Эпилог – Со второй попытки.

Время с тех пор перестало ощущаться привычно. Дни растворялись друг в друге настолько бесцветно и одинаково, что Гию порой ловил себя на мысли, что больше не помнит, когда в последний раз спал по-настоящему. Когда ел не потому, что нужно поддерживать силы, а потому что чувствовал голод. Когда вообще думал о чём-то кроме неё. Кроме того, дышит ли она. Потому что, увидев её на больничной койке, он больше не мог думать ни о чём другом.  Первые недели после случившегося его намеренно не подпускали к палате. Он существовал где-то рядом: в коридорах, во дворе, под навесом у входа, где вечерами подолгу сидел, слушая, как ветер тревожит колокольчики под крышей. Ему позволили знать только то, что Шинобу Кочо числится в списке выживших после битвы в Замке Бесконечности. Больше ничего.  И хуже всего было именно это — ничего. Никаких изменений и новостей. Полное отсутствие новой информации. Иногда ему казалось, что ожидание способно причинять боль не меньше самой потери. Пока человек мёртв, горе хотя бы имеет форму, имеет имя, имеет конец, к которому можно прикоснуться. Но когда кто-то застревает между жизнью и смертью, оставляя тебя по эту сторону в полном неведении, разум начинает медленно пожирать сам себя. Каждый новый день становится одинаковым испытанием: проснуться утром и снова не знать, станет ли сегодняшний день тем самым, когда всё закончится. Или тем самым, когда начнётся заново. Гию не вслушивался в обрывки тихих разговоров врачей за закрытыми дверями. Не хотел слышать то, что может неправильно истолковать и только больше себя накрутить. Напряжённое лицо Канао, в котором теперь почти не осталось детской мягкости, мелькало перед ним каждый день в период реабилитации. Она смотрела на него так, словно защищала Шинобу даже сейчас — от боли, от чужого присутствия, от любого потрясения, которое её измученное тело могло не выдержать. Даже от него. Особенно от него. И Гию с этим не спорил, ведь все переживали боль по-разному. Он понимал, что в ту ночь Шинобу действительно умерла. Может, выносливое тело и позволило ей продержаться до тех пор, пока не подоспела помощь, но фактически она считалась уже не жильцом.  Когда спустя почти месяц ему впервые позволили войти в её палату, он остановился у двери так надолго, что в какой-то момент перестал слышать даже собственное дыхание. Пальцы замерли на деревянной створке. Ему было страшно входить. По-настоящему страшно. Не так, как бывало в бою, и не так, как перед возможной смертью. Это был совершенно иной страх, липко проникающий глубоко под кожу.  Страх увидеть её и одновременно страх не узнать. Обнаружить, что всё самое страшное уже произошло, просто никто не нашёл в себе смелости сказать ему об этом. Тогда палата встретила его приглушённым вечерним светом и почти болезненной тишиной. Белые простыни, тонкие шторы, колышущиеся от сквозняка. Запах лекарств и чего-то металлического, едва уловимого, но въевшегося в воздух настолько глубоко, что от него начинало неприятно стягивать горло. И она. На мгновение Томиока действительно не понял, что смотрит именно на свою возлюбленную. Она казалась слишком маленькой среди смятых простыней и толстых слоёв ткани, которыми её укрывали даже в тёплые дни, потому что тело почти перестало удерживать тепло. Лицо заострилось до пугающей хрупкости, скулы выступали слишком резко, губы потеряли привычный живой цвет, а кожа была настолько бледной, что под ней отчётливо проступала тонкая сеть сосудов. Её руки… Он помнил, как взгляд невольно задержался на её руках. Когда-то быстрые, ловкие, всегда уверенные движения теперь казались невозможными для этих истончённых пальцев, неподвижно лежащих поверх одеяла. Запястья выглядели такими хрупкими, будто их можно было сломать одним неосторожным прикосновением. От прежней Шинобу тогда почти ничего не осталось. Ни язвительной улыбки, ни насмешливого голоса, ни той удивительной внутренней силы, которую она прятала за внешней лёгкостью — только измученное тело человека, слишком долго балансировавшего на грани смерти. Как он узнал, после