Глава 55. Финал. Когда падут короли.

Одри стояла позади Малека и Давида, сбоку, чтобы видеть всех присутствующих, но не мешать. Её пальцы, тонкие и нервные, сжимали перчатки, пока кожа под ногтями бледнела. Сердце билось часто, тело само понимало: ещё шаг, и всё может закончиться. Или начаться заново. Перед ними стоял Тони: белый костюм, как вызов всему серому миру. Туфли отблёскивали, точно полированная сталь. Он не просто пришёл на встречу, он вышел на сцену, где считал себя главным актёром. — Ну что, Малек, — сказал Дон, усмехнувшись, и сигара в его пальцах слегка дрожала от ветра. — Я думал, ты станешь умнее. А ты опять решил играть со взрослыми дядями. Голос его был как нож, наточенный на словах. Малек не шелохнулся. Под плащом его плечи оставались неподвижны, лицо — спокойное, глаза холодные, за ними стояло не сердце, а циферблат, отмеряющий минуты до развязки. — Я уже говорил, — ответил Синнер. — Никакого клана нет. Те, кто со мной, — мои люди. Не твои, не Баарона, не Геральда. Я не собираю никого за спиной, я просто не желаю больше быть… Тони поднял руку и усмехнулся. — Слова, слова, Синнер. У тебя язык как у твоего отца — острый, а голова, похоже дурная. Кто вообще мог подумать, что твой старик оказался живым. Судьба насмехается над тобой. Где он, кстати? Может, не захотел смотреть, как его щенок тонет? — Можешь не скрывать то, что собирался сотрудничать с ним. Мы в курсе, — заявил Давид. Малек решил не отвечать Дону. Только угол его губ чуть дрогнул. Одри заметила это движение, почти невидимое, но в нём что-то тяжёлое, непрощённое. Она знала: слово «отец» для него кинжал вонзённый в старую, не зажившую рану. Давид шагнул вперёд, но Тони тут же повернул голову в его сторону, как ястреб, что видит движение в траве. — А вот и мой любимый зять… несостоявшийся. Знаешь ли ты, что там моя дочка, Давид? Всё ещё рыдает по ночам. Или ты нашёл себе новую? Давид и Малек больше не говорили с Доном на «вы». Это подразумевало уважение, а за его действия и решения — никто из них не уважал. — Советую тебе следить за языком, — Давид наконец мог общаться с Тони так, как считал нужным. — Ты ошибся не только в людях, Тони. Тебя обвели вокруг пальца, и ты даже не понял как. Тони сделал пару коротких шагов ближе, его люди напряглись. — Ах, ну конечно, — протянул он. — Опять интриги, опять слухи. Все вокруг врут бедному Тони. А может, всё проще? Может, вы просто крысы, которые собрались сбежать с корабля, а я пришёл спросить, кто первый грызёт дерево? Малек поднял голову, поправил распахнутый пиджак, небрежным движением, в котором не чувствовалось ни тревоги, ни спешки. Его рука даже не дрогнула в сторону оружия. — Может быть. Но если корабль идёт ко дну — это не крысы бегут, Тони. Это капитан не умеет рулить. Несколько мужчин позади Тони хмыкнули. Но тот не среагировал, только посмотрел в упор, сигара тлела между пальцев, дым тянулся узкой струйкой. Всё внутри Одри сжималось: пространство, воздух, даже собственные мысли. Малек стоял прямо, уверенно, но она видела, как под тканью плаща напряглась линия его плеч. Все ждал сигнала. Или чего-то ещё. Баарона всё не было. Это тревожило. Малек, конечно, ожидал, что отец появится эффектно. Но теперь минуты тянулись, как холодные проволоки, и тишина между фразами становилась слишком густой. Девушка оглянулась, за их спинами были только машины. Ни Рафаила, ни Фелонии — никого. Они должны были быть где-то рядом, но девушка и сама не знала где они засели. Что-то пробиралось под кожу, неприятное предчувствие. Что-то не складывалось. «Если Баарон не пришёл — возможно, он уже где-то рядом. Или готовит своё появление иначе. Слишком тихо. Слишком просто. Тони не бывает таким сговорчивым без причины.» Она перевела взгляд на Малека. Он знает. Он чувствует это тоже. Мужчина слегка двинул пальцами — короткий жест, почти незаметный. Сигнал. Первый. «Ждите! Не вмешивайтесь!» Это было не только для Одри, а для всей их группировке. Одри кивнула едва заметно. Тони снова заговорил, теперь громче, с нажимом: — Я тебе одно скажу, Синнер. В этом городе выживает не тот, кто умён, а тот, кто первый стреляет. Ты думаешь, сможешь меня провести? Думаешь, Баарон выберет тебя? Ха! Он всегда выбирает силу. Мужик умный оказался. В глазах Малека полыхнуло что-то, что нельзя было сдержать. Гнев и боль, спаянные воедино, как сталь и пламя. Один из людей Тони поднёс руку к кобуре. Одри сделала шаг назад, сердце забилось быстрее. Искать глазами Дамиана и Фелонию было нельзя. Оба должны быть где-то на возвышенности, и если понадобится — выстрелить. Но кто знал, прибыли ли они на позиции. Всё, что она видела — лица мужчин. Глаза Тони. И Давида, что стоял между ними, словно призрак старой дружбы. Один неверный взгляд, одно слово и начнётся бойня. Девушка представила, как пуля вонзается в грудь Малеку, как он падает, как город снова уходит под землю, в хаос. — Баарон опаздывает, — подметил Малек. — Видимо, у него есть причины. — Или он просто понял, что сын уже покойник, — усмехнулся Тони. — А я ведь тебе доверял, Синнер. Поднимал с улицы, дал