XX – Вовремя.

Нужно лишь посильнее зацепить демонов клинком, чтобы ввести яд — дальше дело за малым. Не пройдет и пары минут, как они испустят дух. Шинобу внезапно затормозила, уже готова использовать один из стилей дыхания Насекомого. Приготовилась к атаке, как вдруг взгляд зацепился за фигуру вдалеке, от которой сердце мгновенно пропустило несколько ударов.  Замерла, вслушиваясь в собственное сердцебиение. Дыхание, которое перехватило до боли в груди. Казалось, что демоны вокруг даже перестали иметь для неё значение. Это лицо, вон там вдалеке, с цветными радужками хитрых глаз, смотрящих прямо на неё. Смотрящих так, будто они давние знакомые, у которых есть общее незавершённое дело. Будто в этом деле он раздавит её, как мошку, даже без доли сомнения. Кочо никогда раньше его не видела, но почему-то её посетила твердая уверенность – это он.  Тот, кто поселил бесконечную ненависть и боль в её девичьем сердце. Тот, кто лишил её семьи и будущего, заставив погрязнуть в мести.  Шинобу моргнула, пытаясь вглядеться, но фигуры больше не находила. Она просто исчезла. Испарилась. А, может, ей просто показалось? Она так устала, что уже не могла разглядеть ничего вокруг.  Из наваждения её вывел толчок в спину, сопровождаемый резкой болью в пояснице. Она хотела пуститься в бег дальше, дабы наверстать упущенный момент для атаки, но ноги внезапно подкосились, не в силах удерживать её в прежнем положении. Ремень формы до боли впился в какую-то точку сзади, отчего боль становилась только сильнее и сильнее.  Щек коснулась мягкая снежная гладь. Обжигающий холод был даже приятен, настолько гудела её голова. Пальцы левой руки всё ещё сжимали клинок что есть сил, хоть пользы в этом уже не было никакой. Волны ноющей боли разлились от поясницы к спине и бедрам, Шинобу рефлекторно поёжилась от противного чувства.  Пошевелившись, девушка ощутила, что на спине форма полностью пропиталась горячей влагой. До сих пор не понимала происходящего. Она практически ничего не чувствовала, но и любые движения давались ей с большим затруднением. Она буквально только и могла, что лежать в снегу и смотреть прямо перед собой.  Что это была за фигура? То, что ей показалось? Если это так, то какого черта он появился и так просто исчез? Какого черта она оказалась настолько слабой, что один взгляд на него выбил у неё почву из-под ног?  Шинобу оказалась абсолютно неготовой. Ни к выполнению своей цели, ни даже ко взгляду ей прямо в глаза. Она ничего не смогла сделать. 

***

Именно эта мысль показалась ей хуже боли. Хуже крови, медленно растекающейся под тонкими пальцами алыми пятнами. Хуже дрожи в этих бесполезных руках, которыми она столько лет пыталась создать оружие, способное уничтожить чудовище. Хуже унизительного ощущения собственной беспомощности, от которого к горлу подступала удушающая тошнота. Потому что это действительно был он — Шинобу наконец столкнулась лицом к лицу с демоном, ради убийства которого жила столько лет, — и всё внутри неё отреагировало совсем не так, как должно было. Не так, как она представляла бессонными ночами. Не так, как мечтала, сжимая зубы над очередным ядом и убеждая себя, что однажды обязательно станет достаточно сильной. Теперь, когда Шинобу была ранена, в ней не было ни ослепляющей ярости, ни холодной решимости, ни триумфа от долгожданной встречи. Только страх. Липкий, животный, отвратительно человеческий страх, мгновенно сковавший тело раньше, чем разум успел его осознать. Он пробрался под кожу так быстро, будто всегда жил внутри неё, просто терпеливо ждал этого момента, когда она наконец увидит того, кто разрушил её жизнь, и поймёт страшную правду: никакие годы подготовки не способны сделать человека готовым к встрече с собственным кошмаром. — Тебе нужно было просто отсечь мне голову, а не применять яд. Возможно, ты бы победила, если бы использовала только свою скорость.  Это ломало её изнутри. Сколько лет прошло? Сколько ночей она провела за столом в своём кабинете, доводя себя до изнеможения, употребляя яд и разбирая составы до дрожи в пальцах? Сколько раз прокручивала в голове их встречу и этот бой? Казалось, что она готовила себя к нему всю осознанную жизнь. Кочо выстраивала эту ненависть внутри, словно без неё уже не умела существовать. Превратила месть в смысл, в цель, в оправдание собственного дыхания. Каждый прожитый день был подчинён одному-единственному будущему мгновению, где она наконец посмотрит ему в глаза и не дрогнет. Так почему же сейчас Шинобу чувствовала себя маленькой девочкой, которая снова стоит среди крови и обломков разрушенного дома, слишком слабая, чтобы хоть кого-то спасти? Она всегда знала свои ограничения. Знала, что не обладает физической силой остальных столпов. Знала, что её тело слишком лёгкое, слишком хрупкое для того, чтобы отсечь голову даже обычному демону. Именно поэтому она сделала ставку на другое: на интеллект, скорость, яды. На расчёт. Ведь, как когда-то сказал ей близкий человек, она может сделать это по-своему. Ей необязательно гнаться за успехами других истребителей, чтобы чего-то стоить.  