событий в Замке Бесконечно она длительное время была в коме. Временами приходила в себя, но её состояние ещё долго оставалось тяжёлым. Организм, переживший сильнейшие травмы, истощение и долгое пребывание в небытие, восстанавливался с пугающей нестабильностью. Иногда ей становилось лучше и она могла несколько минут поддерживать разговор. А уже через час вновь теряла сознание. Порой не сразу узнавала людей, а иногда просыпалась среди ночи дезориентированной и не понимала, сколько времени прошло. После травм грудной клетки даже обычное дыхание причиняло ей боль. Каждый глубокий вдох ощущался как тупое давление под рёбрами, будто тело всё ещё помнило ту ночь и продолжало сопротивляться любому движению. Сломанные кости срастались тяжело; при малейшем напряжении мышцы грудной клетки болезненно сводило, а слишком долгий разговор вызывал у неё усталость и одышку. Всё это она переживала без него. Ему позволили наведаться к Шинобу лишь тогда, когда её состояние показалось врачам более-менее стабильным. И, в целом, когда она уже могла, по их мнению, принимать гостей. Томиока тогда так и не смог подойти к ней сразу: стоял возле двери, чувствуя, как собственное сердце болезненно стучит где-то в горле.  После всего пережитого мужчина не верил собственным глазам. Не верил, что она всё ещё здесь, что не исчезла навсегда той ночью. А затем её лиловые глаза наконец остановились на нём. Гию до сих пор помнил то выражение: слабое, растерянное, почти испуганное. Будто она пыталась понять, снится ли ей это. Будто вспоминала человека, которого когда-то знала. У них так и не получилось никакого содержательного разговора. Им было достаточно и того, чтобы просто убедиться в том, что оба всё ещё живы. И, конечно же, Шинобу интересовалась исходом битвы, как бы трудно ей ни было собрать в памяти кусочки всего того, что с ней произошло.  Мужчина её за это не осуждал. Всё же, именно войне с демонами — с одним конкретным демоном — Кочо отдала свою жизнь, пускай даже медикам удалось зацепиться за вялую нить её способности к выживанию.  Можно назвать это чудом. А, может, и проклятием, глядя на то, как мучительно ей давалось восстановление. Потеря его правой руки и рядом с этим не стоит.  Видеть Шинобу живой было счастьем. Видеть, через что ей приходилось проходить ради этой жизни, — пыткой. И каждый раз, когда боль заставляла кривиться и бледнеть ещё сильнее, он ловил себя на совершенно постыдном желании забрать хотя бы часть этого страдания себе. Хотя бы малую часть. После этого выздоровление тянулось мучительно медленно. Каждый раз её начинал душить кашель, поначалу вместе с кровью. Тогда всё её тело вздрагивало от боли, пальцы судорожно сжимали ткань одеяла, а дыхание сбивалось настолько сильно, что она ещё долго после этого лежала с закрытыми глазами, пытаясь просто восстановить ритм вдохов. Она почти не могла долго лежать на одном боку, ведь начинала ныть грудная клетка и тянуло спину. Из-за слабости кружилась голова, а бессонные ночи оставляли под глазами глубокие тени. И всё же жизнь медленно возвращалась к ней. В едва заметном румянце на щеках. В более уверенном взгляде. В раздражении, которое Шинобу начала испытывать каждый раз, когда врачи запрещали ей что-то. В коротких спорах с Аой. В привычке спорить с назначениями и рекомендациями, прекрасно понимая, что нарушать их всё равно не станет.  Но всё-таки возвращалась. Это главное. 

***

Прошло несколько месяцев с той ночи, которая навсегда разделила его жизнь на «до» и «после». Несколько месяцев — и вместе с тем целая жизнь, прожитая в удушающем ожидании за тонкими бумажными перегородками Поместья Бабочки, среди бесконечных запахов лекарственных трав, крови и влажной древесины после ночных дождей.  И вот теперь, спустя эти месяцы, Гию снова шёл по длинному коридору к знакомой палате. За окнами шумел осенний дождь, напоминая о привычной смене сезонов. Воздух был влажным, прохладным, пахнущим мокрой землёй и ещё не увядшими цветами. Где-то вдалеке стрекотали цикады, и этот звук странным образом делал тишину внутри дома ещё глубже.  