имя, дал город… а ты решил откусить кусок и сделать вид, что так и было задумано. — Я больше не твоя тень, — ответил Малек. — И не собираюсь ею быть. — Знаешь, что делают с теми, кто забывает своё место? — Тони вытащил новую сигару, поджёг, вдохнул дым и посмотрел прямо на противника. — Их возвращают туда, откуда они пришли. В грязь. Или в гроб. Одри слышала, как у неё в ушах гулко бьётся кровь. Тони был крайне враждебно настроен — читалось по его мимике. Заскрипели шины, прорезая тишину как ржавое лезвие. Все разговоры за спиной Тони стихли. Даже ветер затаился, ожидая, кто выйдет первым. Из машины показалась трость: широкая, лакированная, с серебряным набалдашником в виде волчьей головы. За ней — Баарон. Пальто цвета мокрого угля, белая рубашка, расстёгнутая у горла. Он опёрся на трость, слегка прихрамывая. И Одри почти поверила, что он ранен. Но в следующую секунду поняла — это фальшь. Театральная, срежиссированная до последнего шага. «Баарон Синнер не прихрамывает. Баарон всегда выходит ровно и твёрдо. А если он делает иначе, значит, хочет, чтобы кто-то поверил в его слабость.» Позади него вышел парень. Молодой, с густыми бровями и упрямо сжатым ртом. Одри затаила дыхание. — Неро… — прошептала она, и имя сорвалось, как стон. Тони бросил на неё короткий взгляд, и лишь уголок губ чуть дрогнул: ни удивления, ни раздражения. Просто отметка: «увидел, понял, намотал на ус». А Неро даже не моргал. Его взгляд скользнул по ней, по Давиду, по Малеку, и остановился на Тони. Лёгкий кивок. Молча. Малек стоял неподвижно. Только теперь, когда Баарон подошёл ближе, Одри заметила насколько они похожи. Оба высокие, оба с тем же хищным прищуром и жёсткой линией губ. Отец и сын смотрели друг на друга, как два зеркала, отразившие прошлое и будущее одной крови. Тони приподнял брови, развёл руками, сигара задымила: — Ну наконец-то! Господин Синнер собственной персоной! Я уж думал, не дождёмся. Ты знаешь, я не люблю ждать. Баарон опёрся на трость, шагнул ближе. — Тони, если бы ты любил ждать, не потерял половину своих людей в прошлую весну. Тот усмехнулся. — Ну, я предпочитаю действовать, а ты — наблюдать. Малек перевёл взгляд с одного на другого. — Тогда, может, обсудим, кто из вас старых псов первым выстрелит, а? Или всё-таки договоримся? Баарон медленно повернулся к сыну. — Остынь. Баарон чуть приподнял подбородок. — Я здесь не для того, чтобы решать. Я пришёл, чтобы напомнить тебе, кто ты есть и где твоё место. Тони хмыкнул, вставляя: — Да, да, фамильная драма. Малек метнул в него взгляд. Порыв ветра внезапно взъерошил траву, выросшую из щелей асфальта и тронул край платья Одри. Тонкая ткань взвилась, словно живая, оголяя щиколотки, а затем ветер выхватил из рук Одри прозрачную перчатку и понёс прочь. Девушка лишь проводила её взглядом, не двинулась, не побежала следом. — Заткнись, Тони. Тебе не стоило сюда приходить, — Малек повысил тон. — А вот это уже смешно. Мы назначили встречу, ты — место. Всё честно. Баарон глянул за плечо Малека, ехидно протянул: — Всё-таки выкарабкалась. Одри не ответила. Только сжала пальцы у груди. Малек напрягся, мышцы на челюсти заиграли, но он сдержал себя. Баарон чуть наклонил голову, продолжил: — Я хочу, чтобы этот город перестал пахнуть гнилью. Тони — человек деловой, у него есть предложения. И если бы ты, мальчишка, умел слушать, вместо того чтобы устраивать непонятки… Тони шагнул вперёд. Его голос был мягкий, почти певучий. Дон снова поднял тему предательства: — Мы оба знаем, Малек, ты полез не в своё дело. Кто тебе сказал, что можешь собирать людей? Я? Нет. Я кормил тебя, давал крышу, имя. А ты теперь решил стать крысой. Малек прищурился, откинул край пиджака. Под ним поблёскивал пистолет в кобуре. — Устал повторять. Я ничего не собираю! Тони шагнул ближе. — Мои шпионы редко ошибаются. — Твои шпионы мертвы, — холодно сказал Давид. — Так же как люди, которых ты послал к дому Геральда. Тони ухмыльнулся, но по глазам было видно — удар попал в цель. — Ты ещё и меня в этом винишь? — он бросил взгляд на Баарона. — Видишь, старик, они не уважают никого. Даже себя. Баарон усмехнулся уголком рта, не глядя ни на кого. — Уважение надо заслужить, Тони. И мой сын, — он сделал ударение, будто вколачивал гвоздь. — Знает об этом лучше других. Малек медленно поднял взгляд на отца. — Не называй меня сыном. Вокруг стало совсем тихо. Тони обвёл взглядом всех троих, не обращая внимание на Неро, что неподвижно стоял чуть позади Баарона. — Только вот решать всё равно будем мы, Баарон. Тебе и мне есть, что делить. Баарон кивнул, как будто соглашаясь. Малек заговорил ровно, повышая тон: — Люди должны знать, кто ими командует! Тони резко повернулся: — Я командую ими, Синнер. Не ты, не твои шавки. Я! — Правда? — Малек обнажил зубы. — Тогда скажи им, скольких ты продал ради своих сделок. Скажи, чьи жизни ты обменял на ящики с оружием, чтобы подняться в глазах. — Заткнись! — выкрикнул один из людей Тони, сжав рукоять револьвера. Малек даже не моргнул. — Может, ты расскажешь, как сдал Кассиэля ради контракта с мексиканцами? Или как ты пустил