Кажется, она слышала это именно от Томиоки Гию. В далёком прошлом, когда Канаэ ещё была жива.  Когда-то эти слова действительно спасли её. Шинобу так отчаянно хотела поверить, что человек не обязан быть сильнейшим, чтобы иметь право бороться, что даже хрупкие руки способны изменить ход чужой судьбы… всё это время убеждала себя, что этого достаточно.  События недавних времён позволили ей поверить в лучшее и проникнуться надеждой на то, что её пессимистические планы — вовсе не истина и не единственный выход. Рядом с Гию эта надежда стала почти опасной. Тёплой. Живой. Она впервые за долгие годы позволила себе думать не только о смерти. Задумалась о каком-то призрачном будущем, которое могла бы иметь, если бы не этот бой. О человеке, рядом с которым её сердце переставало биться только ради мести.  Но одного взгляда на Вторую Высшую Луну хватило, чтобы все эти убеждения треснули. — М-м-м, а может, и нет, — вдруг рассмеялся Доума. — Ты ведь очень маленькая.  Жаль, что в суровой реальности это ей не помогло. Никакая любовь и доброта не способны улучшить её положение. Но ей понравилось думать о том, что может быть иначе.  На деле же она оказалась просто недостаточно подготовленной. Недостаточно хладнокровной и взрослой. Недостаточно сильной и выносливой. Как обычно — просто недостаточная. И, сколько бы ни старалась, на скольких бы спутников ни надеялась… вероятно, ничто это не изменит. Это слово словно въелось ей под кожу. И хуже всего было то, что сама битва только подтверждала её страхи. Оно сидело внутри неё с самого детства, с того момента, как ей впервые пришлось смотреть на чужую смерть и понимать, что она снова ничего не смогла изменить. Сколько бы она ни улыбалась, сколько бы ни шутила, сколько бы ни прятала усталость за привычной мягкостью голоса — это чувство никогда по-настоящему не исчезало. Она опаздывала на доли секунд, ошибалась и теряла концентрацию. Позволяла эмоциям управлять собой. Делала всё то, чего не должен допускать человек, посвятивший свою жизнь мести. Всё то, что Канаэ, наверное, никогда бы себе не позволила. При мысли о сестре внутри что-то болезненно оборвалось. Потому что Канаэ умерла красиво. С добром в сердце. С достоинством. Даже умирая, она оставалась сильной. А Шинобу сейчас сидела на коленях в полном одиночестве, захлебываясь в собственной крови.  И самым страшным было даже не это. Боль и приближающаяся смерть скорее было тем, что младшая Кочо и так ожидала от исхода этой встречи. Приносило боль скорее осознание того, что в последние минуты жизни она снова чувствует себя той младшей сестрой, которая всё время не дотягивала. Не могла стать опорой тогда, когда это было нужнее всего. Жалкая. От этой мысли захотелось рассмеяться, но вместо смеха из горла вырвался только тихий, болезненный кашель. Что, если она ошиблась? Что, если все эти годы Шинобу шла к цели, для которой никогда не была предназначена? Она ведь даже сейчас, прямо в эту секунду, думала не о победе, а о том, как сильно ей вдруг захотелось испробовать другую жизнь. Возможно, ей следовало прислушаться к последнему желанию своей старшей сестры и уйти из истребителей. Быть обычной девушкой, которую заботил бы лишь её муж и что приготовить ему на ужин.  — Соберись. Хватит рыдать.  Шинобу замерла от этого голоса в своей голове. Сидела, слегка согнувшись вперёд, будто пыталась удержать собственное тело от окончательного распада. И, конечно, как маленькая девочка, плакала от своей безысходной. Одна ладонь всё ещё судорожно сжимала рукоять клинка, вторая бесполезно впилась пальцами в древесный пол.  Чего ещё можно было ожидать от неё, кроме того, что она сядет и расплачется посреди боя? Какое унижение. Какая жалкая, отвратительно человеческая слабость. — Вставай, — вновь послышался резкий голос Канаэ, хоть сама Шинобу и не могла вспомнить, когда же её любимая старшая сестра говорила с ней таким тоном.  