Он остановился у её двери, словно до сих пор не был уверен, имеет ли право войти. Затем осторожно сдвинул створку, не желая быть трусом, ведь это всегда очень расстраивало Шинобу.  Сама она по-прежнему лежала на больничной койке, укрытая светлым одеялом почти до груди. Волосы заметно отросли и рассыпались по подушке тёмными прядями, а на фоне белой ткани её лицо показалось мужчине почти ангельским. Девичьи щёки заметно подрумянились — это главное. Рядом на низком столике стояли лекарства, чашка с ещё горячим чаем и лежал какой-то набитый неизвестными ему записями блокнот.  Правда, даже сейчас, в покое, её дыхание оставалось осторожным. Неглубоким, будто каждый лишний вдох всё ещё причинял дискомфорт. Наконец услышав его шаги, Кочо медленно повернула голову, и на этот раз её взгляд сразу стал ясным. Она узнала его мгновенно. Просто узнала, без мучительного усилия вспомнить и удержать концентрацию. Что-то тяжёлое, месяцами сдавливающее грудь, болезненно дрогнуло у него внутри. А потом её слегка порозовевшие губы растянулись в улыбке. Самой красивой, которую ему когда-либо приходилось видеть.  Насколько же сильно он успел соскучиться по ней. Не по воспоминанию и не по образу, который месяцами носил в своей голове. А именно по этой Шинобу: живой, упрямой, язвительной, невозможной. По человеку, рядом с которым даже самые тяжёлые дни когда-то переставали казаться невыносимыми. Несколько секунд они молчали. Слышен был только дождь за окнами и тихий шелест ткани, когда Шинобу чуть повернулась, пытаясь устроиться удобнее. От этого движения на мгновение исказилось её лицо — едва заметно, но Гию всё равно увидел, как боль снова полоснула её по рёбрам. Он ненавидел то, насколько хорошо уже научился замечать подобные вещи. За эти месяцы ему хватало одного взгляда, чтобы понять, когда ей становится хуже, когда она устала сильнее обычного, когда пытается скрыть боль. Иногда ему казалось, что он знает её нынешнее состояние лучше, чем собственное. — Не смотри так… — заметив его взгляд, девушка немного смутилась. — Мне уже лучше. Заходи.  Гию медленно подошёл ближе, будто боялся разрушить сам факт того, что она сейчас перед ним. Живая. Тёплая. Настоящая… До сих пор случались мгновения, когда разум запаздывал за реальностью. Когда он видел её, слышал её голос, а какая-то упрямая часть сознания всё равно продолжала ожидать пробуждения от очередного тяжёлого сна. Слишком много раз за последние месяцы он представлял себе этот разговор.  — Эй? Ты опять торчишь там слишком долго, — сделала замечание Шинобу. — Мозолишь мне глаза.  В этой фразе было столько знакомого, что у него внутри что-то болезненно сжалось. Пусть сколько угодно ругается на него, только бы была жива. Вот такая же румяная и в хорошем расположении духа. Пусть язвит. Пусть смеётся над ним. Пусть снова выводит его из себя своими бесконечными замечаниями. После всего пережитого это казалось не раздражающим, а бесценным. Он сел рядом с кроватью на табурет, стараясь случайно не задеть её. Не хотел причинить дискомфорт.  — Рад, что тебе лучше, — наконец тихо произнёс Томиока, не сводя взгляда с её лица, — Ты выглядишь намного свежее. Когда я увидел тебя тогда… я думал, что опоздал. Шинобу слегка поджала губы, а её ресницы дрогнули. Она, вероятно, не очень хотела говорить об этом, но мужчина не сдержался. Всё же, до этого у них так и не получилось нормально поговорить один на один.  — Я тоже так думала, — ответила она почти шёпотом. — Я… вообще я и не рассчитывала, что проснусь.  Она говорила спокойно, но Гию видел, как её пальцы под одеялом напряглись и медленно сжались в кулак. Видел, чего ей стоит эта честность, которую она пыталась упаковать в обёртку того, что даётся ей с легкостью.  Он вдруг ясно вспомнил ту Шинобу, которая когда-то приняла решение пожертвовать собой. Которая шаг за шагом шла к собственной смерти с удивительным спокойствием. И теперь перед ним сидел тот же человек, только вынужденный заново учиться жить в мире, где смерть так и не пришла за своим. Как же это напоминало его самого. Вот только побуждения его были куда менее героическими.  — Было страшно? — спросил он неожиданно для самого себя. Шинобу слабо улыбнулась. До чего же правильный вопрос.  — Да, — тихо ответила она после долгой паузы. Эти прозвучало честно. Даже слишком, ведь он не привык, что эта девушка с такой легкостью признаётся ему в подобном. Это было нечто новое, что присуще именно этой Шинобу, которая больше не имела ничего общего с истреблением демонов. Гию понял, насколько сильно за эти месяцы привык жить в постоянном страхе потерять её, что теперь само её присутствие рядом казалось чем-то почти нереальным. Но она была здесь. Дышала, смотрела на него, разговаривала. Он готов был сделать что угодно, только бы услышать этот голос вновь.  Шинобу ещё некоторое время молчала после своих слов, глядя куда-то мимо него. Дождь за окнами постепенно стихал, превращаясь в редкое, размеренное постукивание капель по карнизу, но эта тишина между ними больше не казалась такой болезненной, как раньше. Скорее… непривычной. Потому что впервые за долгое время они оба больше не разговаривали со смертью. Только друг с другом. Гию сидел рядом неподвижно, всё ещё слишком внимательный к каждому её движению, словно одна его неосторожная фраза могла разрушить то хрупкое состояние покоя, в котором она сейчас находилась. Он замечал всё — то, как Шинобу иногда чуть морщилась, когда делала более глубокий вдох; как инстинктивно придерживала ладонью рёбра под одеялом, если пыталась повернуться; как быстро уставал её голос. Но вместе с этим он замечал и другое. Она действительно стала живее. Это ощущалось не только в словах, а и в том, как её взгляд больше не казался затуманенным и потерянным. Как в уголках губ временами появлялось знакомое, почти лукавое выражение. Как она, несмотря на слабость, снова пыталась первой разрушать молчание между ними. Будто медленно возвращалась к самой себе. Шинобу вдруг чуть повернула голову на подушке и внимательно посмотрела на него. — Ты всё ещё выглядишь так, будто тебя сейчас выставят отсюда, — тихо сказала она. Томиока моргнул, словно не сразу понял смысл её слов. — Разве нет? Её губы дрогнули в слабой улыбке. — Канао уже почти смирилась с тем, что ты не собираешься отходить от моей палаты, — произнесла Кочо чуть тише. — Хотя первые недели она всерьёз хотела выгнать тебя ночевать домой. Я поговорила с ней об этом.  Гию опустил взгляд. На самом деле ему не было стыдно за те длинные ночи, проведенные под навесом поместья, когда сон казался чем-то невозможным. Он помнил, как просыпался от каждого шороха шагов в коридоре. Помнил собственный страх каждый раз, когда дверь её палаты открывалась и оттуда кто-то выходил.  И, наверное, Шинобу видела это сейчас по его лицу, потому что её взгляд вдруг стал мягче. — Ты ведь почти не уходил отсюда, да?.. — спросила она. — Я боялся, что если уйду, то что-нибудь пропущу. Мне никто ничего не рассказывал.  Девушка медленно отвела взгляд к потолку, будто пытаясь справиться с внезапной тяжестью внутри. Сердце болезненно дрогнуло где-то под рёбрами — слишком живо и остро для человека, который ещё совсем недавно не был уверен, переживёт ли следующий день. Она понимала причину, почему его ни во что не посвящали. Не хотели давать ни ложных надежд, ни ложных тревог. Долгое время она была слишком нестабильна для того, чтобы делать какие-то выводы насчёт её будущего.  Пальцы Шинобу чуть крепче сжали край одеяла. Хотелось хоть как-то разбавить атмосферу. — Томиока… — выдохнула она с усталостью, — ты ужасно пугающий человек, когда говоришь такие вещи серьёзно. Она попыталась сказать это шутливо, но внутри вдруг защемило, потому что за этими словами скрывалось нечто гораздо большее: осознание того, насколько сильно её отсутствие могло разрушить человека напротив. — Я сказал что-то не то? — Гию едва заметно нахмурил тёмные брови.  Внезапно Шинобу тихо рассмеялась. Правда, смех всё ещё отдавался болью в грудной клетке, так что после пары секунд ей пришлось поморщиться и прижать ладонь к боку, пережидая неприятное, тянущее ощущение под рёбрами. Гию же сразу напрягся. — Шинобу… — Всё нормально, — перебила она мягко, всё ещё с остатками улыбки в голосе. — Я просто смеюсь. Умирать не собираюсь.  