слух о смерти Микаэля, хотя сам же его и заказал? На лицах некоторых из людей Тони промелькнуло смятение. Кто-то обменялся взглядами. Синнер младший сделал шаг вперёд, подняв голос, чтобы слышали все: — Он променял каждого из вас на свой карман! В ваших руках оружие, но его рукояти оплачены вашими братьями. Тони не Дон — он бухгалтер, который считает не жизни, а барыши! — Ах ты ж тварь, — сквозь зубы прошипел Дон в белом костюме. Прежде чем успел схватится за оружие, Баарон резко выставил перед Тони трость. — Не спеши, — негромко произнёс тот. — Сначала выслушай. У мальчишки острый язык, но, может, в его словах есть доля правды. — Да он оболгает меня сейчас! Тони глянул на него зло, но сдержался. Одри заметила другое — Неро. Юноша нервничал, пальцы то сжимались в кулак, то разжимались. Он явно знал, зачем его сюда притащили. И это было страшнее всего. Девушка задумалась: «почему я здесь? Зачем я им понадобилась?». Чувствовала себя не участницей, а зрителем, где на сцене играют люди, чьи решения решат судьбу города. «Чтобы быть свидетелем? Чтобы подтвердить потом, кто начал первым? Или чтобы стать щитом, если всё пойдёт не по плану? Может для шантажа?» Неро поймал её взгляд. На миг, на короткое, болезненное мгновение, в его глазах мелькнуло узнавание. И она понимала, что он знает. Только вот не знала на чьей он стороне. Баарон наконец заговорил: — Кажется, ваш спор зашёл слишком далеко. Он чуть повернул трость в руках, словно проверяя её на прочность. Тони сплюнул в сторону, отступил на шаг, разрывая линию между собой и Малеком. — Малек… ты мне чертовски надоел. — Скажи это ещё раз, — ответил он. Пистолет легко поднялся: чёрное дуло смотрело прямо в грудь Малеку. Тони щёлкнул предохранителем. Пауза, и внезапно ствол медленно скользнул в сторону, останавливаясь на Одри. — Думаешь, я не вижу? — зло прошипел Тони. — Глаза твои всё выдают, Синнер. Прежде чем ты сдохнешь, я хочу, чтобы ты посмотрел, как умирает та, ради которой ты решил играть в героя. Малек резко сделал шаг в сторону: — Тони, опусти пушку. Сейчас же. Давид уже держал свой револьвер наготове, глаза сузились. Его рука не задрожала, ни на секунду. — Если ты дёрнешься, я стреляю, — хрипло добавил кучерявый шатен. Но Тони только рассмеялся. — Вы, мальчишки, думаете, что знаете, что такое война. Нет. Война — это когда твоя любовь падает тебе под ноги, а ты не можешь её спасти. Вот и давай посмотрим, как ты запомнишь этот момент. Он взвёл курок. Щелчок прозвучал слишком громко. Одри видела, как напрягся Малек. Он чуть приподнял руку под нужным углом, едва заметный жест. Сигнал. Дамиан где-то на крыше понял: пора. Пуля ударила в плечо Малека, но выглядело это так, будто попала в сердце. Совсем рядом. Его отбросило назад, кровь брызнула веером на асфальт. Все пригнулись. Люди Тони в панике начали искать глазами стрелка, трое из них прижались к стене. Одри вскрикнула. Пронзительный визг вырвался сам. Тело Малека рухнуло на спину, пистолет выскользнул из его пальцев, проехался по асфальту, ударился о ботинок Давида. — Откуда тут снайпер?! — заорал Тони, глядя по сторонам. — Где он, чёрт побери?! Баарон замер: на лице впервые появилась настоящая эмоция, не злость, не холод, а короткая тень непонимания. Он повернулся к сыну, торопясь подошёл ближе. Давид встал между ним и телом, подняв пистолет. — Не подходи, — бросил он. — Спокойно, мальчик, — ответил Баарон, мягко, почти устало. — Я просто хочу убедиться. Но он всё же шагнул. Одри, увидев это, рванулась к пистолету Малека. Схватила оружие, направила на мужчину. — Отойди от него! — выкрикнула она. Баарон даже не взглянул в её сторону. Он делал всё очень быстро, тростью отодвинул ворот рубашки сына, опустился на колено коснулся шеи. Секунда. Потом вторая. Одри давилась собственными мыслями: «Чёрт, чёрт, чёрт… он сейчас поймёт, что Малек жив и добьёт его… что делать?» — Мертв, — произнёс он хрипло. И поднялся. Девушка глядела на неподвижное тело Малека и никак не могла заставить себя поверить в то, что видела. Мысли метались, как пули в рикошете: «Неужели Дамиан промазал? Ведь он должен был попасть в плечо, в плечо, а не в сердце… Господи, только бы не в сердце.» Она вспоминала, как Малек кивал, объясняя, куда стрелять, как уверял, что всё просчитано. А теперь лежал, распластанный на асфальте, и кровь растекалась по мелким камушкам. Стоять спокойно — не для её состояния. Пальцы дрожали, пистолет выскользнул из ладони, и она едва успела перехватить его другой рукой. — Какого… — прошептала она, но слова утонули в шуме ветра. Не знала, куда деть себя — бежать к Малеку, стрелять в Баарона и Тони, кричать, молиться или просто закрыть глаза и исчезнуть. «Если он мёртв — зачем всё это? Зачем этот проклятый город, эти сделки, эти выстрелы, эти люди с каменными лицами?» Одри не выдержала, кинулась к Малеку, но Давид схватил её за руку, резко, грубо. — Не надо, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. — Сейчас нельзя. — Отпусти! — Одри пыталась вырваться. — Давид, он жив! Он должен быть жив! Давид не отпускал. Его лицо было