Каждый вдох превращался в пытку. Воздух не наполнял лёгкие, а рвался о что-то острое внутри неё, захлёбывался кровью и возвращался обратно мучительным хрипом. Она попыталась глубже вдохнуть, но вместо этого из горла вырвался только утробный, надломленный звук, больше похожий на захлёбывающийся стон. Шинобу не может встать. Она истекает кровью, а левое лёгкое разорвано на куски. Она просто не может дышать, отчего мутнело сознание. Хотелось лечь на пол и просто перестать сопротивляться этому состоянию. Перестать чувствовать, думать, дышать через силу. Ждать чего-то. Будто кто-то действительно мог прийти за ней. Смешно. Где-то далеко ещё продолжался бой. Замок Бесконечности жил своей хаотичной, искажённой жизнью: стены дрожали, пол едва заметно смещался под ногами, вдалеке глухо раздавались удары и рёв демонов. Но здесь, вокруг неё, будто образовалась отдельная пустота. Холодная. Оглушительно тихая. Никто не приходил. Ни Канао. Ни Гию. Никто. — Это неважно, — казалось, что образ старшей сестры в её бедной голове читал все эти глупые мысли. Как же стыдно. — Вставай, Столп Насекомого Кочо Шинобу. И чем дольше тянулась эта тишина, тем яснее Шинобу понимала одну простую, жестокую вещь: ждать бесполезно. Она ведь всегда это знала. С самого начала знала, что её путь закончится именно так — в крови, в одиночестве, где никто не успеет вовремя протянуть руку. Просто раньше эта мысль казалась чем-то далёким. Теоретическим. Красивой трагедией, которую она давно для себя приняла. Но принять смерть в мыслях и смотреть ей в лицо — совершенно разные вещи. Особенно когда умирать так страшно и одиноко. Особенно когда жизнь внезапно перестаёт казаться чем-то обременительным. Когда вместо привычной усталости приходит мучительное, почти невыносимое желание остаться, хотя бы ненадолго. Хотя бы ради одного дня рядом с тем, кого успела полюбить слишком поздно. Всё время она просила его уходить вовремя, чтобы не привязываться. Не задерживаться рядом с ней слишком долго, чтобы потом не было больно. А на самом деле ему нужно было только вовремя прийти к ней, чтобы всё было хорошо. Один единственный раз. — Если ты решила одолеть демона, так одолей его. Если ты решила выиграть, так выиграй, — голос Канаэ мучил её слабеющее сознание снова и снова, навязывая не сдаваться. — Победи несмотря ни на что. Ты обещала мне. И Канао тоже.  Канао… Имя младшей сестры ударило по сердцу неожиданно сильно. Перед глазами всплыло её упрямое, молчаливое лицо, слишком рано научившееся скрывать свои чувства. Шинобу вдруг с ужасом осознала, что если умрёт сейчас, то оставит Канао точно так же, как когда-то Канаэ оставила её саму: посреди боли, одиночества и невозможности сказать всё то, что ещё не успела.  Это не Канао должна была спасти её, а Шинобу должна была дать этой девочке шанс на победу. Именно поэтому она здесь.   Кочо судорожно втянула воздух, тут же закашлявшись кровью. Плечи мелко задрожали. На миг ей показалось, что сейчас её просто вывернет наизнанку от боли, от нехватки кислорода, от ужасающего чувства собственной слабости. — Ох, ты уж прости, что не убил одним ударом. Тебе, наверное, больно, — Вторая Высшая Луна, словно глумилась над ней, вопреки галлюцинации Канаэ в её голове. Его голос звучал почти ласково, и от этого становилось только хуже. Будто он действительно не понимал разницы между состраданием и жестокостью. Будто чужая агония для него была просто любопытным зрелищем. Она не готова. Эта мысль вспыхнула в голове неожиданно четко. Не готова умереть. Не готова исчезнуть вот так. Не готова оставить всё незавершённым. — Шинобу, у тебя получится, — шептала сестра. — Постарайся изо всех сил.  Перед глазами вдруг слишком ярко всплыло лицо Гию. Не из прошлого, а совсем недавнее. Его редкая, но такая теплая улыбка. Его руки, осторожно державшие её так, будто она была чем-то бесконечно ценным. Именно это воспоминание стало последним ударом по её самообладанию. Потому что рядом с ним она впервые за долгие годы перестала быть человеком, живущим ради смерти. Рядом с ним ей вдруг захотелось будущего. Захотелось просыпаться, смеяться по-настоящему и прожить ту жизнь, о существовании которой она раньше запрещала себе даже думать. Нет. Нет, она не может закончить вот так. Не сейчас. Не захлёбываясь собственной кровью, пока этот демон продолжает существовать и глумится над ней. Пока всё, что она делала все эти годы, оказывается бессмысленным. Сердце вдруг ударило сильнее. Потом ещё раз. Вместе с этим внутри медленно, мучительно медленно начало просыпаться что-то другое.  Адреналин. Животный инстинкт, вцепившийся в сознание прежде, чем разум успел его остановить. Шинобу почувствовала, как дрожащие пальцы крепче стискивают рукоять клинка. Как тело, ещё секунду назад казавшееся чужим и неподвижным, вновь начинает ощущаться её собственным.  Она либо умрёт здесь, либо сделает хоть что-нибудь. И, возможно, этого «что-нибудь» окажется достаточно. Шинобу поднялась раньше, чем тело успело осознать это. Будто не сама заставила себя двигаться, а какое-то отчаянное чувство глубоко внутри, которое появляется у человека лишь в тот миг, когда ему больше нечего терять. — О, ты встала? — изумился Доума за её спиной. Столп медленно обернулась на звук его мерзкого голоса. — Правда встала? Ты вообще человек? Он понял, что она всё ещё собирается сражаться. Правда, пока неизвестно насколько ему от этого весело.  — Твои рёбра и ключицы раздроблены, — произнёс он тихо, почти с сожалением. — Учитывая размер твоего тела, я бы не удивился, если бы ты умерла, потеряв столько крови… Как предательское подтверждение его слов, из груди Шинобу вырвался болезненные хрип.  — Да вы только посмотрите! Кровь попадает в лёгкие и издаёт этот противный звук. Тебе, должно быть, невероятно больно. Я немедленно отсеку тебе голову, не заставляй себя бороться! — воскликнул демон. — Сдавайся. Тебе не спастись.  В следующее мгновение её тело сорвалось с места. Шинобу двигалась быстрее, чем прежде. Не потому что силы вернулись — наоборот, их почти не осталось. Просто исчезло всё лишнее: сомнения, страх, осторожность. Осталась только цель. Ей нужно только прицелиться в шею и ввести туда яд.  Всё вокруг вдруг стало удивительно чётким. Холодный воздух, режущий воспалённые лёгкие. Тонкий звон собственного клинка. Движения стали почти безрассудными, но удивительно точными, будто тело само помнило то, чего сознание уже не удерживало. Шинобу чувствовала, как рвутся мышцы, как кровь наполняет рот после каждого вдоха, как темнеет в глазах — но продолжала наступать, потому что сейчас её жизнь уже ничего не значила без этой последней попытки. Больше не было смысла беречь себя и оставлять силы на следующий удар, потому что его могло уже не быть. Скорее всего, так и случится. Доума отступил впервые за весь бой. Совсем немного, всего секунда растерянности, но и этого оказалось достаточно, чтобы внутри Шинобу вспыхнуло почти болезненное удовлетворение и ощущение маленькой надежды. Она увидела это слишком ясно: короткое расширение его радужных глаз, едва заметное напряжение в плечах, движение назад, продиктованное инстинктом. Значит, всё не зря. Значит, хотя бы на секунду ему стало страшно. И именно тогда Шинобу сделала то, чего Доума не ожидал. Столп резко ушла вниз, намереваясь перехватить его снизу и застать врасплох. Боль вспыхнула в разорванной груди ослепительной вспышкой, перед глазами помутнело, но клинок уже двигался вместе с ней снизу вверх. Она вложила в этот удар всё, что у неё осталось. Всю ненависть и жизнь, которая всё ещё её не оставила.  Лезвие пронзило воздух серебристой дугой. Впервые лицо Доумы исказилось по-настоящему. Он явно не ожидал, что у неё ещё хватит сил двигаться. Не ожидал, что почти мёртвое тело способно рвануть вперёд с такой отчаянной яростью. Не ожидал, что маленькая, истекающая кровью девчонка сумеет заставить его инстинктивно вскинуть руки слишком поздно. Клинок ударил резко и глубоко, пригвоздив его тело к потолку. На мгновение время будто остановилось. Шинобу слышала только собственное тяжёлое дыхание, булькающую жидкость внутри своей груди и отчаянный стук своего сердца.  Адреналин внутри слабел, уступая место лапам смерти, которые так и стремились забрать её с собой. Тело не всесильно, Шинобу и так выжала из себя больше, чем сама ожидала. Клинок плавно выскользнул из плоти Второй Высшей Луны из-за тяжести тела девушки, превращая последние минуты сознания в ощущение отсутствия почвы под ногами.  Мир перевернулся. Столп Насекомого летела вниз сквозь ледяной воздух. Где-то наверху остался силуэт Доумы и последствия её последней попытки атаки.  А потом всё рухнуло. Она поняла это в тот миг, когда увидела, как быстро он восстановился. Как легко его тело справляется с разрушением. Как улыбка вновь медленно возвращается на его лицо. Отчаяние ударило неожиданно сильно. Нет. Нет, нет, нет… Этого не может быть. Ничего не сработало.  — Ублюдок! — только и смогла прохрипеть девушка, чувствуя, как её собственное лицо искажается ненавистью. Холодный воздух резал лицо, волосы беспорядочно взметнулись вверх от стремительного падения. Сознание распадалось мучительно медленно, будто тонкой трещиной, расходящейся по стеклу. Мир становился тише и тусклее. Шинобу уже почти не чувствовала собственного тела, только странную невесомость и тяжёлое, вязкое тепло крови… везде. Трудно разобрать, когда она пыталась вырваться из её горла каждый раз, когда девушка пыталась вдохнуть.  В этот раз точно конец. Вот так и заканчивается жизнь, не громко и не красиво. Она больше не слышала грохота Замка Бесконечности. Не различала, где верх, а где низ. Всё смешалось в сероватую пустоту, в которой не осталось ничего, кроме бесконечной усталости. И именно поэтому она не сразу поняла, что падение вдруг прервалось. Это было уже и неважно — остальную часть плана может выполнить лишь её тело в качестве приманки, пускай она будет даже мертва.  Жаль, что всё пошло по её плану. 