Но он действительно смотрел на неё именно так, будто она могла умереть в любую секунду. Кочо не глупая, она видела это. Каждое её резкое движение до сих пор заставляло его внутренне замирать. Даже сейчас, спустя месяцы, страх никуда не исчезал. Он просто стал привычнее. Превратился в постоянное напряжение, которое Гию, кажется, уже и сам перестал замечать. Шинобу внимательно наблюдала за ним несколько секунд, затем неожиданно медленно протянула руку поверх одеяла. Движение далось ей не сразу — плечо всё ещё быстро уставало, мышцы ослабли после долгих месяцев неподвижности, и даже такая простая вещь требовала усилий. Но она всё равно сделала это, желая касаний. Взгляд бывшего Столпа Воды опустился на её нежные пальцы, и на короткий миг в комнате снова стало тихо — только дождь за окнами и их дыхание нарушало тишь вокруг. Девушка уже хотела убрать руку обратно, но он наконец осторожно коснулся её ладони, словно боялся причинить боль даже этим. Её кожа уже была гораздо теплее, чем раньше. Это тоже радовало.  Шинобу прикрыла глаза на мгновение, чувствуя, как внутри неожиданно становится спокойно. Сейчас, ощущая осторожное тепло его руки, она впервые за это время почувствовала не страх, а что-то… безопасное. Правильное.  — Знаешь… — произнесла она почти шёпотом, не открывая глаз, — раньше мне казалось, что после всего этого я уже не смогу вернуться к нормальной жизни. В смысле… я ведь планировала умереть. У меня не было никаких планов на случай, если я останусь жива.  — А сейчас? Она медленно посмотрела на него снова. В её взгляде всё ещё оставалась глубокая, осевшая где-то внутри после месяцев боли и бессилия, усталость. Но за ней уже начинало проступать нечто другое. Желание жить. — Сейчас… — тихо продолжила девушка, едва ощутимо переплетая свои пальцы с его, — я рада, что всё закончилось. Уверена, планы сами собой появятся, как только я встану на ноги.  Раньше будущее было коротким и предельно ясным: она должна была умереть, забрав с собой Доуму. На этом всё заканчивалось. Теперь же перед ней неожиданно открылось нечто огромное, неопределённое и потому немного пугающее. Жизнь. Обычная, настоящая жизнь, о которой она так долго запрещала себе думать. Шинобу вдохнула глубже, когда в приоткрытое окно медленно втекал влажный воздух, пахнущий мокрой землёй и цветами во дворе. Наблюдала за тем, как мужчина опускает взгляд вниз от её слов. Как едва заметно хмурится, будто всё ещё о чём-то тяжело думает. Как до сих пор напряжены его плечи.  Она вдруг поняла: Гию всё это время тоже выживал, просто иначе. Не строил планы, не зная, будет ли она рядом. Пока её тело медленно собирали заново из боли, крови и бесконечных бессонных ночей, он всё это время существовал в постоянном страхе её потерять. И, наверное, этот страх въелся в него настолько глубоко, что теперь уже не исчезнет полностью. От этой мысли в груди неожиданно стало тяжело. И тепло одновременно, как бы эгоистично это ни звучало.  — Гию, — тихо произнесла Шинобу, и в её голос постепенно возвращались знакомые насмешливые интонации, — ты помнишь, что обещал мне? Кочо медленно провела большим пальцем по его ладони лёгким движением, почти невесомым, но даже этого хватило, чтобы он поднял на неё взгляд. В его синих глазах она увидела столько чувств, что ей наконец захотелось перестать делать вид, будто между ними всё ещё остались какие-то недосказанности. — Обещал?.. — он слегка нахмурился. — М-м-м… — девушка чуть удобнее устроилась на подушке и едва заметно поморщилась, когда движение снова отозвалось тянущей болью под рёбрами. — Правда, в тот момент ты был не в лучшем состоянии для запоминания разговоров. Гию настороженно посмотрел на неё. — Что именно? Шинобу несколько секунд молчала нарочно. И он это понял. Правда, понял слишком поздно, потому что в следующее мгновение она улыбнулась уже гораздо живее, чем раньше. — Ты обещал, что когда всё закончится… мы наконец перестанем избегать очевидных вещей.  