мёртвенно-серьёзным. — Если ты подойдёшь, всё пропало, — шептал тот. Одри дрожала. Губы посинели от сильных укусов. Слёзы не шли — просто стояли в глазах. В горле застрял комок, а слюну она не могла глотнуть. Баарон посмотрел на неё, подошёл вплотную к ней и Давиду. — У тебя талант, — сказал он настолько тихо, что им приходилось прислушиваться. — Плачь громче. Пусть поверят. Одри подняла взгляд. — Что?.. — прошептала она. Но Синнер старший уже отвернулся, и в этот миг его трость слегка дрогнула в руке. Он знал. Или догадывался. Тони всё ещё стоял в стороне, держа револьвер, но теперь взгляд его метался. — Это что, чёрт возьми, за цирк?! — выругался он. — Где стрелок?! Кто?! Баарон, твой человек? Баарон вернулся на место. — Пожалуй, тебе стоит начать молиться, Тони. Потому что сейчас ты стоишь на моём асфальте. И шагнул к нему. План сработал, но слишком чисто, слишком идеально. Это не могло продлиться долго. «Если Баарон догадался, зачем он подыгрывает нам?» Тони, сияющий в своем безупречном белом костюме, развернулся к толпе своих людей. На лице его играла улыбка победителя, губы растянулись в самодовольной ухмылке. — Вот так! — проговорил он громко, размахивая пистолетом. — Чтобы никто из вас больше не сомневался, кто здесь Дон! Чтобы все запомнили: в Чикаго место только для одного короля! И так будет с каждым, кто перейдёт мне дорогу! Он указал пистолетом в сторону тела Малека, лежащего на асфальте. Смех его был короткий, громкий, безумный, катился по пустой улице, отдаваясь эхом в стенах. Позади раздался хохот его людей — десяток теней, что стояли наготове, слово псы, чувствующие запах крови. Одри всё это время не двигалась, стояла, не чувствуя ног, прижимая пистолет к груди. Смотрела на Тони, и не видела человека. Только мерзость, хищный оскал предателя, чьи руки уже давно не знали невинности. Неро вздрогнул. Его рука дёрнулась, но глаза, те самые, в которых всё ещё отражалось детство — наполнились решимостью. Он шагнул вперёд. Никто не отводил взгляд. Баарон смотрел недовольно: — Неро. Не нужно! Мгновение, и звук взвода курка разорвал воздух. — За то, как ты поступил с моим братом, — заговорил Неро. Выстрел грянул, как удар хлыста. Пуля вошла прямо в грудь Тони. Тот даже не успел удивиться, просто дернулся, выронил пистолет, и рухнул в лужу. Белый костюм мгновенно окрасился кровью. Его люди стояли, как оцепеневшие, не веря своим глазам — как какой-то пацан только что уничтожил их Дона. Неро сделал шаг назад, перевёл револьвер и направил уже на Давида и Одри. — Где Дамиан?! — выкрикнул он, и в голосе его прозвучала дрожь. — Неро, — Давид тут же ответил. — Опусти пушку. — Говори! — рявкнул Неро. — Где он?! Что вы с ним сделали?! Одри вырвалась из рук Давида и шагнула вперёд. Неро тут же перевёл дуло на неё, но она не остановилась. — Он жив, Неро. Всё в порядке. — Не ври мне, — стиснул зубы парень, но ствол уже чуть дрогнул. — Я не вру, — продолжила Одри. — Он жив. И если ты сейчас не опустишь оружие, то сделаешь самую глупую ошибку в своей жизни. Она не говорила, что Дамиан был с ними заодно, что именно он стрелял, — нельзя было раскрывать карты раньше времени. Слишком много вокруг глаз и ушей. Синнер старший стоял чуть в стороне, наблюдая за сценой с холодным интересом. Он произнёс тихо, едва двигая губами, но так, чтобы Неро услышал: — Я же говорил тебе не делать глупостей. Ты ослушался меня. Одри передёрнуло от тона, которым вещал Баарон. Если бы не Давид, что встал рядом, она, возможно, рухнула назад. Люди Тони, растерянные, шепчущие, словно крысы после пожара, начали разбредаться. Отец Малека стоял в центре, под дождём, спокоен, как каменная статуя старого мира. Он поднял трость, постучал ею по асфальту и хрипло произнёс: — Все, кто остались — разнесите весть. Тони мёртв. Чикаго должен знать, кто теперь хозяин улиц. Несколько человек переглянулись, а потом, словно по команде, поспешили прочь, растворяясь в переулках. Синнер молча смотрел им вслед, как охотник, наблюдающий, как улетает стая, что больше ему не нужна. Давид вытер ладонью лицо: — Почему не сказал им правду о Малеке? Баарон обернулся медленно. — Потому что правда, ничего не стоит, если ею владеют все. Он приблизился, постукивая тростью. — А вот ложь… ложь — бесценна. Пока все считают, что он мёртв, я единственный, кто знает истину. Он провёл пальцем по серебряному набалдашнику трости. — И только я решаю, когда и кому её раскрыть. Это делает меня тем, кто видит всю шахматную доску целиком. Одри скривила губы, а мужчина поднял взгляд прямо на сына. — А теперь скажите-ка, чей стрелок? Одри моргнула. — Мы думали… ваш. — Мой? Если бы это был мой человек, никому уже не пришлось бы притворяться. Он медленно подошёл ближе, глядя на тело. — Значит, кто-то ещё в этой пьесе решил изменить сценарий. Есть и четвёртая сторона? Баарон повернулся к Неро. Юноша стоял, всё ещё сжимая револьвер, губы побелели, глаза метались между телами. Он не так часто убивал, и иногда, от вида крови всё ещё мутило. Мутило и Одри, которая с трудом переваривала всё происходящее. Мальчишка сжал зубы, Баарон тяжело