***

Война закончилась не громкой победой. Не ликованием, не слезами счастья, не тем очищающим облегчением, о котором так любят рассказывать в историях, где добро всё-таки побеждает зло.  Она закончилась медленным, почти пугающим затуханием звуков. Будто мир, слишком долго живший среди криков, крови и стали, внезапно сорвал голос и теперь мог существовать только в оглушительной тишине. Тяжёлой и вязкой, оседающей на плечи не хуже траурного полотна. Тишине, которая приходила лишь после катастроф, когда человек просыпался среди руин собственной жизни и впервые понимал, что больше не знает, ради чего ему открывать глаза следующим утром. Будто сама реальность после стольких лет непрерывного ужаса вдруг остановилась посреди пути и теперь растерянно оглядывалась по сторонам, не понимая, что делать с этой непривычной, почти болезненной свободой от страха. Солнце над Поместьем Бабочки стояло удивительно яркое. Несправедливо яркое. Его свет скользил по деревянным ступеням веранды, ложился на каменные дорожки сада, путался в молодой листве клёнов так спокойно, будто ничего не произошло. Будто земля под этим небом не была пропитана кровью сотен людей. Будто где-то глубоко, под обломками Замка Бесконечности, не остались погребены чужие крики, оборванные жизни и обещания, которым так и не позволили сбыться. Словно сама природа с присущей ей жестокостью уже начала залечивать следы человеческой трагедии, равнодушно затягивая зеленью то место, где ещё совсем недавно умирали люди. Иногда Гию ловил себя на почти болезненном раздражении от этого тепла. От того, как легко природа пережила конец света. Лето продолжало благоухать: воздух пах влажной землёй, молодой травой и смесью распустившихся цветов. Цикады стрекотали где-то за деревьями лениво и размеренно, словно время действительно продолжало идти дальше, несмотря ни на что. И именно это раздражало сильнее всего — миру не понадобилось много времени, чтобы продолжить жить так, будто ничего невосполнимого он не потерял. Это казалось неправильным. Бывший Столп Воды — ведь после победы над демонами смысла в существовании организации больше не было — сидел на ступенях веранды чуть сгорбившись, будто даже собственное тело за последние недели стало для него чем-то чужим, требующим постоянного усилия. Белые бинты туго охватывали плечо там, где больше не было правой руки, и под тканью временами начинала пульсировать фантомная, изматывающая боль. Со временем она даже перестала восприниматься как нечто отдельное.  После войны боль вообще утратила привычный смысл. Она больше не приходила и не уходила, просто жила внутри вместе с дыханием, усталостью и памятью. Становилась чем-то настолько естественным, что временами Гию ловил себя на пугающей мысли: если однажды она исчезнет окончательно, внутри, вероятно, не останется уже почти ничего. Рядом, на деревянном полу веранды, лежала тренировочная катана. Томиока в самом деле не знал для чего продолжает упражняться, словно сам факт этих занятий мог вернуть остатки прежней жизни. К тому же, стойку с ними всё ещё не убрали из Поместья Бабочки, так что клинок сам напрашивался взять его в руки. Врачи говорили о реабилитации осторожно, с натянутой терпеливостью, которой разговаривают с тяжело ранеными воинами: убеждали, что тело постепенно привыкнет к новому равновесию, что со временем станет легче справляться с бытовыми проблемами одной рукой, что человек способен адаптироваться почти ко всему. Гию никогда и не спорил. Просто молча слушал, кивал и пробовал. Но каждый раз, когда пальцы единственной руки смыкались на каком-то непривычном предмете, внутри поднималось странное, холодное раздражение — даже не из-за утраченной конечности, а из-за самого факта собственного существования. Ему казалось почти несправедливым учиться жить дальше тогда, когда столь многие этой возможности не получили. Словно произошла какая-то ошибка. Как и тогда, при отборе в истребители, когда вместо него погиб его самый близкий друг — Сабито. Будто Гию снова, черт его дери, остался доживать свои несчастные несколько лет жизни непонятно для чего. И, что вероятнее всего, в одиночестве.  