Она почувствовала это буквально физически — как его пальцы едва заметно напряглись в её ладони. И, если честно, от этого ей неожиданно стало весело. Ей нравилось видеть его таким растерянным. Особенно после того, как последние месяцы она чаще видела на его лице только измученную тревогу. — Шинобу… — аккуратно начал мужчина, но она успела его перебить: — Нет-нет, господин Томиока. Не уходи от темы, — её глаза чуть прищурились с привычной хитростью. — Я вообще-то едва не умерла. Думаю, после такого имею право услышать то, что мне обещали. Он окончательно растерялся. Это было видно слишком отчётливо. Гию редко не находил слов, скорее просто предпочитал молчать — но сейчас он действительно не знал, что сказать. Его взгляд метнулся в сторону, потом снова вернулся к ней, будто он пытался понять, серьёзно ли она говорит. — Слишком долго… — насела на него Шинобу.  — Это не то, что можно сказать просто так, — резко выдохнул Томиока.  — Почему? — мягко спросила она. В этот раз в её голосе почти не осталось шутки. Только усталая искренность человека, который слишком близко подошёл к смерти, чтобы продолжать бояться подобных вещей. Гию долго собирался с мыслями, рассматривая её: миловидное лицо, лёгкие тени усталости под глазами, тонкие пальцы, переплетённые с его рукой. На то, как осторожно поднимается её грудная клетка при каждом вдохе. Понял, что больше не может снова промолчать. Не после того, как почти потерял её. Не после месяцев, проведённых у её двери в ожидании хоть одного признака, что она проснётся. Теперь он не повторит былой ошибки, идя на поводу у своих страхов и призрачного ощущения, что впереди ещё будет много возможностей.  — Потому что я люблю тебя. Три простых слова. Настолько простых, что любой другой человек смог бы произнести их без особого труда. Но Шинобу знала, чего они стоили именно ему. Скольких несказанных взглядов и моментов, когда они оба выбирали безопасность недоговорённости вместо риска быть честными друг с другом. Девушка застыла, а потом её глаза медленно расширились от чего-то очень тёплого, будто она слишком долго ждала именно этих слов. Томиока же почти сразу отвёл взгляд, как только произнёс это. Словно сам не до конца понимал, как вообще смог сказать подобное вслух. А потом она вновь заулыбалась. Так, что у него внутри что-то болезненно дрогнуло от одного только этого вида. — Господин Томиока, — выдохнула она сквозь улыбку, — у тебя сейчас такое лицо, будто тебя заставили признаться под угрозой смерти. Он устало прикрыл глаза и раздраженно цокнул языком.  — Разве это не так? Девушка снова тихо усмехнулась, но на этот раз куда сдержаннее, чтобы не причинить себе лишнего дискомфорта. Однако успокоиться уже не могла, потому что впервые за очень долгое время ей было по-настоящему легко. — Скажи ещё раз, — вдруг попросила Шинобу, глядя на него снизу вверх с почти детским удовольствием. Гию моргнул. — Что?.. — Ну вот это, — её улыбка стала шире. — Мне кажется, я недостаточно хорошо расслышала. Он уставился на неё почти ошеломлённо. — Ты всё прекрасно расслышала. — Возможно. Но я столько времени была без сознания, знаешь ли. У меня могут быть проблемы с памятью. — Шинобу. Она довольно сощурилась. В этот момент Кочо была настолько похожа на прежнюю себя, что у него внутри внезапно стало невозможно тепло. Всё это было неважно. Как она себя вела, что говорила… Главное, что живая. Это он не прекратит себе повторять.  — Пожалуйста? — тише добавила она, упрямо желая, чтобы он исполнил её каприз.  Гию прикрыл глаза на мгновение, будто смиряясь с тем, что проиграл окончательно. А затем снова посмотрел на неё. — Я люблю тебя, — произнёс мужчина уже спокойнее. — Очень люблю, милая. Я должен был сказать это ещё тогда, а не слушать твои капризы.  Улыбка на её лице стала такой светлой, что у него перехватило дыхание. Шинобу медленно сжала его ладонь крепче, в её взгляде больше не было ни страха, ни боли, ни усталого ожидания худшего. Только невозможное счастье человека, который всё-таки остался жить и услышал эти заветные слова в свой адрес.  