вздохнул, глядя на племянника с тем выражением, что бывает у палача, уставшего от своей работы. — Я не убил Малека, потому что хотел сделать это сам. Лично. Он живой доставит мне больше неприятностей, чем мёртвый. Он наклонил голову вперёд, чуть хрипло рассмеялся. Резким движением выкрутил из трости короткий обрез, направил ствол на тело. — Поднимайся, Малек. Баарон нахмурился. — Или мне помочь тебе встать? Малек не шевелился. — Эта детская игра мне надоела, — направил пистолет на Одри. — Вставай. Или она пойдёт следом. Одри застыла, как загнанное животное. Давид рванулся, но Баарон поднял левую руку. Малек пошевелился: сначала медленно, почти неуловимо. Потом рывком поднялся на колено. Кровь текла по рубашке и пиджаку, раненая рука безвольно висела. Баарон чуть приподнял бровь. — Ну наконец-то. Я уж подумал, что ты решил умереть, как твоя мать — тихо и без пользы. И всё-таки… — он слегка опустил ствол. — Я не вижу в тебе воли к жизни. Только глупость. Ради женщины, ради слабости, которую ты называешь любовью. Малек поднялся на ноги. Он был бледен, глаза полны злобы, но голос прозвучал ровно: — Удивительно, Баарон. Ты всегда называл любовь слабостью? Величественный, страшный в своём спокойствии — опустил трость-обрез. С минуту никто не двигался. Потом старик обвёл всех взглядом, в котором было презрение. — Кажется, здесь ещё есть лишние уши. Он повернулся к Неро. Тот стоял прямо, не ожидая подвоха. — Я ведь предупреждал, — сказал Баарон негромко. — Не люблю, когда меня ослушиваются. Громыхнул выстрел. Одри вздрогнула. Неро откинуло назад, как тряпичную куклу, и рухнул он на землю, глаза ещё широко раскрыты, будто всё ещё не верил, что в него стреляют. — Господи… — прошептала Одри, не узнавая собственного голоса. Глаза расширились, прижала руку к губам, пытаясь сдержать крик. — Чёрт… Чёрт… это же видит Дамиан… — Баарон! — выкрикнули Давид и Малек одновременно. Баарон повернулся обратно, как будто ничего не случилось. — Ну вот, — спокойно сказал он. — Теперь тише. Осталось ещё двое. Оба: Давид и Одри одновременно подняли оружие. Мужчина не успел даже поднять обрез: резкий хлопок пронзил воздух. Голова старика дёрнулась, как от удара молотом. Пуля пробила висок, разрывая плоть. На секунду показалось, якобы он пытается что-то сказать, но лишь беззвучно открыл рот. Малек подошёл к невесте медленно, с кривой улыбкой, в которой не было радости. — Одри, ты в порядке? — он прищурил один глаз. Каждое движение приносило боль. Она не ответила сразу. Только покачала головой. — Да я… — прошептала. — Всё кончено? Давид подошёл к телам, осматривал место. Он пнул носком ботинка тело старшего Синнера, потом присел, приложил пальцы к шее. — После такого не встают, — сказал он сухо. — Старик готов. Шатен подошёл к Неро, аккуратно перевернул тело. Мальчишеское лицо застыло с тем же выражением злости и обиды, с каким он поднял оружие. — Похоже, и этот не дышит, — вздохнул Давид, поднимаясь. — Вот и всё. Семейные дела решены. Малек провёл здоровой рукой по её плечу. — Всё хорошо, слышишь? Давид поднял взгляд. — Кто стрелял в старика? Фелония? Или Дамиан? Малек пожал плечом, словно ему было всё равно. — Неважно. Главное — что точный выстрел. Малек на секунду прикрыл глаза, словно взвешивая ответ. — Теперь… уходим. Он повернулся к Давиду. — Передашь Рафаилу, пусть вычищает всё. Никто не должен знать, что я жив. Давид кивнул. — Понял. Малек снова посмотрел на тело отца. — Пусть подумают, что я погиб вместе с ним. Так будет проще. Он двинулся к Давиду, подобрал трость, посмотрел на серебряный набалдашник: тяжёлый, хищный, как сам хозяин. Потом бросил её рядом. — Старик сыграл свой последний ход. Город шумел где-то вдали, но здесь, в этом тупике, где только что грянула смерть, царила тишина. Всё вокруг размывалось: силуэты, лица, даже звуки. Только в ушах звенело после выстрела. Девушка смотрела на тело Неро и никак не могла заставить себя отвести взгляд. Мысль ударила по ней с силой: «он же всё видел.» Сверху, с той самой крыши, где был Дамиан, где держал винтовку. Почти физически ощущала, как сейчас там, на высоте, сжимает оружие, как его пальцы дрожат, хоть он и старается не выдать себя. «Боже, что он сейчас чувствует?» Дамиан ведь говорил ей когда-то, тихо, в темноте: — У нас с братом было одно детство на двоих. Одна комната, одна пара ботинок на двоих. Только мечты разные. А теперь… младшего брата, последнюю ниточку к прошлому, убили прямо у него на глазах. И ничего он не может сделать. Девушка едва удерживала себя от того, чтобы не крикнуть: «Дамиан! Всё… всё кончено! Не делай глупостей!» Но не могла. Малек, не подозревая её внутренней бури, подошёл ближе, спросил тихо: — Эй… ты где, обезьянка? Она вздрогнула, вернулась из другого мира. — Он ведь видел всё. Как его брат… — Не думай об этом, — отрезал Малек устало. — У нас будет время на сочувствие потом. Малек отвернулся, давая знак Давиду проверить периметр. А Одри осталась стоять, ощущая, как внутри всё сжимается, как под рёбрами кто-то выжигает имя: Дамиан. Девушка подняла голову к небу, закрыла глаза.