Ну, теперь он хотя бы знает, что у его жизни есть срок годности — в двадцать пять лет он с радостью испустит дух и наконец перестанет терзать себя чувством вины и утраты. Иногда эта мысль даже приносила странное облегчение. Не потому что ему действительно хотелось умереть, а потому что перспектива долгой жизни с этой пустотой внутри казалась всё менее привлекательной. Ветер мягко качнул бумажные створки за его спиной и из глубины дома внезапно послышались глухие шаги. Сердце болезненно дрогнуло раньше, чем разум успел остановить эту реакцию. Гию резко обернулся. Но за полупрозрачной перегородкой никого не оказалось. Лишь занавесь едва заметно колыхалась от сквозняка, пропуская внутрь полосы тёплого света. Мужчина тяжело вздохнул, после чего медленно отвёл взгляд обратно к саду. Глупо. Слишком много времени прошло для того, чтобы продолжать оборачиваться на каждый шорох. И всё же иногда ему казалось, будто она всё ещё где-то рядом. Не как призрак, нет. Это было бы даже проще. Скорее как ощущение, от которого невозможно избавиться окончательно. В тонком запахе лекарственных трав, который временами чудился ему в тихих коридорах Поместья Бабочки. В аккуратно расставленных баночках с различными настойками, которые так никто и не решился убрать из её кабинета, словно хозяйка действительно просто вышла ненадолго и вот-вот вернётся, привычно отчитывая всех за беспорядок. В тихом женском смехе, который иногда мерещился ему на границе сна, настолько отчётливо, что в первые секунды после пробуждения он почти верил. Будто само поместье всё ещё хранило её присутствие в каждой мелочи — в идеально сложенных блокнотах, в тонком аромате глицинии, въевшемся в стены, в привычке девочек невольно понижать голос, проходя мимо её комнаты, чтобы не мешать.  После окончания войны о Кочо Шинобу мало говорили вслух. Слишком уж странной оказалась её судьба. И, должно быть, все просто боялись заикаться о ней, будто могли навлечь на призрачное ощущение надежды трагедию. Даже среди выживших её имя произносили осторожно, будто боялись потревожить что-то хрупкое и до конца не определённое.  Канао замкнулась сильнее прежнего. Он видел эту девочку, которую Шинобу считала своей младшей сестрой, и… ему было искренне жаль её. Жаль, что её судьба сложилась так. Но, чего таить, у самого Томиоки она была ничуть не красочнее. На любые вопросы Цуюри лишь опускала взгляд и стискивала губы так, словно каждое слово давалось ей физической болью. Аой каждый раз резко начинала говорить на нейтральные темы, стоило Гию появиться рядом. Девочки из поместья переглядывались слишком тихо и отчего-то виновато.  Словно все вокруг знали что-то, чего не знал он один. Это сводило с ума сильнее всего. Потому что сам Гию помнил слишком мало. Только ледяной холод рушащегося замка, запах крови, её почти невесомое тело в собственных руках. И отчаянное, почти животное желание удержать ускользающее тепло, пока вокруг осыпался мир. Он помнил, как судорожно прижимал её к себе единственной оставшейся рукой, будто одной лишь силой этого прикосновения мог запретить ей умирать. Помнил собственное бессилие так отчётливо, что иногда оно возвращалось к нему во снах, заставляя просыпаться среди ночи с ощущением чужой крови на ладони. Иногда ему казалось, что уже после всего — уже сквозь чужие голоса и собственную потерю сознания — он всё-таки слышал её дыхание. А иногда думал, что это была лишь жестокая надежда, за которую измученный разум цеплялся в последние часы войны, не желая принимать очевидное. Гию не спрашивал напрямую о том, как обстоят дела у Шинобу. У женщины, признаться в любви которой он так и не успел. И, к слову, виноватой в этом была именно она — поклялась, что у них ещё будет на это время. А он, как наивный мальчишка, пошёл на поводу её слов.  Значит, наверное, он тоже виноват. Но какое это сейчас имеет значение? Он считал, что от него не станут скрывать, если что-нибудь произойдёт. Их совместное времяпровождение не осталось незамеченным среди девочек, живущих в Поместье Бабочки, так что слухи о них двоих расползлись до неприличия быстро. Они оба, в прочем, и не были против, так что просто позволили жизни течь своим чередом, будто ничего сверхъестественного и не происходило. Будто украденные редкие вечера, проведённые вместе, действительно могли стать для них началом чего-то нормального, человеческого. Зато теперь все смотрели на него, как на брошенного пса у могилы своего хозяина. Да и плевать на это, они были недалеки от истины. Он медленно прикрыл глаза, позволяя тёплому ветру коснуться лица. Почти сразу в воображении возникла она, живая и настоящая. С мягкой насмешкой в лиловых глазах. С нежными пальцами, пахнущими лекарственными травами. С тихим смехом, который всегда звучал чуть теплее, чем она позволяла окружающим заметить. Перед глазами вспыхнуло и другое воспоминание: приглушённый свет комнаты, рассыпавшиеся по футону тёмные волосы, её дыхание у его обнаженной кожи. Тихий, ласковый шёпот, который просил остаться рядом с ней той ночью. Тогда ему действительно казалось, что впереди у них ещё будет время, когда война закончится. Всё это казалось таким… беззаботным.  