Он её любит. Надо же. Раньше Кочо не могла о таком и мечтать.  Несколько секунд после его слов Шинобу просто смотрела на него. Смотрела так внимательно, будто пыталась сохранить в памяти каждую мелочь этого момента: его чуть напряжённые плечи, непривычную прямоту взгляда, то, как осторожно он держал её руку, словно до сих пор не мог окончательно поверить, что всё это происходит.  Чем дольше это длилось, тем сильнее Гию начинал теряться под её взглядом. Он уже явно жалел, что вообще сказал всё это вслух. А вот самой девушке явно нравилось, что именно рядом с ней он становился таким. — Очень?.. — тихо переспросила Шинобу, и в её голосе снова появилась мягкая насмешка. — Насколько давно, господин Томиока? Мужчина отвёл взгляд, а она медленно погладила большим пальцем его ладонь, отчего тот слегка вздрогнул, будто только сейчас снова осознал, насколько близко они находятся. — Не знаю. — Очень содержательный ответ. — Это правда. Она тихо выдохнула сквозь улыбку. Даже сейчас, после признания, он оставался удивительно неловким в подобных вещах. И почему-то именно это делало происходящее ещё более искренним. Шинобу чуть повернулась на бок, чтобы видеть его лучше, и сразу же пожалела об этом: под рёбрами болезненно потянуло, мышцы грудной клетки отозвались тупым напряжением, словно напоминая, что тело всё ещё далеко от полного восстановления. Она едва заметно поморщилась. Гию же мгновенно напрягся. — Тебе больно? — Уже меньше, чем раньше, — успокоила его девушка. — Теперь хотя бы можно двигаться без ощущения, что я сейчас задохнусь.  Он нахмурился ещё сильнее. — Не говори так. Шинобу замолчала. Не будет портить момент. Знала ведь, что часть Гию всё ещё жила в той ночи. В том моменте, когда он едва её не потерял.  Эта мысль неожиданно сделала её удивительно нежной к нему. Несколько секунд они снова думали каждый о своём, но теперь тишина уже не давила — наоборот, казалась уютной. И, должно быть, именно это подтолкнуло Гию вновь заговорить. Словно всё то, что он так долго удерживал внутри, наконец устало сопротивляться, и потому слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. — Вообще-то… после всего случившегося медлить уже глупо, — мужчина опустил взгляд на их переплетённые пальцы. — У нас не так уж много времени.  Шинобу удивлённо моргнула. Он, кажется, и сам не до конца понимал, что говорит. Слова выходили слишком прямыми, что было совершенно непривычно для него. Словно он размышлял не о собственной жизни, а о чём-то совершенно обыденном. О погоде, например. О времени года. О необходимости закрыть окно перед дождём. Но внутри самого Гию что-то болезненно дрогнуло. Перед глазами на мгновение вспыхнули воспоминания о метке. О словах, которые он когда-то услышал, и той цене, которую всем им пришлось заплатить за силу, позволившую победить Мудзана. Четыре года. Возможно, чуть больше. А, возможно, меньше. Шинобу не знала, о чём именно он думает. Не знала, почему в его голосе вдруг появилась эта странная тяжесть, но что-то в этих словах заставило её насторожиться. Томиока же, кажется, уже окончательно потерял контроль над собственными мыслями. Или, наоборот, впервые за долгое время перестал их сдерживать. Он вновь засмотрелся на неё: на её чуть порозовевшие щёки, тёмные волосы, рассыпавшиеся по подушке… на упрямый огонёк жизни, который после всех испытаний всё-таки остался в её глазах. Если бы тогда она умерла, он так и не успел бы сказать ей ничего из этого. Ни одного слова, признания или обещания. От этой мысли по спине пробежал холод. И прежде чем здравый смысл успел вмешаться, он произнёс: — Если бы обстоятельства были другими… я бы, наверное, сделал тебе предложение прямо сейчас. Тишина оборвалась. Даже дождь за окном будто стал слышен отчётливее. Гию сказал это настолько серьёзно и искренне, что сам не сразу осознал смысл собственных слов. Лишь спустя секунду до него начало медленно доходить, что именно он только что произнёс вслух. И кому. Взгляд мужчины едва заметно дрогнул. Кажется, где-то очень далеко остатки здравого смысла наконец догнали его. — Но сейчас, пожалуй, не лучшее