***

Паром медленно резал гладь Мичигана, как ленивый зверь, что не спешит покидать привычные воды. Утреннее солнце дробилось на бликах по стеклу широких окон. Пахло солоноватой свежестью и машинным маслом. Двигатель глухо урчал где-то внизу, и этот звук становился фоном — как дыхание города, что теперь оставался позади. Малек сидел у окна, серые глаза устало следили за линией горизонта, где небо сливалось с водой. Белая рубашка на нём была расстёгнута у ворота, рукава закатаны, на плече бинтовая повязка запачканная кровью. Пиджак наброшенный на плечи. Он выглядел слишком расслабленно для человека, который вчера оставил за собой два трупа. Одри сидела напротив. На ней — скромное платье песочного цвета, волосы собраны в узел, она крутила кольцо, пыталась ощутить его реальность. Паром был почти пуст. Несколько пассажиров дремали в дальней части салона: торговец с газетой и несколько неприметный человек. Возле барной стойки скучал матрос, утирая ладонью пот со лба. Мир казался безразличным к их бегству. Малек первым нарушил молчание. — Переживаешь? — спросил он тихо, не отрывая взгляда от горизонта. Одри повернула голову к окну, где солнечные зайчики плясали на воде. — Немного, — призналась она. — Это пройдёт, — сказал Малек, почти машинально. — Всегда проходит. Она усмехнулась. — Ты как всегда в своём репертуаре. Одри опустила глаза, потом снова посмотрела на него. — Я всё ещё не могу поверить, что мы сможем просто… жить спокойно. Без ночных перестрелок, без пуль, без шёпотов за спиной. Малек поправил пиджак, осторожно приподнял безжизненную руку и положил её на колено. Рука дрогнула, он тихо втянул воздух сквозь зубы — боль всё ещё жила где-то под кожей. Он посмотрел на Одри и похлопал рабочей рукой по скамье рядом. — Иди сюда. Она послушно пересела. — Осторожней, — шепнула она, глядя на его повязку. — Я не стеклянный. И не сахарный. Одри прижалась к нему плечом, мужчина закинул руку на её плечи, притянул ближе. Его руки пахли табаком и дорогим одеколоном, тем самым, что она когда-то выбирала ему. — Знаешь, — произнёс он после паузы, глядя куда-то вдаль. — Я всё думаю… как оно будет. — Что — «оно»? — Тихая жизнь. Ферма. Куры, коровы, запах свежего хлеба. Ты в лёгком платье, я — с лопатой, — он усмехнулся. — Ты серьёзно представляешь себя с лопатой? — слабо улыбнулась Одри. — Тебе же не хватит терпения даже на грядку. — Хватит, — сказал он, задумчиво глядя на проходящую девушку. — Ради кукурузы и картошки я готов на многое. На мгновение её глаза наполнились тем самым теплом, которого не бывает у людей, привыкших жить среди холода и опасности. Одри провела пальцами по его руке, осторожно. — А если прошлое догонит? — Убежим снова. Не впервой. Она вздохнула, но на губах появилась лёгкая улыбка. Снаружи волны лениво разбивались о борта. Паром покачивался, и каждый его вздох, каждый металлический скрип казался напоминанием: впереди — новая жизнь, но Чикаго всё ещё держит их за тени. Малек крепче обнял её, чувствуя, как её дыхание стало ровнее. Вода за окном сверкала так, будто само небо благословляло их побег. — Ты так и не сказал, куда мы направляемся. Она говорила тихо, но в голосе звучала та знакомая нота — настороженность, смешанная с любопытством. Её взгляд всё ещё был устремлён в окно, где голубоватые волны расступались перед паромом, а свет отражался, будто сотни крошечных зеркал, бьющих в глаза. Малек откинулся на спинку скамьи. От движения в плече снова кольнуло, но он не подал виду, только сжал челюсти: — Это будет сюрприз. — Сюрприз, — повторила Одри, словно пробуя слово на вкус. Она обернулась к нему, подняла бровь. — После всего, что случилось, ты всё ещё веришь, что я люблю сюрпризы? — Некоторые вещи не меняются. — Ошибаешься, — спокойно сказала она, поправляя прядь, сбившуюся на лбу. — Теперь я люблю только прямолинейность. Без фокусов, без загадок. Он посмотрел на неё с теплом, но в глазах мелькнуло то самое старое, мафиозное — осторожное, расчетливое выражение, когда каждое слово на вес золота. — Иногда лучше не знать, куда идёшь. Будет не так страшно. — Или ты просто не хочешь, чтобы я знала, — ответила она. — Опять. Он не ответил. Только чуть приподнял уголок губ, глядя куда-то за её плечо. Девушка поняла, что ответа не будет. Сделала вид, что смирилась, хотя внутри всё кипело. Ей хотелось ясности, простых вещей. А он всё ещё говорил намёками. — А что с остальными? Что-то известно? Куда делся Дамиан? Имя прозвучало как эхо старой жизни. Малек