды уже согрелась. И именно это делало её уязвимой. Ведь, если позволить сердцу и дальше рваться вперёд, она уже не сможет шагнуть в пропасть ради своего плана. Не сможет быть тем оружием, которым сама себя сделала. Знала, что так будет, и всё равно позволила себе почувствовать. Теперь расплачивается.  Как бы она не пыталась контролировать себя, сердце не давало ей окончательно отрезать от себя это желание жить. Оно шептало, что, может быть, даже ей позволено быть женщиной, а не только воином. Что она имеет право жить не только ради мести и долга, но и ради кого-то ещё. Даже вопреки тому, что сейчас между ними пролегла пропасть. Она больше не будет запрещать себе жить, не будет ограничиваться лишь одной ночью, ведь не в зависимости от этого исход битвы никто предугадать не может.  Больше не будет сомневаться.