В груди болезненно сжалось так резко, что Гию невольно сильнее стиснул пальцами ткань своей юкаты. Теперь будущее представлялось ему иначе. Скорее как длинная пустая дорога, по которой нужно продолжать идти просто потому, что он почему-то остался жив. Жить в доме, в котором слишком тихо. Выходить на пустующую веранду, где рядом никто не сидит. Гулять в саду, за которым он совершенно не умеет ухаживать сам, хотя именно о таком саде Шинобу когда-то говорила с неожиданно мягкой улыбкой. И хуже всего было то, что мир действительно продолжал существовать дальше. А он всё ещё жил где-то там, среди обломков своих воспоминаний и прошлого.  В прочем, у него почти ничего не изменилось. Он всё так же оставался человеком, который пережил слишком многих. Человеком, который с самого детства был обречён смотреть вслед уходящим людям и каждый раз по какой-то жестокой ошибке судьбы оставаться по эту сторону жизни. Иногда Гию казалось, что сама смерть обходит его стороной не из милости, а из какого-то холодного равнодушия, будто даже ей он был не особенно нужен. И хоть рядом с Шинобу мужчина действительно изменился, начал всей душой желать идти дальше рука об руку с ней… сейчас в этом больше не было особого смысла.  Её ведь здесь нет.  Ветер вновь коснулся бумажных створок. На этот раз не случайно, а из-за присутствия другого человека за его спиной.  — Господин Томиока, здесь сквозняк. Может, зайдёте внутрь? Уже вечереет, простудитесь.  Сердце пропустило удар и мужчина резко обернулся. Каждый раз это происходило раньше, чем разум успевал вмешаться. Тело реагировало первым, будто какая-то часть его сознания всё ещё отчаянно ожидала услышать совсем другой голос. Более мягкий. Насмешливый. Любимый… У выхода на веранду стояла Аой. Чуть усталая, с собранными в привычные два хвоста волосами и подносом в руках, от которого поднимался лёгкий пар свежезаваренного чая. На фоне тёплого вечернего света её силуэт казался почти хрупким, но Гию давно заметил: после войны в этой девочке появилось что-то новое. Можно было подумать, что это взрослая уверенность, но на деле скорее усталость человека, которому слишком рано пришлось научиться жить среди потерь. Она больше не выглядела ребёнком из Поместья Бабочки, который раздражённо ворчал на раненых истребителей и гонял их пить лекарства. Война слишком быстро вытянула из неё последние остатки беспечности, оставив после себя только натянутую собранность человека, на плечи которого внезапно обрушилось чужое выживание. Аой остановилась у перегородки чуть неловко, будто всё ещё сомневалась, стоит ли тревожить его в такие моменты. Томиока отвёл взгляд первым. — Я не замёрз, — произнёс он после короткой паузы. Она вздохнула так, словно заранее ожидала именно этого ответа. — Разумеется, — пробормотала девушка, проходя на веранду. — Вы вообще, кажется, решили окончательно превратиться в духа этого поместья. Может, свести Вам здесь памятник?  «Было бы славно», — подумал Гию.  В её голосе звучало привычное раздражение, но теперь оно ощущалось иначе. Не как настоящая злость, а как единственный оставшийся способ скрывать тревогу за окружающих её людей.  Аккуратно поставила поднос рядом с ним, отчего фарфор тихо звякнул о дерево. Томиока мельком посмотрел на чашки: две. Что-то неприятно кольнуло под рёбрами.  Когда-то две чашки на этой веранде были чем-то настолько естественным, что он даже не задумывался об этом. Шинобу любила приносить чай сама, и теперь этот простой бытовой жест вдруг ударил по памяти болезненнее любого разговора о ней. Аой, кажется, тоже это заметила. На мгновение её пальцы дрогнули, прежде чем она быстро отвела руку. — Составлю Вам компанию, — слишком поспешно пояснила девушка. — Боюсь, что иначе Вы с ума сойдёте. А так хоть поболтаем.  Повисла неловкая тишина. Где-то за деревьями продолжали стрекотать цикады. Ветер лениво перебирал листья деревьев, и в этом звуке было столько спокойствия, что оно почти раздражало. Аой опустилась на край платформы чуть поодаль от него, поджав ноги под себя. В последнее время она часто приносила ему чай или лекарства сама, хотя Гию подозревал, что дело было вовсе не в заботе о его здоровье. Скорее никто в поместье больше не хотел оставлять его одного надолго. — Вы сегодня снова тренировались? — спросила девушка, бросив взгляд на катану рядом. — Немного. — И как? Гию помолчал. — Плохо. Аой тихо фыркнула, хотя веселья в этом звуке почти не было. — У Вас всё ещё впереди. Благо, оружие Вам больше не понадобиться, а к бытовым делам со времени приспособитесь.  «Со временем». Снова эта насмешка жизни над Гию Томиокой. Все вокруг продолжали говорить о времени так, будто оно действительно способно что-то исправить. Он краем глаза заметил, как Канзаки устало потёрла переносицу. Под её глазами залегли тени, которых раньше не было. После войны Поместье Бабочки перестало быть убежищем для вечного потока раненых истребителей, за исключением пострадавших в Замке Бесконечности, но работы меньше не стало. Люди всё ещё болели. Всё ещё умирали. Просто теперь причиной были не демоны, а обычная человеческая хрупкость. Странно. Мир спасли, а страдания никуда не исчезли. Наверное, именно это оказалось самым жестоким открытием взрослой жизни: даже победа над настоящим злом не делает существование легче. Она лишь оставляет людей один на один с тем, что уже невозможно оправдать войной. — Канао сегодня опять ничего не ела, — вдруг тихо произнесла Аой, глядя куда-то в сад. — С утра сидела в оранжерее и ухаживала за растениями госпожи Кочо. Как я устала бегать за всеми вами… Гию слабо нахмурился. — Она всё ещё там бывает? — Каждый день. Рук не хватает, чтобы поддерживать поместье.  В её голосе промелькнула усталость, смешанная с плохо скрываемым беспокойством. И всё же Канао продолжала ухаживать именно за её растениями с почти болезненным упрямством, будто, сохраняя их живыми, всё ещё удерживала где-то рядом и саму Шинобу. — Иногда мне кажется, что все эти повседневные дела перестали иметь смысл, — продолжила девушка после паузы. — Раньше у всех нас была цель. Страшная, но понятная. Нужно было выжить, лечить раненых, убивать демонов. А теперь…  Она осеклась, подбирая слова. — Тяжело, в общем. Сейчас некому руководить Поместьем Бабочки, так что вокруг один сплошной хаос. Стараюсь брать это на себя, но, увы, я будто для этого не создана.  Гию медленно опустил взгляд на свою ладонь. Он понимал, слишком хорошо понимал.  — Глупости, Аой. В поместье царит чистота и полный порядок. Хаос в твоей голове, да и только.  Некоторое время они сидели молча. Тишина между ними больше не казалась неловкой, скорее усталой. Такой, какая возникает между людьми, пережившими слишком многое, чтобы тратить силы на лишние слова. Вечерний свет постепенно теплел, окрашивая деревянные доски в янтарный оттенок. Где-то внутри дома тихо переговаривались девочки. С кухни доносился запах риса и тушёных овощей.  Обычная жизнь. Та самая жизнь, за которую они все так отчаянно сражались и к которой теперь совершенно не получалось привыкнуть. Аой вдруг покосилась на него исподтишка. — Вы тоже почти не спите, да? Гию не ответил сразу. — Бывает. — Вам снятся кошмары? Он чуть заметно усмехнулся уголком губ. Слишком устало, чтобы это действительно походило на улыбку. — А кому сейчас не снятся? Девушка отвела взгляд. Кажется, этот ответ оказался слишком правдивым. Канзаки потянулась к чашке, но так и не сделала глоток. — Знаете… — тихо начала Аой, — грустно видеть Вас таким удрученным после войны. Думала, что Вы уже достигли предела своей хмурости, но всё-таки ошиблась.  Гию слабо нахмурился. — Прости. — Вот именно это я и имею в виду! — неожиданно вспыхнула она, резко повернувшись к нему. — Вы извиняетесь, будто само ваше существование всем мешает! Прекратите это.  Её голос дрогнул на последних словах, и Гию вдруг понял: она злится не потому, что раздражена им. Она злится, потому что устала смотреть, как выжившие медленно уничтожают себя сами. Мужчина удивлённо замер. Аой тут же осеклась, явно сама не ожидая от себя такой резкости. Несколько секунд девушка сидела напряжённо, потом тяжело выдохнула и уже тише добавила: — Простите… я не должна была так говорить. Но Гию почему-то вновь вспомнил Шинобу. То, как она раздражённо щурилась каждый раз, когда он начинал винить себя за всё подряд. «Вы ужасно утомительный человек, господин Томиока», — наверное, сказала бы она. И была бы права.  В груди болезненно дрогнуло. Он отвернулся к саду раньше, чем Аой успела заметить это выражение его лица. — Господин Томиока, — вдруг очень тихо позвала девушка. Что-то в её голосе заставило его сразу насторожиться. Он вновь перевёл взгляд на Канзаки. Та сидела непривычно напряжённая, стиснув пальцами край своего фартука так сильно, что ткань болезненно смялась. Будто долго собиралась с мыслями. — Сегодня… — начала она и замолчала. — Сегодня кое-что произошло.  На её лице впервые появилось нечто странное, похожее на смесь тревоги, растерянности и какой-то надежды, которую человек боится произнести вслух, чтобы не разрушить одним только звуком собственного голоса.  Потом медленно подняла на него взгляд, тем самым подняв внутри него и настоящую бурю из подобных эмоций.  — Думаю, Вы должны присутствовать. Это касается госпожи Кочо.