медленно повернул голову к ней, серые глаза на мгновение стали холодными, как само озеро за окном. Он молчал несколько секунд, а потом едва заметно покачал головой. — Нет, — коротко сказал он. — Совсем ничего? — не унималась она. — Он ведь был с нами. Он же… Она нахмурилась, но не успела ничего добавить, Малек наклонился ближе, понизив голос: — Ты разве забыла, какой я ревнивый? — произнёс он тихо, почти шутливо, но в глазах не было лёгкости. — Хватит о нём думать. Её дыхание сбилось. Она не знала, то ли он шутит, то ли предупреждает. — Малек… — начала она, но он не дал договорить. — Всё, что было, остаётся в Чикаго. Мы мчимся вперёд. И я не позволю, чтобы кто-то из прошлого шёл с нами в будущее. Ни Дамиан, ни Тони, ни Баарон. Никто. Он говорил спокойно, почти ласково, но в этом спокойствии чувствовалось что-то твёрдое, незыблемое, та самая сила, за которую его уважали и боялись. Одри отвернулась к окну, смотрела, не мигая. Сзади послышался звон стаканов — матрос у стойки разливал кофе, запахло жжёным зерном. Малек молча достал сигарету, прикурил, выпустил дым, наблюдая, как он смешивается с солнечными лучами.

***

Дом стоял на краю поля, где ветер шептал в кукурузных стеблях, а запах свежего хлеба смешивался с пылью и солнцем. На кухне было светло: солнечные лучи проходили через вышитые занавески с кукурузками, играли на старой плите и на мисках, оставленных после завтрака. Одри, засучив рукава, достала из духовки противень — горячий хлеб, золотистый, с треснувшей коркой, благоухал на весь дом. Она схватила противень полотенцем, но жар пробился сквозь ткань. — Ах ты чёрт… — выругалась она тихо, облизнула обожжённый палец. Смех вырвался сам собой — тихий, домашний, совсем не тот, что звучал в подвалах Чикаго, когда выстрел стоил жизни. Она отодвинула штору и выглянула во двор. За окном свет, зелень и мир. Малек, в льняной рубашке с закатанными рукавами, подстригал куст у забора. Двигался медленно, осторожно: рука всё ещё слабо слушалась, но пальцы могли сгибаться. Он работал с упрямством человека, который никогда не сдаётся. — Хлеб для тебя готов, милый, — сказала она себе под нос, глядя на него. Улыбнулась. Он, конечно, не слышал, но она всё равно сказала. Она приоткрыла форточку и крикнула: — Обедать через пять минут! — голос её разнёсся по двору, сливаясь с криками птиц и шелестом листвы. Одри поставила хлеб на разделочную доску, взяла нож с зубчиками. Корка хрустнула, и на лезвии остались мягкие крошки. Запах тёплого теста, дрожжей, муки наполнил комнату. На секунду ей показалось, что счастье пахнет именно так — хлебом и немного парфюмом мужа, возвращающегося с улицы. Послышались шаги на веранде. Голос Малека — чуть ниже, с хрипотцой, но всё тот же уверенный тон: — Бегом мыть руки, слышали? После улицы — сразу к раковине! Дверь распахнулась. Малек вошёл, опёрся плечом о косяк. Его глаза блеснули от света, волосы взъерошены, но в улыбке та же уверенность, смесь мягкости и стального характера. Одри обернулась, держа нож. — А ты сам-то помыл руки, мистер порядок? Он хмыкнул, усмехаясь. — Вот чёрт… — сказал, глядя на свои ладони. — Меня раскусили. На кухню вбежали двое мальчишек: старший — Давид, уже высокий, с копной тёмных волос, и младший, Рафаил, совсем ещё шустрый, со взглядом, каким Малек когда-то смотрел на улицы Чикаго — живым, настороженным. Они промчались мимо отца, едва не сбив его. — Эй, потише! — сказал Малек, приподняв бровь. — Мы спешим, пап! — отозвался Давид, усаживаясь за стол. — А то мама опять скажет, что хлеб остынет. — И чуть отца не сбили, — сказала Одри, улыбаясь. — Он не давал мне секатор, — быстро наябедничал Давид, тыча пальцем в отца. Младший, Рафаил, подражая брату, повторил: — Он не давал сека… секта… сектатор. Малек подошёл к раковине, открыл кран. Холодная вода ударила в ладони, он потер руки, глядя в окно. — Знаете, что я вам скажу? — произнёс он, не оборачиваясь. — Давид в прошлый раз чуть не отрезал пальцы Рафаилу. А запасных детей у меня нет. — Это неправда! — возмутился старший. — Он сам полез! Рафаил нахмурился. — Я просто хотел подержать! — Хватит, — сказала Одри, разрезая второй кусок хлеба. — Садитесь уже. И без споров за столом. Давид сложил руки на груди, надул губы. Малек, вытирая руки, сел напротив, глядя на жену. В её движениях была уверенность, лёгкость, та, что приходит к женщине, обживающей своё счастье. Он протянул руку, взял кусок хлеба. — Так пахнет рай, если он существует. — А я думала, твой рай пахнет виски