время, — он кашлянул, словно пытаясь исправить ситуацию. — Это будет не очень красиво, пока ты лежишь вся в бинтах… Безуспешная попытка исправить положение. Шинобу несколько секунд просто смотрела на него совершенно неподвижно, глупо хлопая ресницами. С таким выражением лица, будто её сознание временно отказалось обрабатывать происходящее. Она пережила отравление собственным ядом. Пережила кому. Пережила травмы несовместимые с жизнью и месяцы восстановления. Но, кажется, к подобной атаке со стороны Томиоки Гию подготовиться было невозможно. Открыла рот. Закрыла. Снова открыла и снова ничего не сказала. Только продолжала смотреть на него так, словно пыталась определить, не начался ли у неё внезапный жар, потому что объяснить услышанное как-то иначе было сложно. Он что..? А потом медленно прикрыла лицо свободной ладонью. — Томиока… В её голосе смешалось столько усталого неверия, что Гию наконец понял: кажется, он сказал что-то не так. Он только что признался ей в любви. Потом практически сделал предложение. А затем начал рассуждать о том, насколько эстетично выглядят бинты на ней во время предложения руки и сердца. Он вообще понимает, насколько безнадёжен? — Что?.. — Вот сейчас ты правда чуть переборщил. Это было совсем не романтично.  Он окончательно растерялся. Шинобу всё сидела в том же положении, а внутри него начало медленно зарождаться подозрение, что, возможно… ему действительно не стоило говорить всё это прямо сейчас. — Я не… — Нет, подожди, я пытаюсь это осмыслить, — Шинобу устало потёрла часть лица рукой, будто ей действительно требовалось время прийти в себя. — Ты только что признался мне в любви… а потом практически сделал предложение, пока я лежу в больничной койке с переломанными рёбрами. Гию замолчал. И чем дольше он молчал, тем сильнее Шинобу хотелось смеяться. И прихлопнуть его. Потому что это действительно было очень похоже на него — сказать нечто настолько серьёзное абсолютно прямолинейно, даже не осознав, насколько сильно это прозвучит. Вот же болван… Она наконец медленно убрала руку от лица и тяжело вздохнула, вновь взглянув на него. — Прости… со второй попытки получится лучше.  Гию выглядел так, будто всерьёз размышлял, не стоит ли ему прямо сейчас уйти из комнаты и никогда больше не возвращаться. Наверное, именно это окончательно её добило. Шинобу звонко рассмеялась, обхватив себя свободной рукой под одеялом, когда грудная клетка неприятно отозвалась на смех. Но остановиться уже не могла. — У тебя сейчас ужасно трагичное лицо, — выдохнула она сквозь улыбку. — Потому что я, кажется, всё испортил. — Нет, — она покачала головой, пытаясь взять себя в руки. — Просто… это было очень внезапно. Прости.  Он отвёл взгляд, явно всё ещё не понимая, как реагировать. Тогда Шинобу неожиданно почувствовала: теперь очередь за ней. В конце концов, когда-то именно она дала ту клятву, из-за которой Томиока теперь чувствовал себя неловко. Она медленно подтянула его руку ближе к себе, отчего Гию сразу подался вперёд, будто инстинктивно стараясь облегчить ей любое усилие. — Что ты… — тихо начала она, — что ты имел ввиду, когда сказал, что у нас не так много времени? Гию тяжело сглотнул. Он уже пожалел, что ляпнул это, не подумав. Последнее, чего он хотел, это омрачать такой момент словами о том, что ему осталось жить несчастных четыре года.  — Ничего особенного, — мужчина прочистил горло. — Я как-нибудь позже тебе расскажу. Не беспокойся.  — Хорошо, — мягко выдохнула Шинобу, искренне веря ему.  Он посмотрел на неё так внимательно и открыто, что у неё внутри внезапно кольнуло что-то болезненно тёплое. Её пальцы чуть крепче сжали его ладонь. — Я люблю тебя, Гию.  От этого что-то внутри него словно окончательно встало на своё место. Шинобу увидела это сразу: его растерянность, почти неверящий взгляд, от которого у неё самой защемило сердце. Наконец за ней не осталось ни единой нарушенной клятвы. — Очень давно, — едва слышно добавила она с лёгкой улыбкой. — Просто ты оказался ещё хуже в признаниях, чем я ожидала. Но, обещаю, со второй попытки я соглашусь на твоё предложение.