и сигарами, — с усмешкой ответила Одри. Он взглянул на неё поверх хлеба. — Эх ты, обезьянка. Теперь мой рай пахнет тобой и вот этим, — он кивнул на противень. Дети прыснули от смеха, Одри покраснела и притворно вздохнула. — Вот так и живём, — сказала она. — Папа романтик, мама повариха, а сыновья вечно голодные. Малек наклонился, потрепал Рафаила по волосам. — Эй, не обижай повариху. Без неё нас бы уже не было. Померли бы с голоду. Он улыбнулся, но в его взгляде промелькнула тень, короткая, как вспышка. Малек иногда ловил себя на том, что всё это слишком тихо. Слишком мирно. Словно жизнь просто затаилась, чтобы напомнить о себе позже. Он встряхнул головой, отгоняя мысль. Сейчас был только хлеб, солнце, детский смех и глаза Одри — самые родные. Солнце заливало двор мягким янтарным светом. Дом после обеда погрузился в ленивое, уютное безмолвие. На кухне остался запах хлеба и слабый след табака — Малек, как всегда, не удержался и закурил после еды. Дверь хлопнула — мальчишки выскочили на улицу, топая по деревянному настилу веранды. Смех быстро растаял в саду. Одри вытирала стол, когда Малек подошёл ближе, положил руку ей на талию. Его пальцы, немного грубые, коснулись ткани платья. — Иди со мной, — тихо сказал он. — Хочу тебе кое-что показать. В его голосе не было тревоги, но что-то в интонации заставило Одри насторожиться. Она сняла фартук и последовала за ним. На веранде на перилах лежал конверт — бежевый, с чуть пожелтевшими краями, на котором ветер играл уголком бумаги. Одри улыбнулась, прищурившись от солнца: — Снова от Давида? Малек покачал головой, взгляд его был задумчив. — Нет. Сама посмотри. Он передал ей конверт. Почерк был узнаваем, аккуратные округлые буквы, немного старомодные. — Фелония… — прошептала Одри, будто имя само по себе было из другой эпохи. Она осторожно раскрыла письмо. Почерк был тот же уверенный, чёткий, и строки будто оживали под её взглядом. Малек молчал, закуривая новую сигарету. Сел в плетёное кресло, облокотился о спинку, глядя на то, как дым стелется в золотом свете. Одри читала долго. Губы её шевелились беззвучно, глаза бегали по строчкам. То улыбка появлялась, то тень грусти. К концу письма она замерла, чуть приоткрыв рот, и медленно перевела взгляд на Малека. — Ты уже читал? — спросила девушка. Он кивнул. — И испытал те же эмоции, что и ты сейчас. Она всё ещё не верила. — Фелония… выходит замуж… за Дамиана? — голос её дрогнул, то ли от удивления, то ли от смеха. — Вот это поворот! Малек ухмыльнулся, стряхивая пепел. — Ага. Эти двое… если кто и может свести друг друга с ума — так это они. — Или убить, — добавила Одри, смеясь. Он кивнул. — Но, видимо, нашли способ мирно сосуществовать. Чудеса случаются, мартышка. Одри, всё ещё улыбаясь, подошла к мужчине ближе, нагнулась и поцеловала его в нос, а потом в губы. Тёплые, чуть горьковатые от табака, они всё так же имели вкус уверенности и опасности. — Это за то, что ты не перестаёшь удивлять, — сказала она. — А если я попрошу больше? — он приподнял бровь, чуть откинувшись в кресле. — Тогда придётся заслужить, — шепнула она, садясь к нему на колени. Малек тихо рассмеялся, провёл пальцем по её щеке. — Споёшь сегодня для меня? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. Одри запустила пальцы в его волосы. — Если заслужишь. — Значит, мне придётся очень постараться, — сказал он, притягивая её ближе. Молчание между ними длилось мгновение. Девушка провела рукой по его груди, задумчиво сказала: — Знаешь, иногда я думаю… если бы тогда, я не спела в бане, где была Фелония, — ничего бы этого не было. Мы бы никогда не встретились. Малек прищурился, глядя на неё с лёгкой улыбкой. — О, я бы нашёл способ. Может, ограбил бы тебя, чисто ради интереса. Или стал бы завсегдатаем в ресторане где ты крутила сковороды. — Тогда я бы даже не посмотрела в твою сторону, — сказала она. — Слишком заносчивый. И до безумия невыносимый. Одри щёлкнула его по носу, как наглого кота. — Вот так, мистер всесильный… Иногда даже мафия должна знать своё место. Он сжал её бедро, чуть ближе прижимая к себе. — Я ведь всегда получаю то, чего хочу. — Да, только теперь ты хочешь тишины, а не власти. Ветер принес запах кукурузных листьев, а издалека доносился детский смех. Одри положила голову ему на плечо, слушая, как стучит его сердце — ровно, спокойно, с едва заметной хрипотцой дыхания. — Малек… — тихо сказала она. — А ты скучаешь по тому, что было? Он выдохнул дым, долго смотрел на горизонт и только потом ответил…